Хозяйка усадьбы. Второй шанс от судьбы

Аромат свежего хлеба и утреннего кофе смешивается в солнечной столовой. Мои пальцы привычно обхватывают тяжёлый серебряный кувшинчик, и я аккуратно подливаю Люцию в чашку густые, душистые сливки, именно такие, как он любит. Пять лет брака вписали этот жест в мою привычку, сделали его частью утра, знаком чего-то незыблемого, постоянного.

Люций, не отрываясь от своих бесконечных бумаг, протягивает руку не глядя. Его движения всегда точны, лишены суеты. Такой он и есть — человек из железа и расчёта. Я когда-то думала, что ему не хватает мягкости и нежности, но потом приняла его и таким, это его сильная сторона, нельзя от такого отказываться.

— Погода сегодня обещает быть ясной, — тихо говорю я, просто чтобы сказать что-то, чтобы заполнить тишину, которую он так любит. — Может, съездим на прогулку к озеру, покормим лебедей?

Он отпивает глоток кофе, ставит фарфоровую чашку на блюдце, и это звяканье кажется неестественно громким. Мой любимый, вечно суровый и не позволяющий себе ни капли нежности муж откладывает бумаги в сторону, и его взгляд, тяжёлый и холодный, наконец-то останавливается на мне.

— Фаина, наш брак расторгнут. С сегодняшнего дня.

Тишина обрушивается на мою голову и густым холодным ощущением растекается по телу. Не просто отсутствие звука, а нечто плотное, звенящее, заполняющее уши ватой. Я застываю, и кувшин со сливками замирает в моей руке, будто врос в ладонь. Мой мозг отказывается собирать эти слова в осмысленную фразу. Они прозвучали так же буднично, как «к обеду подадут ростбиф».

— Что ты сказал? — это единственное, что я могу произнести. 

Рот открывается сам по себе, а в горле застревает ком: горячий, колючий ком из возмущения, ужаса и полного непонимания. Я просто не могу в это поверить.

— Ты слышала меня, — его голос даже не дрогнул, в нём только звенящая сталь. — Ты за пять лет брака не смогла родить мне сына. Наследника. Посему ты мне больше не нужна.

Каждое слово как удар хлыстом по лицу. 

«Не смогла». 

«Не нужна». 

Я смотрю на это знакомое, некогда любимое лицо и вижу маску абсолютно чужого, жестокого человека. Все эти годы он ждал от меня одного… а я ведь старалась, пила горькие микстуры, слушала советы знахарок и шептала молитвы. А теперь на мне крест, как на сломанной игрушке.

— Люций… но мы… можно ведь попробовать ещё… — бессмысленно лепечу я, и тут же чувствую, как по щекам ползут предательские горячие слёзы, ненавижу себя за эту слабость.

— Нет. Я уже всё решил. Бумаги оформлены, свиток, освобождающий тебя от супружеских обязанностей, привезёт посыльный. Пока просто можешь верить моему слову. Чего замерла? — он резко обрывает, и в его глазах вспыхивает раздражение, Люций видит мою растерянность, боль, и, кажется, это доставляет ему удовольствие, укрепляя в своей правоте. — Иди вещи собирай. У тебя есть два часа.

И в этот момент в столовую, словно сойдя с обложки модного журнала, входит она. Алисия. Дочь купца первой гильдии, юная, румяная, в дорогом парчовом платье, которое обтягивает её уже заметно округлившийся живот. Она улыбается, и взглядом скользит по мне, по моему побледневшему лицу, с лёгким, почти незаметным презрением, прежде чем устремиться к Люцию.

— Люций, дорогой, я не помешала? — её голосок, сладкий и звонкий, режет слух, она подходит к нему, обвивает его руку своими и нежно прижимается щекой к его плечу. — Малыш сегодня так сильно пинается, будто торопится увидеть своего могучего папеньку.

И Люций… Люций, который никогда не позволял себе при слугах и при мне подобных нежностей, снисходительно улыбается и кладёт свою широкую ладонь поверх её руки на округлом животе.

— Нисколько не помешала, любовь моя. Я всегда рад тебя видеть.

Стою, словно вкопанная в пол и смотрю на эту картину: мой муж, чужая беременная девушка, моё публичное унижение… Все пазлы с торжественным грохотом складываются в единую, чудовищную картину. Он не просто выгоняет меня. Он заранее нашёл мне замену. Плодовитая, молодая, с богатым приданым. Идеальный вариант.

Возмущение, наконец, прорывается сквозь шок, но выливается не в крик, а в ледяной, тихий вопрос, который я едва узнаю как свой собственный:

— И куда же я должна уехать?

Люций, не отрывая взгляда от сияющей Алисии, кивает головой в сторону окна.

— В ту лачугу, что тебе от тётки осталась. На краю королевства. Там и осядешь. Ключ у управляющего.

«Лебединая Гавань». 

Заброшенная усадьба, о которой все давно забыли. Моё единственное имущество, которое он по какой-то причине не удосужился присвоить. Моя тюрьма. И теперь моя ссылка.

