Хозяйка яблоневого сада, или Развод по-попадански

— Иди-ка погуляй, служивый, — незнакомый мужской голос врывался в сознание сквозь сон.

— Не положено. Заключенная обвиняется в убийстве. Это ж не мелкая кража, — ответил другой мужчина.

О ком они говорят?

Я открыла глаза и села. Противный запах сырости и затхлости, несвойственный моей малогабаритке, тяжелая железная дверь, койка-шконка, зарешеченное окно, ведерный горшок в углу.

Где я? Что это? Камера?

На пороге в полумраке, разгоняемом странным неярким светильником, стояли двое мужчин: грузный, с редкими седыми волосенками и заплывшим лицом, и поджарый низкорослый усач. Видимо, их голоса я и слышала.

— Вот именно! А вдруг ее утром казнить решат, а я с ней и не поговорил, — нехорошо ухмыляясь, отозвался толстяк и показал усачу золотую монету. — А я теперь ее опекун и очень хочу пообщаться. Тесно пообщаться. Очень тесно.

— Ха! К такой и я не прочь прикоснуться, — ответил низкорослик, выхватил монету и посмотрел на меняна меня. Взгляд его был сальный, липкий, отвратительный. Меня аж передернуло!

— Полчаса, — добавил усач, снова взглянув на толстого. — Дверь запирать не стану, но барьерное заклятье накину. Мало ли ей общение ваше не по вкусу придется, и попытается удрать. Мне проблемы не нужны.

— О, ей всё понравится, — хмыкнул жирдяй. — Гарантирую!

— Смотрите, чтоб сильно не орала.

Усач вышел, плотно закрыв за собой дверь.

У меня мурашки пробежали по спине. Неприятные такие, холодные. А вместе с ними пришло и ощущение, что я попала в беду. Да как я вообще тут оказалась?

— Ну вот ты и попалась, кошечка! — голос жирдяя стал низким и хриплым, будто прокуренным. — А то моя сестрица заладила: «Не отдам ее, не отдам!» Будто бы она тебе мать родная, а не мачеха.

Он взялся за пряжку ремня, что сияла у него под пузом, и шагнул ко мне.

— Как удачно, что ты укокошила ее своими собственными ручками! — продолжил этот отвратительный тип и рассмеялся. Да так громко, что аж брыли на его лице затряслись. — Теперь я наконец приберу к рукам всё наследство твоего отца — да проведет его по замирью Ваиф — и  позабавлюсь с тобой!

— Мы знакомы? — спросила я и не узнала собственный голос. Он был выше, мелодичнее и будто бы… Моложе?

— Не пытайся заговорить мне зубы, кошечка, — выдал толстяк, и глаза его предвкушающе сверкнули. — Ничего не выйдет. Я хочу наконец получить желанное. Сейчас и здесь!

В два больших шага он оказался рядом, схватил меня за запястье и резко толкнул. Я упала спиной на жесткую койку, да так, что аж дух вышибло. Мерзкий жирдяй, пыхтя, полез на меня, придавил, не оставляя возможности оттолкнуть, сбежать.  Койка-шконка жалобно скрипнула, цепи, которыми она крепилась к стене, натянулись, пытаясь выдрать из каменной стены металлические штыри, к которым крепились. Кажется, лежанка не была рассчитана на такой вес. Да и я тоже – под этим боровом начала задыхаться.

Ощутила, как он просунул руку между нашими телами, сопя и тяжело дыша, стал копошиться в районе гульфика. Звякнула пряжка, мое бедро до боли сжала огромная ручища. Я вскрикнула, дернулась, попыталась вывернуться, отпихнуть эту тушу, но какой там! В мужике было с полтора центнера.

— Давай, кошечка, сопротивляйся! Люблю, когда погорячее. Но теперь, без своей магии, ты меня уже не отшвырнешь, как в тот раз… — прошептал этот подонок, расстегивая ширинку и заползая лапой мне под подол. — Ты так сладко пахнешь невинностью, в паху аж зудит.

— Это лобковые вши! — выплюнула я диагноз, пытаясь дать хотя бы словесный отпор.

