Хозяйка Вишневого сада

Вот так всегда. Один нелепый шаг – и твоя жизнь превращается в… в это. Я стояла посреди того, что должно было быть парадным залом, и пыталась не вдыхать слишком глубоко. Пахло пылью, сыростью, мышиными экскрементами и чем-то неуловимо кислым, будто забытое яблоко провалилось за плинтус пять веков назад и тихо там сдалось.

– Имение «Заозерное», – торжественно объявила седая женщина с лицом, как у высохшей груши, которая теперь значилась моей «ключницей» Феклой Игнатьевной. – Ваше теперь, барышня Алиса Васильевна.

«Ваше». Ха. Словно мне подарили не разваливающийся сарай с призраками былого величия, а конфетку. Я осторожно ступила на паркет – вернее, на то, что от него осталось. Пол напоминал швейцарский сыр после особенно жесткой диеты: дыры, трещины, вздувшиеся доски, готовые провалиться под ногами очередной невезучей «барышни». Где-то в углу шебуршалось что-то мелкое и наглое. Привет, новые соседи.

– Прекрасно, – выдавила я, пытаясь звучать оптимистично. – Просторно. Светло.

Я посмотрела на единственное уцелевшее окно, затянутое паутиной такой плотности, что она могла бы остановить пулю. Свет едва пробивался.

– Очень… уютно.

Фекла Игнатьевна фыркнула. Звук был настолько красноречивым, что не требовал перевода. Что-то вроде: «Дура ты, дура, развалины видишь и «уютно» ляпаешь».

Внутренний монолог, как всегда, работал на полную катушку: «Алиса, ты где? Правильно, не в питомнике «Зеленый рай», где тебя только что вежливо попросили на выход после провала проекта с «уникальными карликовыми помидорами для балкона» (спойлер: уникальность заключалась в их умении мгновенно сгнивать). Не в своей крохотной съемной квартирке с видом на соседнюю стену. Ты стоишь в черт знает каком веке, в черт знает каком мире, в черт знает чьем имении, которое теперь «твое». И все потому, что решила поплакаться старому дубу в парке. Дубу! Который оказался чертовым порталом в… в это! Логично. Жизнь – отличный писатель абсурда».

– Пойдемте, барышня, покажу остальное, – Фекла Игнатьевна двинулась вглубь мрака, держа перед собой коптящую керосиновую лампу. Ее силуэт плясал на стенах, покрытых отвалившимися обоями и пятнами плесени, напоминавшими очертания неведомых чудовищ. – Кухня тут. Гостиная. Кабинет барина… бывший.

Бывший. Ключевое слово. Все здесь было «бывшим». Бывшим великолепием. Бывшим богатством. Бывшим смыслом. Мы прошли мимо печи, которая выглядела как древний мегалит, сложенный из кирпича и отчаяния. На огромной деревянной лавке спало… что-то. Меховой комок размером с большую кошку, издающий тихое, прерывистое похрапывание.

– Это Анфим, – буркнула Фекла. – Домовой. Не беспокойте его спящим.

«Домовой? Серьезно? – мысленно ахнула я. – И он выглядит как заплесневелый плюшевый мишка, которого забыли в подвале на сто лет? Окей. Бытовое фэнтези, говорили? Принято. Только вот «быт» здесь явно победил «фэнтези» с разгромным счетом».

– Чем он… занимается? – осторожно поинтересовалась я.

Фекла махнула рукой, чуть не задев лампой паутину.

– Спит. Иногда ворчит. Раньше, сказывают, дела вел, порядок наводил. Давно. Теперь – балласт.

«Балласт. Отличное слово для описания всего имения. Включая, возможно, и меня», – меланхолично подумала я.

Мы вышли в некое подобие холла, откуда ветхая лестница вела на второй этаж. Я посмотрела вверх. Там царила кромешная тьма. Лестница скрипела так, будто умоляла пощады при каждом шаге Феклы. Я решила пока не рисковать.

– А сад? – спросила я, внезапно вспомнив, что имение называлось «Заозерное», а значит, должно было быть что-то природное, кроме этого архитектурного некрополя. – Говорили, есть сад?

Фекла Игнатьевна остановилась. Ее лицо в свете лампы стало еще мрачнее.

– Сад есть. Вишневый. Тоже ваш. Только… не ждите многого.

Она повела меня через боковую дверь, заваленную какими-то сломанными стульями и тряпьем. Мы вышли на крыльцо. Точнее, на то, что осталось от крыльца. Пара ступенек вела прямо в заросли крапивы, лопухов и чего-то колючего, радостно захватившего бывшую парадную дорожку.

И вот он. Сад.