Алисия улыбается мне, и в этой улыбке столько ядовитого торжества, что меня передёргивает.

— Не переживай, Фаина, я позабочусь о твоих розах в саду. И о Люции, конечно. Если хочешь, мы даже приедем к тебе в гости, как только родится наш первенец, — она звонко смеётся, чётко и однозначно намекая на то, что я здесь больше никому не нужна.

— Даже не думай об этом, — злобно шепчу я.

Больше не слышу ни её сладкий голос, ни его тяжёлое молчание. Я медленно поворачиваюсь и выхожу из столовой. Моя спина неестественно прямая, а внутри всё дрожит и рушится, словно карточный домик. 

Пять лет жизни. Пять лет любви, заботы и глупых надежд оказались пылью, которую просто смахнули со стола, освобождая место для новой, настоящей хозяйки.

Я поднимаюсь по лестнице в свою, уже бывшую, опочивальню. Дверь закрывается за мной с тихим, но окончательным щелчком, отрезая меня от того мира, который я знала. И только сейчас я позволяю себе опуститься на колени перед супружеским ложем, схватить в охапку бордовое бархатное покрывало и, прижав его к лицу, беззвучно зарыдать от обиды, злости и непередаваемого чувства ярости, что поселяется в моём сердце.

Сколько я так плачу, я не знаю. Я не ощущаю времени. Из состояния оторванности от мира меня выдёргивает громкий окрик Люция с лестницы:

— Фаина, извозчик уже ждёт тебя. Тащи свои чемоданы и убирайся туда, где ты никому не будешь мешать своей бесполезностью.

Его слова подстёгивают, как удар кнута. Я действую на автомате, почти не глядя. Выгребаю платья, тёплую шерстяную шаль, которую вязала долгими зимними вечерами, добротные сапоги. Рука сама тянется к нескольким книгам в потрёпанных переплётах: старому сборнику стихов и трактату о садоводстве. Последняя связь с миром знаний, с миром, где я была не просто инкубатором, от которого ждали потомства, а перспективной ученицей академии.

На самом дне сундука, в углу, за катушками ниток, мои пальцы нащупывают маленький, твёрдый сверток. Я достаю его. Это простой льняной кошелёчек, туго набитый. Развязываю шнурок. Внутри пара десятков золотых монет. Моя «тайная» заначка. Я откладывала их понемногу все эти годы, на «всякий случай». Смешная, детская предосторожность. Теперь это — всё моё состояние. Всё, что у меня есть в этом мире.

Я закидываю кошелёк с монетами в самый низ сумки, сверху книги. На книги шаль и подтыкаю с краёв, чтобы ничего не выпало.

Сундук пуст. Моя жизнь с Люцием уместилась в одну дорожную сумку и два чемодана. Я спускаюсь по лестнице одна, волоча свою ношу. Никто не предлагает помощи. Слуги прячут глаза, увидев меня. Они уже знают, кто в доме хозяин.

Во дворе, у ворот, дожидается старая, видавшая виды телега, запряжённая одной тощей клячей. Извозчик, угрюмый бородач, нехотя слезает с облучка и помогает вскинуть чемоданы на деревянный кузов. Они глухо стучат о дно.

Я закидываю свою сумку и собираюсь забраться вслед за ними, подтягиваясь на руках, чувствуя, как непослушные юбки мешают. И в этот момент из парадной двери выходят они.

Люций и Алисия. Рука об руку. Она сияет, прижимаясь к его плечу, а его лицо непроницаемо. Они вышли проводить меня. Насладиться зрелищем моего окончательного унижения.

Останавливаюсь, всё ещё стоя одной ногой на подножке. Сжимаю руку на шершавом дереве борта так, что суставы белеют.

Люций подходит чуть ближе. Его взгляд скользит по моим скромным пожиткам, по моему лицу, и в его глазах я читаю не ненависть, а холодное раздражение.

— Надеюсь, ты не посмеешь сюда вернуться, — говорит он сурово, тихо, но так, чтобы я услышала каждое слово.

Этой фразы, полной презрительной уверенности, что мне больше некуда деться, хватает, чтобы высушить последние слёзы. Внутри всё замерзает.

Я не смотрю на него. Не смотрю на самодовольную улыбку Алисии. Я с силой отталкиваюсь от подножки, вскарабкиваюсь на телегу и опускаюсь на жёсткую доску рядом со своими чемоданами. Спина к ним. Прямая.

— Трогайте, — говорю я извозчику, и мой голос, к моему удивлению, звучит ровно и холодно.

Извозчик что-то кричит лошади, телега со скрипом и толчком срывается с места. Я не оборачиваюсь. Я смотрю вперёд, на пыльную дорогу, убегающую из города. Я не вижу, как уменьшается вдали особняк, который был моим домом, но я чувствую на своей спине их взгляды: тяжёлый, холодный взгляд Люция и торжествующий, колючий — Алисии.