Меня замутило от запаха, который исходил от этого гада: смесь перегара, репчатого лука и немытого тела. Подумала, что надо бы вдохнуть поглубже, чтобы наверняка стошнило. Тогда боров отпрянет, а я уж момента не упущу… Не вышло, не помогло. Я дернулась еще раз, еще, попыталась стукнуть коленом. Свободную руку направила к лицу, стремясь вцепиться насильнику в глаза. Но он оказался проворнее, чем выглядел. Перехватил, сжал кисть, завел руку мне за голову, туда же подтянул вторую и сжал их одной своей здоровой лапищей, сжал чуть ли не до хруста костей.

От безысходности у меня потемнело в глазах.  От осознания собственной слабости и неизбежности того, что будет дальше (ведь мерзкий, но твердый орган жирдяя уже упирался мне в ногу), по щекам покатились слезы.

«За что? — пронеслось в моих мыслях. — За что мне такое?»

Раздался скрип, какие-то невнятные ругательства, и черная тень закрыла слабое освещение. В следующий миг туша жирдяя слетела с меня, будто пожелтевший листок с осинки, пересекла пространство камеры и с глухим звуком врезалась в стену. Удар получился такой, что аж вся тюремная твердыня сотряслась. На меня с потолка посыпался мелкий мусор – не то пыль, не то раскрошившийся цемент. Я, находясь в глубоком шоке от всего происходящего и полной уверенности, что надо прятаться – от греха подальше, кубарем скатилась с койки и залезла под нее. Показалось, так будет безопаснее. Уж не знаю, так ли оно, но обзор был хороший, а мнимая защита над головой позволила отогнать липкий страх и чудовищное ощущение брезгливости, которое превращалось в тошнотный комок в горле.

— Ах ты, чешуйчатый подонок! — опираясь о стену, в которую вписался всей тушей, прошипел жирдяй.

Удивительно, что после такого полета и удара он был в сознании. Видимо, крепок гад, раз и говорит, и двигается. Да к тому же не робкого десятка! Ибо, только поднявшись на ноги, он бросился с кулаками на того, кто так вовремя (для меня) оказался в камере и вмешался в происходившее. Сцена была похожа на корриду: разъяренный бык мчится на тореадора, а тот стоит непоколебимо и твердо, отступая в сторону лишь в последний миг. Только там копытное обычно проносится мимо, максимум красную тряпку рогом зацепляет, и то не факт. А тут…

Жирдяй, намеревающийся всадить кулаком в лицо защищавшего меня темноволосого мужчины, промазал. На чистой инерции развернулся, накренился, чуть ли не падая, попытался ухватиться хоть за что-то и, видимо, цепанул моего спасителя. Раздался треск ткани, короткий звяк, и ко мне под койку закатилось нечто сферическое, полное какого-то светящегося газа. Сцапала это нечто чисто машинально. Просто чтобы не светило мне в лицо. И снова глянула туда, где разворачивалось «сражение».

— Рубашку порвал, боров! — рыкнул незнакомец.

Голос у него был низкий, бархатистый, глубокий такой — аж мурашки по коже. Приятные такие мурашки! Но поразило меня не это, а то, что глаза брюнета светились яркой желтизной, придавая его внешности удивительно хищный, опасный вид. Его лицо было красивым, хоть портрет пиши и на стену вешай! С такими-то правильными чертами, четкой формой губ, высокими скулами и бровями вразлет. Но эти глаза… Сразу ясно: не человек передо мной.

Тем временем жирдяй попытался снова напасть на желтоглазого, но тот второй раз осуществить задуманное уже не позволил. Просто пнул толстяка со всей силы, заставляя сесть на мягкое место. Вот тут я, увидев, что дверь-то в камеру открыта, справедливо решила, что самое время дать деру. Как кошка, выскочила из своего укрытия, в два прыжка пересекла камеру, проскользнула в дверь и… Влетела всем телом в какого-то мужика!

Да чтоб тебе пусто было! Метнулась в сторону, приготовилась огибать и бежать, но нет. Меня схватили за предплечье и потащили назад, в камеру.

— А ну, пусти! — выкрикнула я.