Сначала я не поняла. Подумала, что это просто дикий лес начинается сразу за домом. Но нет. Сквозь буйство сорняков, через заросли ежевики, цепляющейся за все, как отчаянный кредитор, угадывались ряды. Кривые, покосившиеся, но ряды. И деревья. Огромные, древние, с черными, скрюченными ветвями, как кости великанов, выброшенные на поверхность. Листвы было мало, и та какая-то бледная, нездоровая. Кое-где висели жалкие, сморщенные ягодки, похожие на засохшие слезы. Вишни. Или то, что от них осталось.

«Вишневый сад. Чехов отдыхает. – Я мысленно сглотнула ком разочарования размером с Анфима. – Это не сад. Это памятник запустению. Энциклопедия садовых болезней в 3D. Апокалипсис».

Но что-то было в этом месте. Что-то упрямое. Какой-то скелет былой красоты, проступающий сквозь руины. Одиноко стоящее дерево чуть поодаль даже пыталось цвести – пара чахлых бело-розовых соцветий дрожала на ветру, как последние белые флаги сдавшейся крепости.

И вдруг, сквозь всю эту разруху, отчаяние и запах гнили, во мне вспыхнуло знакомое, идиотское, непобедимое чувство. То самое, что заставляло меня снова и снова покупать семена после провала, поливать засохший кактус и верить, что «в этот раз все получится».

«Ну что ж, – подумала я, уставившись на морщущиеся вишни. – Раз уж я здесь застряла… Раз уж это теперь «мое»… Раз уж у меня нет ни гроша, ни понятия, как отсюда вылезти… Может, стоит попробовать? Не имение, нет, этот колосс на глиняных ногах явно требует экскаватора и команды экзорцистов. Но сад… Этот несчастный, умирающий сад… Его же можно попробовать спасти? Подрезать, подкормить, прополоть… Выяснить, почему ягоды горчат, а деревья выглядят как на картинах Гойи?»

Мысль была настолько абсурдна, что граничила с безумием. У меня были только знания агронома-неудачницы, руки (не факт, что пригодные для тяжелого физического труда) и безграничное упрямство. Против векового запустения, отсутствия денег, сомнительной магии (в лице спящего мехового комка) и явно враждебной экосистемы.

– Фекла Игнатьевна, – сказала я, и мой голос прозвучал странно громко в тишине умирающего сада. – Где у вас тут лопата? Или… что вы здесь используете для копания?

Старуха уставилась на меня, как будто я только что предложила станцевать голой на крыше.

– Лопата? Копать? Барышня, вы…, – она запнулась, подбирая слово, достаточно мягкое для «помешанной». –…планируете что-то?

– Планирую, – кивнула я, подбирая подол нелепого платья, в котором  я оказалась после появления в этом мире. Платье пахло нафталином и безнадегой. – Начать с малого. С прополки. Хотя бы вокруг вот этого бедолаги, – я указала на цветущее деревце.

Фекла Игнатьевна молчала. Ее взгляд скользнул от меня к саду, потом к дому, потом обратно ко мне. В нем читалось: «Еще одна. Родовая черта. Безумие».

«Да, Фекла, – весело подумала я, ощущая прилив странной, истерической энергии. – Безумие. Но это мое безумие. И у него теперь есть фокус. Этот проклятый, прекрасный, невозможный сад».

Внезапно со стороны въездной аллеи (вернее, того, что должно было быть аллеей, а сейчас было тропинкой, едва угадывающейся в сорняках) донесся резкий, неожиданный звук. Звонкий удар топора по дереву. Раз. Два. Три.

Фекла Игнатьевна вздрогнула. Ее лицо исказилось гримасой не то страха, не то отвращения.

– Кто это? – спросила я.

Старуха тяжело вздохнула.

– Сосед. Барин Волков, Григорий Александрович. Из «Соколиного Гнезда». Земли его начинаются… – она мотнула головой в сторону звука, – …вот там. За ручьем. Видно, проезжал. Дерево помешало, что ли. Все у него должно быть по линеечке.

Топор снова звонко стукнул. Звук резал тишину, как нож масло. Настойчиво. Практично. Неумолимо.

«Сосед. Барин. С топором. – Я мысленно подняла воображаемые брови. – Отлично. Просто сказочно. Начинаем с конфликта интересов. И, судя по Феклиному выражению лица, интересы у него к моим новым владениям далеко не платонические».

Я посмотрела на свои руки. Чистые, пока. Без мозолей. Совершенно не готовые ни к лопате, ни к войне с соседями-баринами.

– Ну что ж, – сказала я вслух, больше себе, чем Фекле. – Лопата, говорите, в сарае? Пойду, поищу. И… глядишь, еще и медведя приручу. Или домового разбужу. Чем черт не шутит.

Повернувшись спиной к дому-развалине, к спящему домовому, к Фекле, смотревшей на меня как на привидение, и к настойчивому стуку топора за зарослями, я шагнула в джунгли бывшего парадного цветника. Первый шаг к спасению Сада. Или к новому, эпическому провалу. Но теперь это был мой провал. И в этом был какой-то дикий, искривленный смысл.