Они остаются там, в своей сытой, благополучной жизни. А я еду. В никуда. В своё «богом забытое место». И этот стук колёс по булыжнику отбивает в висках один-единственный вопрос: что же ждёт меня в конце этой дороги?

И тут ледяная дрожь пробегает по спине противными мурашками, в ушах отчетливо звучит незнакомый низкий голос: «Наконец-то, хозяйка. Мы ждали тебя так долго».

Встряхиваю головой, словно пытаясь выбросить из ушей навязчивый шёпот. Бред. Привидится же такое, но ледяные мурашки ещё долго бегут по спине. Голос звучал так явственно, так… настояще.

Телега подпрыгивает на очередной колдобине, и каждый толчок отдаётся в моём измождённом теле тупой болью, будто вытряхивая из памяти последние осколки того, что я когда-то называла жизнью. Дорога тянется бесконечно, уводя всё дальше от позора и боли. Пейзаж тоже меняется: на смену ухоженным поместьям приходят редкие, бедные деревеньки, а потом и вовсе начинаются бескрайние поля, сменяющиеся густыми, тёмными лесами.

И в этом однообразном ритме стука колёс ум наконец-то отпускает оцепенение и начинает работать. По кусочкам, как страшную мозаику, я складываю картину наших с Люцием отношений.

Было спокойно? Да. Но это было спокойствие чиновничьей конторы, где всё расписано по расписанию и нет места живому дыханию. 

Предсказуемо? Тоже да. Мы жили, как два механизма в исправно тикающих часах, где моей ролью было красиво украшать циферблат и… заводить следующий виток. Наследника.

И сейчас, когда боль расставания с прежней жизнью медленно отступает, давая место трезвому, пусть и горькому, взгляду, я с ужасом осознаю: за все пять лет совместной жизни у нас не было ни единого разговора по душам. Ни одной сумасшедшей, спонтанной прогулки под дождём. Ни одного момента, когда бы он посмотрел на меня не как на функциональную часть своего домохозяйства, а как на женщину, чью душу можно захотеть узнать.

В наших отношениях не было любви. Я сама её себе придумала, но по факту мы всё время жили чужими людьми.

Зачем я так долго терпела? — этот вопрос обжигает меня изнутри внезапной яростью. Но ответ приходит сразу же, горький и неоспоримый. А куда бы я ушла? В нашем мире развод — клеймо позора, и почти всегда по инициативе мужчины. Женщина, посмевшая уйти от супруга, сама становилась изгоем. Я терпела, потому что надеялась. Потому что верила, что однажды лёд в его глазах растает. Потому что боялась всеобщего осуждения и пустоты за спиной.

А ещё… я хотела ребёнка. Не просто наследника для Люция, а сына или дочку для себя. Маленькое, тёплое чудо, которое я бы любила безмерно, чьи шаги наполнили бы наш огромный, холодный дом радостью. Но боги оказались глухи к моим мольбам. Они не послали мне этого утешения.

К вечеру дорога окончательно вытрясает из меня все силы. Каждый сустав ноет от тряски на этой твёрдой деревянной лавке. Когда телега наконец останавливается, я почти не чувствовала ног, физически ощущая, как из меня выжали все соки — не только физические, но и душевные.

— Приехали, — сипло бросает извозчик, останавливая повозку.

Я поднимаю голову. И замираю.

Передо мной не лачуга, как я ожидала, а… руины былого величия. Сквозь буйные заросли колючей ежевики и бурьяна в рост человека проглядывают очертания некогда прекрасного двухэтажного дома с резными ставнями, теперь покосившимися и почерневшими от времени. Крыша кое-где провалилась, а по стенам ползёт плющ, цепкий и безразличный. Воздух густой, пахнет сырой землёй, прелыми листьями и тишиной. Гробовой тишиной.

Моё сердце сжимается в комок. Становится очень страшно. Я рассчитывала на маленький домик, который уберу, обустрою и буду там коротать свои оставшиеся дни. Но маленький домик оказался настоящей усадьбой, и навести порядок в таком помещении будет гораздо сложнее и энергозатратнее. Ну что ж...

Извозчик, не глядя на меня, сгружает мои чемоданы прямо на мокрую от росы землю.

— Обратно не повезу, — хрипит он. — Лошадь не вывезет. Удачи, госпожа.

Он разворачивает телегу и быстро уезжает, оставляя меня одну перед этим молчаливым, поглощённым природой особняком. Я стою посреди забытой богом дороги, и меня накрывает волна такого одиночества, от которой перехватывает дыхание. Я действительно никому не нужна. Здесь, на краю света, я могу сгнить, и никто даже не заметит.

Из зарослей смородины доносится шорох. Я вздрагиваю. Сквозь резные зелёные листья на меня смотрит пара умных, тёмных глаз. Затем показывается мордочка маленькой, невероятно белой козочки. Она стоит, не боится, и внимательно, с безмолвным вопросом, изучает меня.