Не подействовало. Вероятно, потому, что человек-препятствие был облачен в форменный камзол, этакий привет из «Гусарской баллады», а значит, вероятнее всего, служил тут, в тюрьме, и сразу понял, что я затеяла побег. На мою беду!

— Что тут происходит? — выкрикнул вот этот вот из службы исполнения наказаний, когда, затащив меня в камеру и зайдя сам, увидел, как брюнет пинает в живот ногой толстяка. А пинал тот от души, не жалел силушки богатырской.

— Так его! — вскрикнула я, не удержавшись, и вскинула свободную руку, в которой все еще сжимала странный артефакт. И, кажется, только мой возглас заставил брюнета остановиться.

— Господин Ллойс, помогите! — Жирдяй пополз к державшему меня мужчине на четвереньках. — Я пришел навестить племянницу, а тут этот ненормальный…

— Что тут творится? — устремив взгляд на моего спасителя, обескураженно спросил тот, кого «мой дядя» назвал Ллойсом.

— Это же твоя тюрьма, господин Ллойс, — с усмешкой выдал желтоглазый. — Вот ты и объясни, что тут творится. У тебя в уставе  изнасилование в качестве воспитательных мер прописано?

О, мне все больше нравился обладатель мелодичного голоса. Одного гада сапогом уважил, другого словом припечатал. Ну красавчик же! И красавчик не только в переносном смысле, но и в прямом. Такой широкий и уверенный разворот плеч, такие мышцы, что открыла созданная жирдяем прореха в рукаве рубашки… Способен вызвать эстетическое удовольствие, ничего не скажешь.

— Что? О чем ты? Как ты вообще в камеру попал? — растерялся Ллойс и, высунувшись в коридор, закричал:

 —  Берает! Берает! Где тебя алайка носит!

— Я здесь, господин начальник. — В проходе появился тот самый служивый, который и пустил жирдяя.

— Где был? — рявкнул на него Ллойс.

— Так это… по малой нужде отошел, — заявил стражник.

— Да у тебя парень, видимо, бочка в животе, — снова хмыкнул желтоглазый. — Притом наполненная до краев…

— Она выросла там под действием монеты, что ему этот дал!  — встряла я и указала на толстяка, что по-прежнему сидел в ногах у начальника тюрьмы (фу, пресмыкающееся!).

— Бер-р-р-рает! — прорычал Ллойс на своего подчиненного, и глаза его тоже загорелись, только холодновато-белым сиянием. У них у всех здесь диодная подсветка в глазах, что ли? Ужас!

— Господин начальник, качарская колдунья попутала! Простите Вассары ради! — залепетал служивый и тоже плюхнулся на колени, прямо рядом с «дядюшкой».

Мой спаситель вздохнул, провел машинальным движением по шее и тут же напрягся. Его взгляд заметался по камере, явно что-то разыскивая. Не надо было быть большого ума, чтобы не сложить эти два и два.

— Оно у меня, — произнесла я и протянула в сторону брюнета раскрытую ладонь, на которой лежала сфера.

Цепкий взгляд мужчины упал на светящийся шарик, и он тут же оказался рядом, немилостиво пихнул двоих, что притихли у наших с Ллойсом ног, да так, что они, будто мешки, завалились друг на друга. Шарик пару раз мигнул и погас. Желтый взгляд незнакомца-спасителя вцепился в мое лицо. Жутковато он смотрел, надо сказать. Странный какой-то. Красивый, мужественный, но с таким быть – что по лезвию бритвы ходить. Опасный, сразу видно.

— Ллойс, дружище, — произнес этот брюнет, забирая у меня с ладони свой шарик. — А знаешь что… Отдай-ка эту девицу мне.