«Хоть одна живая душа», — думаю я, и в горле снова встаёт ком. Но на этот раз не от слёз. Это щемящее чувство чего-то родного, одинокого и цепляющегося за жизнь.

Козочка делает шаг вперёд и тихо, блея, тыкается тёплым носом в мою ладонь. Её шерсть колючая и мягкая одновременно. И в этом простом жесте, в этом доверии чужого существа, во мне что-то переворачивается.

Я поднимаю голову и снова смотрю на усадьбу. Да, это руины. Да, это заброшенность. Но это — моё. Мои руины. Моя заброшенность. Никто не придёт сюда, чтобы унизить меня. Никто не будет стоять за спиной и требовать наследника.

Я глубже закутываюсь в свою старую шаль, подхватываю чемоданы и делаю первый шаг вперёд, продираясь сквозь колючие ветви навстречу своему новому дому. Белая козочка бежит рядом, как верный провожатый.

Пусть это «богом забытое место». Теперь я здесь живу, и я не позволю ему, и себе, окончательно сгинуть.

Протягиваю руку, чтобы отодвинуть очередную колючую ветвь, и мои пальцы касаются прохладной, шершавой поверхности старого камня фундамента. И в этот миг сквозь усталость и отчаяние в моём сознании, ясно и неоспоримо, вновь возникает тот самый низкий голос, но на этот раз в нём звучит не ожидание, а тихая, вселяющая силу уверенность:

«Дом чувствует тебя, Хозяйка. Пора просыпаться».

Я подхожу к крыльцу. Дверь передо мной массивная, из тёмного, почти чёрного дуба, вся в паутине и трещинах. Приглядываюсь — ни навесного замка, ни засова. Ничего, что мешало бы ей открыться.

— Ну что же, — вздыхаю я и берусь за старую железную ручку. 

Тяну на себя. Дверь не поддаётся. Пытаюсь толкнуть. Никакого результата. Дерево будто намертво срослось с косяком.

— Видимо, перекосило от старости и сырости, — говорю я белой козочке, которая терпеливо наблюдает за моими бесплодными попытками, с безнадёгой пинаю дверь мыском уже порядком потрёпанной дорожной туфли. Больно. Глупо.

Ставлю чемоданы на крыльцо и опускаюсь на ступеньку. Что же делать? Силы на исходе, ночь приближается, а внутри, наверное, холодно и сыро, как в склепе. Отчаяние снова подбирается к горлу.

В этот момент козочка подходит и тыкается тёплой, бархатистой мордочкой мне в руки. Я на автомате начинаю её гладить по твёрдой головке между рожками. Она ждёт минуту, затем отходит на шаг и снова тыкается, настойчиво, будто пытается отвлечь меня от грустных мыслей.

Поднимаю на неё взгляд. Животное смотрит на меня своими умными, почти человеческими глазами, а потом поворачивает голову к двери, словно указывая.

— Что? — спрашиваю я вслух. — Ты хочешь, чтобы я снова попробовала? Это же бесполезно.

Но козочка упрямо смотрит то на меня, то на дверь. В её поведении столько осмысленности, что во мне просыпается любопытство, и я отгоняя усталость снова встаю на ноги.

— Ладно, ладно. Что ты хочешь, чтобы я сделала? 

Подхожу к двери вплотную, как она. Ощупываю шершавое, состаренное временем полотно, провожу пальцами по косякам. Ищу скрытый засов, кнопку, хоть что-то. Но дерево гладкое, без единой щели или выступа. Ничего.

Коза стоит рядом и смотрит на дверь с таким видом, будто ждёт, когда же я, наконец, соображу, что делать. Она просто уставилась на неё, не двигаясь.

— Брать пример с тебя, что ли? — бормочу я и тоже упираюсь взглядом в тёмную древесину. 

Смотрю прямо перед собой, концентрируюсь, пытаюсь силой мысли сдвинуть эту дубовую громадину. Чувствую себя полной дурой, которая гипнотизирует кусок дерева, но нужно же хоть что-то делать.

Так проходит пара минут. В ушах шумит от напряжения и тишины. Я уже готова сдаться, как вдруг...

Всё моё существо пронизывает не звук, а ощущение. Чёткий, беззвучный, но ясный до боли вопрос, рождающийся не снаружи, а изнутри, прямо в сознании:

«КТО?»

Он вибрирует в каменных стенах, в застывшем воздухе, в самом сердце старого дома. Это не голос извне. Это сам дом спрашивает. И ждёт от меня ответа.

Я отскакиваю от двери, как ошпаренная, сердце выпрыгивает из груди и грохочет где-то в горле. По спине бегут ледяные мурашки. Я дико оглядываюсь по сторонам, вглядываюсь в сумеречные заросли — ни души. Только ветер шелестит сухими стеблями бурьяна.