Что? Отдай? Меня? Я вам вещь какая-то, что ли? Совсем уже…

Кабинет начальника тюрьмы Ллойса. Я в кресле у окна. За ним темнота, а следовательно, в стекле мое чуть размытое отражение. И оно не мое. Мутный образ демонстрирует мне молодую девушку, лет эдак на двадцать младше меня! Незнакомка наклоняет голову, когда это делаю я, морщит курносый носик, если морщу я, касается длинными тонкими пальцами светлых волос, если их касаюсь я. Бог мой, да она мне даже язык показала, когда я сделала это, чтобы уж наверняка убедиться: не совпадение. Это я отражаюсь, совсем другая я. Конечно, еще в камере стало очевидно: что-то не так. Для сна слишком реалистично, для реальности слишком невозможно. Но… Теперь, взирая на свое-чужое отражение, не могла не признать: я в чужом мире, в чужом теле. Еще и в тюрьме. Обвиняюсь в убийстве. Аж в горле пересохло от таких вводных, и промочить его мне, непьющей, захотелось чем-то крепким до безобразия.

Как? Как я тут очутилась? Почему я? Не имею ни малейшего представления. Рада ли? Скинуть пару десятков лет и столько же килограмм — дело приятное, а вот стать обвиняемой в убийстве, о судьбе которой сейчас спорят два абсолютно незнакомых мужика, — ничуть!

— Ну а что? — Брюнет сидел напротив начальника тюрьмы Ллойса в расслабленной позе и крутил в пальцах тот самый шарик, а заодно пытался выторговать меня. — Она хорошенькая…

— Это же не повод, Эдверег! — противился его оппонент. Тот-то как раз был напряжен, то наваливался на стол, то откидывался назад, не мог найти себе место. — К тому же в восьмой раз! Серьезно?

— В первые семь все прошло хорошо, — хмыкнул мужчина, чье имя я наконец узнала.

Эдверег… Прямо пахнуло чем-то из скандинавских легенд, где хмурые мужчины с топорами мечтают погибнуть в бою, чтобы оказаться в Вальхалле. Правда, обладатель бархатного голоса на викинга не тянул. Слишком гладко выбрит. Широк, высок, но изящен. На военного похож, да, но, пожалуй, в отставке. Был у меня один знакомый, который из полковника во владельца охранной конторы переквалифицировался, то есть ушел с головой в бизнес. Так вот, едва уловимо, но я ощущала сходство. И что же господин Эдверег не-викинг задумал? Что сделал-то с упомянутыми семью прошлыми? Продал? На органы пустил? Что тут вообще с обвиняемыми в убийстве делают?

Оторвавшись от отражавшейся в стекле незнакомки, я постаралась различить, что там за окном. А главное, высоко ли. А то мне бы сбежать, но дверь господин начальник тюрьмы запер. Может быть, через окно выйдет?

— У нее есть родственник, — снова возразил Ллойс.

— Ты о том борове из камеры? — Эдверег вскинул бровь, многозначительно посмотрел на своего товарища, а затем повернулся ко мне.

— Госпожа… эм…

— Садья, Тасия Садья, — подсказал ему господин начальник. — Во имя Вассары, даже имени не знаешь, а замыслил такое…

Ллойс явно хотел продолжить в нравоучительном тоне, но брюнет остановил его, подняв руку.

— Госпожа Садья, — произнес он, сверля меня взглядом на меня, и было в этом что-то такое изучающее, пытливое до чрезмерности. — Желаете выйти из тюрьмы?

«А можно?!» — хотелось воскликнуть мне, но, хотя я и пребывала в шоке, а возможно, и в состоянии отрицания происходящего, ибо уж больно оно было нереалистичным, сдержалась. Спокойствие, держим лицо, дышим.

— А вы видели желающих в ней оставаться? — уклончиво отозвалась я, пытаясь смириться с тем, что мой голос теперь звучит иначе.

— Будем считать, что это значит «да», — усмехнулся Эдверег. — Согласны выйти под поручительство своего родственника?

— Того, которого вы пинали в живот, воплощая мою сокровенную мечту? — уточнила я.

Кажется, формулировка вопроса Эдверегу понравилась. Он обернулся к другу и, улыбаясь, спросил:

— И ты еще интересуешься, зачем мне оно надо? Особа с таким острым языком и руками, обагренными кровью… М-м-м… Многообещающе!

— Ой, не перегибай! — отмахнулся от него Ллойс.

О, кажется, мой спаситель хоть и красив, но с отклонениями. Там, похоже, в голове не рыжие таракашки, наподобие тех, что в студенческой общаге во времена моей молодости жили, и даже не их дальние мадагаскарские родственники. Там что-то посерьезнее обитает. Но тем не менее…

— Его поручительство предполагает нашу встречу? — спросила я.