Дверь с тихим скрипом поддаётся моему лёгкому толчку. Я переступаю порог, и воздух ударяет мне в лицо: густой, спёртый, пахнущий пылью, забвением и старой древесиной. Я останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Прямо передо мной — просторный холл с высоким, тёмным от времени потолком, от которого спускается массивная, вся в паутине, люстра. По обе стороны от входа две широкие лестницы с резными перилами ведут на второй этаж. Ступени покрыты когда-то богатыми ковровыми дорожками, но теперь их узор почти неразличим под толстым серым слоем пыли. Сколько комнат наверху, я с ходу не могу разобрать.

На первом этаже слева зияет дверным проёмом столовая. За ней угадывается что-то похожее на кухню. Справа уходит вглубь дома коридор с несколькими закрытыми дверями.

«Интересно, что здесь было...» — тихо думаю я, медленно поворачиваясь на месте. Если столько комнат, значит, тётя явно была не бедной. Я почти её не помню — лишь смутный образ строгой женщины в тёмном платье, приезжала она к нам редко, а к себе в гости не звала. Это наследство досталось мне лишь потому, что тётя была бездетной, а её сестра, моя мама, давно умерла. Если верить памяти и этому слою пыли на всех поверхностях, здесь лет пять точно никого не было.

Так, с чего начать? Сначала лучше поискать воду. Без неё всё бессмысленно.

Я осторожно иду в сторону кухни, стараясь не поднимать пыльных вихрей. Прохожу мимо столовой с огромным овальным столом, бывшим когда-то белоснежным, вокруг стола застыли, как призраки, высокие стулья с бархатной обивкой бардового цвета. На стенах висят картины в рамах, но сюжеты скрыты под серыми саванами всё той же вездесущей пыли. Портьеры у окон тяжёлые, бархатные, и трогать их сейчас даже не хочется, потом всё это нужно будет снимать и выбивать на улице.

За столовой, как я и предполагала, находится кухня. Она большая, с массивной плитой и множеством рабочих поверхностей. В буфетах за мутными стёклами белеет посуда, на нижних полках я различаю очертания чугунных кастрюль и медных ковшиков.

Белая козочка неотступно следует за мной, её копытца тихо цокают по каменным плиткам пола. И вдруг она обходит меня и направляется к небольшому, неприметному шкафчику в дальнем углу кухни. Она останавливается перед ним, тычет мордочкой в деревянную дверцу и принимается блеять — настойчиво, почти требовательно.

— Что там? — подхожу я ближе.

Протягиваю руку и осторожно открываю дверцу шкафчика. Внутри не полки, а... странная конструкция. Медная труба с краном, а под ним — глубокий каменный слив, вделанный прямо в стену.

Сердце замирает от догадки. Я с силой проворачиваю заржавевший маховик крана. Он издаёт пронзительный скрип, из трубы вырывается ржавый воздух, и вдруг... с бульканьем и шипением хлещет чистейшая, ледяная вода.

От радости у меня перехватывает дыхание. Вода! Вообще, никуда идти не нужно! Я снова открываю кран, подставляю ладони под ледяные струи и с наслаждением умываюсь, смывая с лица дорожную пыль и следы слёз. Набрав ещё немного в сложенные лодочкой ладони, осторожно пробую. Вода чистейшая, с едва уловимым привкусом родниковой прохлады.

— Спасибо тебе, — искренне говорю я козочке, которая, кажется, довольна и доверчиво подставляет мне свой лоб для поглаживаний.

Энтузиазм подпитывает меня. Я закрываю кран и продолжаю осмотр. В углу обнаруживаю массивный каменный ящик с тяжёлой крышкой. С трудом открываю её. Внутри прохладный, пахнущий сыростью, временем и чем-то явно испорченным воздух. Это похоже старинный холодильник. На его дне лежит что-то тёмное и сморщенное. Присматриваюсь и с содроганием отшатываюсь — это испорченная временем тушка маленькой птички, возможно, перепёлки. Да, придётся вычищать в первую очередь.

Потом мой взгляд падает на небольшую, неприметную выемку в стене, похожую на узкую шахту, уходящую куда-то наверх. Рядом — колесо с ручкой, похожее на ворот колодца. Любопытство берёт верх. Я с усилием берусь за ручку и начинаю крутить.

Механизм скрипит и протестует, но поддаётся. В глубине шахты слышится скрежет, и что-то тяжёлое начинает медленно ползти вниз. Я кручу быстрее, сердце замирает в предвкушении. Что это может быть? Секретная комната? Клад?

Наконец, в проёме появляется деревянная платформа. На ней стоит старая плетёная корзина, доверху набитая какими-то тряпками. Всё. Разочарование тяжёлым камнем падает на меня. Просто старый лифт для белья. Никакой магии.

Я с обидой пинаю колесо. И в этот самый момент тряпки в корзине шевелятся. Сначала едва заметно, потом сильнее. Я замираю, не веря своим глазам. Из-под груды пыльного тряпья появляется... что-то. Непонятное, тёмное, живое. Оно медленно, почти нехотя, вытягивается, и из глубины корзины на меня устремляется пристальный, осмысленный взгляд двух горящих в полумраке точек. Они светятся не зелёным, как у кошки, а каким-то странным, почти фиолетовым светом.