— О, не только встречу, но и совместное проживание до вынесения вам приговора, — пояснил Эдверег.

— Нет! — тут же выпалила я, а подумав еще секунду, добавила: — А также я хотела бы просить о переводе в другую тюрьму, потому как в этой, как показала практика, не могут обеспечить мою безопасность и неприкосновенность до оглашения вердикта суда!

Ллойс, обладатель бледной кожи и светлых волос, весь покраснел, услышав это мое дополнение, явно хотел возмутиться, но брюнет снова не дал ему вставить слово. Он громко хлопнул в ладоши и потер их.

— Тогда на поруки госпожу Садья возьму я! — заявил он, глядя на начальника тюрьмы.

Тот только вздохнул тяжело, откинулся на спинку кресла и махнул рукой, мол, давай действуй. А потом оба посмотрели на меня.

— Я что-то должна сделать? — поспешно спросила я. Еще бы! Выйти из тюрьмы — это лучший вариант. Эдверег, конечно, мутный какой-то, странный, но точно лучше жирдяя дядюшки, весьма недвусмысленно обозначавшего свои намерения.

— Да, должны, госпожа Садья, — вздохнул Ллойс.

— И что же? — уточнила я.

— Сущую мелочь, — ответил Эдверег. — Просто… Выходите за меня замуж.

Сидела молча, глядела на желтоглазого. Хлопала ресницами. А потому что не способна была поверить в то, что услышала. Я в своем мире почти полвека прожила и ни разу предложения выйти замуж не получала, а тут с полчаса в общей сложности проваландалась — и на тебе: «Выходите за меня замуж!»

— Что? — выдохнула я, вскидывая брови.

— Выходите за меня, госпожа Садья, — ухмыляясь, повторил свое предложение Эдверег.

И ни смущения, ни решительности, ни одной из крайностей чувств, которые, по моему представлению, может испытывать мужчина в подобной ситуации, не отразилось на его лице. Только интерес. Будто бы я подопытная мышь, а он только что дал мне экспериментальное лекарство и наблюдает: помру или нет? И если помру, то в муках или все же обойдется легкими конвульсиями.

— Простите, госпожа Садья, мне надо поговорить с господином Тейсом. — Начальник тюрьмы поднялся со своего места, подошел к темноволосому, встал так, чтобы загородить меня, и добавил с нажимом: — Наедине.

Я расслышала тяжелый вздох Эдверега, а после и он оказался на ногах. Оба мужчины вышли, закрыв за собой дверь.

Оставшись одна, я простонала в голос, опустила плечи, позволяя себе сгорбиться. А то сидела все это время так, словно швабру проглотила, в напряжении, на вытяжке. Еще и за голову схватилась.

 — Это сон! — попыталась убедить себя я. — Сперва показалось, что кошмар, а теперь уже и не знаю…

Взяла и ущипнула руку, решив, что просыпаться в любом случае надо.

— Не помогло! — констатировала я, пялясь на стол, за которым сидел Ллойс. — Только синяк себе обеспечила.

Нервно притопывая, помедлила еще секунд пять.

— Не проснулась, — буркнула себе под нос. — Тогда план «Б».

Паном «Б» был побег. Сунулась к окну, взялась за ручку, пытаясь открыть. С первой попытки не вышло. Рванула сильнее, подергала, рыча и неприлично ругаясь. Без толку. Перебежала, попытала счастье со вторым окнонцем, что было в кабинете Ллойса. Те же грабли, вид сбоку. Схватилась было за кресло, хотела швырнуть его, чтобы разбить стекло, но передумала. А вдруг услышат? Далеко ли ушли-то мужчины? Да и что мне даст уничтожение стекла? На парапет полезу? А дальше-то что?

Оставив предмет мебели, ощущая, как колотится сердце, подобрав непривычно длинную юбку, я прокралась к двери. Медленно и очень осторожно нажала на ручку.

«Щелк!» — коротко и тихо цокнул язычок, отскакивая и намекая, что меня не заперли. Ощущая себя сапером, у которого одно неверное движение – и сразу смерть, потянула на себя, приоткрывая дверное полотно. Чуть-чуть, чтобы только щелочка…

— Ты же говорил, что завязал с этим! — тут же проник в помещение отсекаемый до этого дверью голос Ллойса. — Опять? Ты восемь лет на это убил! Семь браков! Состояние по миру пустил! Оставь уже!

— Это приказ? — поинтересовался Тейс, и в голосе его было столько льда, сколько во всем Северном Ледовитом не наберется.

— Дружеский совет, — ответил Ллойс.

— Ну тогда я тебе, как другу, говорю, что возьму эту девицу в жены, — заявил Эдверег. — Уверен, она не так глупа, чтобы отказаться.

— Да, она, вероятно, понимает, что согласиться на твое предложение — это единственный выход. Иначе или опекун, который, как мы оба поняли, ясно что с ней сделает, — вздохнул Ллойс. — Или рудник. Там мало того, что желающих сделать с ней то же самое будет столько, что на полк наберется, так еще и условия таковы, что она даже до первого судебного заседания по своему делу не доживет… Скорей бы уже приняли этот закон об эмансипации женщин. Уверен, нашлась бы подруга, которая взяла бы ее на поруки. А так… Как только угораздило ее?..

Что? Я попала в девушку, которая мало того, что убила кого-то, так еще и вот-вот окажется на каторге? Не в камере, не в суде, а на рудниках? Мама моя, верни меня обратно! В оригинале этой присказки, конечно, «роди», но мне сейчас «верни» больше подходит! Пусть я буду не такой юной девушкой, а чуточку стареющей дамой, но зато без кирки в руках!

— Вот видишь, я ее выручаю! — заявил Тейс и, судя по звуку, хлопнул начальника тюрьмы по плечу. — И даже обещаю тебе, что буду очень нежен в нашу с ней первую брачную ночь. Хочешь понаблюдать?

Ах ты ж, паршивец желтоглазый! Вот до этих слов я, может быть, и не против была ему дать… То есть отдать. Руку и сердце. Но теперь…

— Кукиш тебе, а не брачная ночь, Эдверег Губораскатавший! — прорычала я тихо. — Не пойдет за тебя госпожа Садья. То есть я не пойду…

— Ну и дура буде-ш-ш-ш-шь… — прошипел кто-то мне в самое ухо. Нечто теплое и гладкое обвилось вокруг моей шеи и предупреждающе чуть сдавило. — Не ш-ш-ш-уми, душ-ш-ш-ша другого мира…

— Ты кто? — выдохнула я и скосила глаза, чтобы рассмотреть, что это такое на мне говорящее.

Хотя, конечно, примерно уже представляла, что увижу.

— А ты кто? — Ярко-зеленая, схожая оттенком с цветом молодой листвы, красноглазая змея переместилась так, чтобы ее вытянутая мордочка оказалась напротив моего лица. Раздвоенный язык высунулся, лизнул воздух у кончика моего ныне курносого носа и спрятался.

— Я первая спросила… — шепнула в ответ, пытаясь понять, как стоит поступить: верещать, чтобы двое за дверью ворвались и спасли, самой попытаться скинуть эту ползучесть или продолжить разговор. Часто ли со змеей появляется возможность поболтать?

— Я тот, кого ты видишь, — ответило зеленое пресмыкающееся.

— Так и я тоже.

— Вреш-ш-шь, — прошипела змеища. — Ты не из этого мира. И тело не твоё. Я виш-ш-шу…

— Откуда бы тебе о других мирах знать? — парировала я, не желая подтверждать, что пресмыкающееся подметило все точно.

— О, я много их видел, долго с-с-скитался, — отозвался змей. — А потом попал с-с-сюда. И зас-с-стрял.

— Как же так вышло?

— А у тебя как?

— Если бы знала, где вход, сделала бы из него выход! — вздохнула я, уже не отрицая, что не местная. А смысл?

— Ты для начала замуш-ш-ш выйди, — посоветовал зеленый.— А уш-ш-ш потом…

— Вот так сразу и замуж? Я ж этого Эдверега знать не знаю! — возмутилась я. — Зато уже узнала, что, согласившись, стану восьмой супругой. Что он с ними делает? На завтрак ест?