Я застываю на месте, не в силах пошевелиться. Козочка позади меня тихо и тревожно блеет. Существо в корзине не издаёт ни звука. Оно просто смотрит на меня, и в его безмолвном взгляде читается не угроза, а... бесконечная усталость и безмерная древность. И вопрос. Всё тот же вопрос, что задавал мне дом.

Кто ты?

___________________________

Дорогие мои, рекомендую вам шикарную историю от Кайры Лайт

❤️ Интригующая история ❤️ Единственный способ выжить, сбежав от мужа-мага, — найти покровителя сильнее. Сильнее, злее и безжалостнее. Именно поэтому я целенаправленно шла на верную смерть — в самое сердце Запретных Земель, туда, где, по легендам, обитал последний дракон. Мой муж Лорд Виктор разорвёт меня на части за поданное прошение о разводе. Дракон, возможно, сожжёт за одно лишь моё присутствие. Но между смертью от огня и гибелью от рук человека, который клялся меня беречь, я выбрала огонь.

Я замираю, не в силах оторвать взгляд от этого существа. Оно размером с крупного кота, покрыто мелкими, похожими на бархатную пыль, чешуйками дымчато-серого цвета. Длинный хвост обвивает его лапы, а на спине я отчётливо вижу две маленькие, ещё не до конца сформированные складки-крылышки. Но больше всего поражают глаза — большие, миндалевидные, с вертикальными зрачками, светящиеся изнутри тем самым таинственным фиолетовым светом.

И вдруг, как озарение, в памяти всплывают старые книжные иллюстрации и рассказы странников. Это же... дракон. Настоящий, живой дракончик. Пусть и крошечный.

Сердце замирает от противоречивых чувств. Я слышала о таких. Знаю, что они обитают в диких землях, за горными хребтами, что именно с ними когда-то воевали люди за эти территории. Говорили, наш первый правитель, лорд Вальтер, много поколений назад, изгнал их кланы за пределы королевства именно за их несносный, властный характер и жажду подчинять себе всех и вся. С тех пор драконы стали легендой, страшной сказкой для непослушных детей.

И вдруг один из них... здесь. В моём доме. Малыш. Как он сюда попал? Что ему нужно? В приграничье, если верить слухам, драконы до сих пор правят людьми, держа целые деревни в страхе и повиновении. Откуда же здесь этот кроха, один, в корзине с тряпками?

Мы молча смотрим друг на друга. Его фиолетовые зрачки сужаются, изучая меня. Я не чувствую исходящей от него угрозы, скорее — настороженное любопытство и, возможно, ту самую усталость, что я заметила вначале. Он кажется... беспомощным.

— Привет, — осторожно, почти шёпотом, говорю я, боясь спугнуть.

Дракончик наклоняет голову набок, словно прислушиваясь к звуку моего голоса. Он медленно, неуверенно делает шаг вперёд по тряпкам, и я замечаю, что одна из его задних лапок подволакивается, будто повреждена.

— Ты... ты потерялся? — задаю я следующий, уже более уверенный вопрос. — Или тебя сюда кто-то принёс?

В ответ он лишь тихо шипит, но это не звук агрессии, а скорее слабое, сиплое жалование. Он выглядит исхудавшим и очень одиноким. И в этот момент все сказки о злых драконах меркнут перед реальностью — передо мной голодный, испуганный ребёнок, случайно забредший в моё убежище.

— Тебе помочь? — тихо спрашиваю я, больше себя, чем его.

Медленно, плавно, чтобы не спугнуть, я отступаю к буфету. Стекло мутное, но за ним угадываются очертания посуды. Дверца со скрипом поддаётся, и я нахожу простую глиняную миску, толстостенную и прочную. Козочка наблюдает за мной, коротко и тревожно блея, переступая с ноги на ногу.

— Всё хорошо, — успокаиваю я её, хотя сама не до конца в этом уверена.

Подхожу к крану, снова со скрипом открываю его. Звук бегущей воды заставляет дракончика встревоженно приподняться на передних лапках, его шея вытягивается. Я наполняю миску и также медленно, плавно ставлю её на пол на почтительном расстоянии от корзины.

— Пей, — говорю я мягко. — Это просто вода.

Он не двигается с места ещё с полминуты, его горящий взгляд переключается с меня на миску и обратно. Потом с тихим шуршанием чешуи о старые тряпки, он сползает с платформы на каменный пол. Его движение неуклюжее, он явно щадит больную лапку. Подойдя к миске, он сначала лишь осторожно тыкается в воду носом, затем пробует её на язык. И тогда, словно осознав, как сильно хочет пить, он начинает лакать, быстро-быстро, совсем как котёнок.

В этот момент козочка, поборов первоначальный страх, делает робкий шаг вперёд. Она вытягивает шею, ноздри её трепещут, пытаясь уловить новый запах.

Дракончик замирает, поднимает мордочку от миски, и его фиолетовые глаза встречаются с тёмными, умными глазами козочки. Я затаиваю дыхание, ожидая шипения, рыка. Но вместо этого он просто смотрит, с тем же самым любопытством, с каким только что разглядывал меня. Тихо щёлкает языком, словно пробуя её запах на вкус.

Я медленно опускаюсь на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. Сердце по-прежнему колотится, но уже не от страха, а от чего-то другого. От понимания. В этом заброшенном доме, на краю света, мы трое — я, изгнанная жена, белая козочка-отшельница и раненый детёныш-дракон — мы все потерянные. И, возможно, именно здесь, среди пыли и былого величия, мы сможем найти друг у друга то, чего нам так не хватало.

Козочка, ободрённая молчанием дракона, делает ещё один нерешительный шаг вперёд, протягивая мордочку, чтобы обнюхать его крылышки. И это движение, видимо, кажется, дракончику слишком внезапным.

Он резко втягивает голову в плечи, и из его глотки вырывается не громкий рёв, а короткое, но властное рычание — совсем как у раздражённого котёнка, пытающегося казаться грозным. И вместе с этим звуком из его пасти вырывается маленькое облачко искрящегося фиолетового дыма.

Дымок окутывает нос и мордочку козочки, и она с испуганным меканьем отскакивает назад. Но я смотрю не на неё. Мой взгляд прикован к полу, к тому месту, куда попало это сияющее облачко.

Фиолетовый дымок не просто создаёт иллюзию, он впитывает вековую грязь, обнажая истинную красоту плиты. Там, куда попало облачко, каменная плита будто проснулась. Исчезли пятна плесени и жира, слой пыли испарился, обнажив узорчатый мрамор цвета тёмного мёда с прожилками золота. Он засиял, как будто его только что уложили.

Мои глаза округляются от изумления. Я замираю, не в силах вымолвить ни слова. Так вот оно что. Это не просто дракон. Это... волшебный дракон.

___________________________

Дорогие мои, рекомендую вам шикарную историю от Софи Майерс

Аннотация к книге:
После развода муж сделал меня рабыней.
Я не могу сбежать, но у меня появился шанс выкупить свободу.
Я не упущу его, даже если мне придётся работать в доме генерала драконов.
На которого даже смотреть нельзя.

Я медленно протягиваю к нему руку ладонью вверх, показывая, что не опасна. Осторожно провожу пальцами по его чешуйчатой головке между крошечными рожками, и он тычется мне в ладонь, а его фиолетовые глаза прикрываются от удовольствия. Больная лапка по-прежнему поджата, но сейчас главное — установить мир. Нам здесь лучше жить дружно и не ссориться.

— Ладно, — выдыхаю я, и в голосе слышны уже не усталость, а решимость. — Перемирие заключено. Теперь война с грязью.

Я оставляю дракончика греться в его корзине и отправляюсь на поиски инвентаря. В небольшой кладовой за кухней нахожу целый арсенал: несколько метёл и груду старых, но ещё крепких тряпок. Мысли о магической уборке вертятся в голове, но я прогоняю их. Нет, не сейчас. Нельзя торопить чудо. К тому же, я до сих пор не знаю, как это сработало и какой ценой для малыша. Лучше по старинке.

Возвращаюсь и с размаху врубаюсь в наведение чистоты. Поднимаются тучи пыли. Дракончик, не оценив мою активность, фыркает и зарывается глубже в свои тряпки, оставив снаружи только кончик длинного хвоста. Козочка, постояв минут пять и поняв, что ничего интересного не происходит, разворачивается и лениво уходит во двор, жевать то, что входит в её козий рацион.

Выбранная мной работа тяжёлая и монотонная. Я сметаю пыль с пола, вытираю паутину с балок, с трудом оттираю мыльной водой (найденной в том же тайнике) один из столов. Руки ноют, спина устала. Но зато кухня уже выглядит почти обитаемой. Почти.

И тут мой организм напоминает о себе громким урчанием в животе. Скоро ночь, а я с утра ничего не ела. Съестных припасов в доме, увы, не обнаруживается. С тоской вспоминаю о каменном «холодильнике» и его неутешительном содержимом.

Выхожу на крыльцо, чтобы глотнуть свежего воздуха. И тут мой взгляд падает на буйные, колючие заросли ежевики, оплетающие старую ограду. Среди изумрудной листвы и острых шипов горят, будто маленькие чёрные угольки, спелые, крупные ягоды. Их сотни.

Сердце замирает от внезапной надежды. Я осторожно, чтобы не уколоться, пробираюсь к кустам и начинаю срывать ягоды. Они мягкие, почти чёрные, пачкают пальцы тёмно-фиолетовым соком. Аромат сладкий и терпкий. Беру глиняную миску и быстро наполняю её до краёв. Хватит на всех.

Возвращаюсь в кухню. Козочка остаётся мирно пастись за окном. А дракончик, услышав мои шаги, высовывает нос из корзины. Его ноздри трепещут, улавливая сладкий запах.

— Кушать подано, — объявляю я и ставлю миску на стол.

Я съедаю свою порцию ягод, чувствуя, как сладкий сок придаёт сил. Остальное отдаю дракончику. Он сначала осторожно обнюхивает ежевику, а потом быстрым движением языка захватывает ягоды одну за другой, чавкая, и пачкая всю мордочку в фиолетовом соке. Зрелище забавное и трогательное.

Так, с едой разобрались. Теперь — ночлег. Идти на тёмный, неисследованный второй этаж нет ни сил, ни желания. Решаю осмотреть комнаты на первом этаже.

Первая дверь в коридоре ведёт в небольшую комнату, похожую на кабинет. Вторая — в то, что, кажется, было будуаром. Здесь стоит узкая, но крепкая кровать с резным изголовьем. Открываю дверцу большого шкафа. Внутри аккуратные стопки белья. Простыни, наволочки, шерстяные одеяла. Пахнет сандалом и тишиной, но не сыростью. Спасибо тётушке за её запасливость.

Я беру самое простое одеяло и выхожу с ним на крыльцо. Хлопаю им что есть силы, пыли нет, но ткань наполняется свежестью вечернего воздуха. Возвращаюсь в комнату, зажигаю свечу в медном подсвечнике (ещё одна находка в буфете) и ставлю её на табурет рядом с кроватью.

В доме тихо. Слышно, как на кухне поскрипывает корзина, дракончик укладывается спать. За окном в сумраке бродит белая тень козочки (идти в дом на ночь она отказалась, видимо ей так привычнее).

Я скидываю потрёпанные дорожные туфли, с наслаждением вытягиваю натруженные ноги и натягиваю на себя прохладное, только что выбитое одеяло.

— Спокойной ночи, — мысленно шепчу я своему странному, новому семейству. — Спокойной ночи, дом.

Пламя свечи колышется, отбрасывая на стены танцующие тени. Они уже не кажутся мне враждебными. Они просто тени. Я закрываю глаза, погружаясь в пуховую мягкость подушки, и чувствую, как тяжёлое одеяло усталости накрывает меня с головой.

И тогда, на самой грани сна, сквозь дрему до меня доносится не звук, а ощущение. Тихое, бархатистое, как прикосновение тёплого ветра в летнюю ночь. Оно рождается не в ушах, а где-то в глубине сознания, и состоит всего из трёх слов, наполненных безмерным умиротворением:

«Спи спокойно, Хозяйка».

И самое удивительное: я ловлю себя на мысли, что мне уже не страшно. Ни капли. В этом голосе нет ничего чужого или угрожающего. Только тихая уверенность и обещание защиты. Это не вторжение. Это... ответ. Это дом, признавший меня.

С этим чувством, сладким и тёплым, как мёд, я проваливаюсь в глубокий, исцеляющий сон, впервые за долгие дни не ожидая от ночи никаких ужасов. Только покой.

Я не знаю, сколько проходит времени (час или несколько минут), но меня вырывает из объятий сна оглушительный грохот. Звук такой силы, будто на кухне рухнула вся посуда разом или с грохотом обвалилась часть шкафа.

Сердце мгновенно ускоряется до голопа и тут же замирает, сжимая грудь в ледяную плиту. Я резко сажусь на кровати, в темноте, не понимая, где я. Свеча давно догорела. Лунный свет бледными прямоугольниками лежит на полу, дверь в комнату закрыта.

Я сижу, вцепившись пальцами в одеяло, и слушаю. Собственное дыхание кажется мне оглушительно громким. Сначала — тишина. Гробовая, звенящая. А потом... шорох.

Не просто шорох. Это влажный, шлёпающий звук. Тяжёлый, неспешный. Как будто кто-то босыми ногами идёт по мокрому каменному полу в коридоре.

Шлёп... шлёп... пауза... шлёп...

Ледяной ужас, которого не было даже при виде дракона, сковывает меня. Это не козочка. Не дракон. Это что-то другое. Что-то большое.

Звук приближается. Он уже прямо за моей дверью. Я замираю, не в силах пошевелиться, не в силах даже крикнуть. Глаза широко раскрыты, я смотрю на щель под дверью, ожидая увидеть там тень.

___________________________

Дорогие мои, рекомендую вам шикарную историю нашего литмоба

«Брошенная драконом. Хозяюшка звериного приюта» от Диты Терми, Эя Фаль
https://litgorod.ru/books/read/56005?chapter=1

Аннотация к книге

Муж-дракон нашёл себе другую и выгнал меня, как надоевшую игрушку.
Гиблые земли стали моим домом – хижина с дырявой крышей, вой чудовищ по ночам и я, решившая не сдаваться.
Теперь у меня приют магических зверей. Кот-баюн лечит от тоски, феникс учит возрождаться, а чудовища – лучшие соседи, чем бывший муж.
И всё было спокойно... пока на пороге не появился проклятый драконий генерал, о котором тут бродят страшные легенды.
А я-то думала, с драконами покончено.