— Не нагнетай, душ-ш-ша другого мира. — Змей мазнул кончиком своего тела, то есть, наверное, хвостом мне по щеке. Не то дразнил, не то успокаивал. — Лучш-ш-ше подумай вот о ч-ш-шом: в тюрьме патарика, который может заключить брак, нет… Придется этому муш-ш-шчине тебя куда-то вес-с-с-сти, чтобы заключить союс-с-с.

— Хочешь сказать, что… — договорить у меня не вышло.

Дверь, около которой я замерла, приложив ухо к щели, резко распахнулась. Я получила хороший такой толчок, едва поймала равновесие и вместе с тем чуть было не завизжала. Потому что нахальная змеюка быстро и чертовски неожиданно заползла мне за шиворот. Вся! Целиком! До самого кончика хвоста!

О, даже представить себе не могу, какой взгляд у меня был, когда я обернулась к вошедшим в кабинет. Полагаю, походили они на два блюдца. Еще бы! У меня за шиворотом сидела змея. И не просто сидела, а шевелилась там, ворочалась. Свела лопатки так, как это в принципе было возможно, грудь вперед выпятила, попу назад – в общем, все сделала, чтобы кожи змея не касалась. Не помогло, естественно. Я ощущала ее всей спиной.

— Кажется, госпожа Садья нас подслушивала, Ллойс, — взирая на меня удивленно и насмешливо, произнес Эдверег.

— Мне кажется, перспектива стать твоей супругой пугает бедняжку больше, чем рудники, — ответил начальник тюрьмы. — И я ее понимаю. Ты ведь действительно ужасен.

По интонации мужчины было не понять, шутит он или говорит всерьез.

— Благодарю, — ответил на эту колкость Тейс. — Польщен!

— Да не за что, — вздохнул Ллойс и пошел к своему месту.

— Ну раз уж вы пали так низко, госпожа Садья, что опустились до подслушивания, то… — обратился начальник тюрьмы ко мне. — Теперь, зная о предлагающем руку и сердце больше, дайте наконец ему свой ответ, и покончим с этим…

Я бы выдала какую-нибудь пафосную речь о безвыходности моего положения, о том, что надеюсь, что Тейс, как настоящий мужчина, не намеревается воспользоваться моим плачевным положением, а искренне хочет протянуть руку помощи, но… Слова застряли в горле. Потому что у меня за спиной была змея! Настоящая, живая, шевелящаяся змеюка!

— Соглашайтесь, госпожа Садья, — улыбнулся мне Эдверег, и в его переставших светиться медово-карих глазах сверкнуло что-то такое непонятное, глубокое и  странным образом грустное.

— С-с-соглашайся! — шепнула мне в самое ухо змеюка.

Я вздрогнула и выпалила… Нет, пискнула на высокой ноте:

— Я согласна!

Тейс хлопнул в ладоши, потер их друг об друга и, бросив взгляд на начальника тюрьмы, подмигнул ему.

— Отлично! Тогда едем в «Патоку»! — сообщил он.

— Куда? Что это? — удивилась я, хотя про себя порадовалась этому «едем». Если мы куда-то едем, значит, отправляемся за пределы тюрьмы. А это, в свою очередь, предполагает, что может возникнуть удачный момент для побега.

— «Патока» — это публичный дом, — со вздохом ответил на мои вопросы Ллойс.

Что? Какой дом? Серьезно? Зачем нам туда? В этом мире браки помимо загадочных патариков заключают еще и жрицы любви? Поэтично! Или новоявленный женишок просто задумал продать меня в это заведение? Ну, пусть попробует! До сделки в таком случае не доживет!

— Аналог свадебной горжетки, госпожа Садья! — с легкой ухмылкой сказал Тейс, накидывая мне на плечи ментик, подобие гусарской куртки, который, видимо, был частью формы местных правоохранителей. — Иного, к сожалению, предложить не могу.

Мы стояли во внутреннем дворе тюрьмы. Осенний ветер немилосердно бил в спину и запускал свои щупальца под одежду, холодя кожу и заставляя ежиться. Я нещадно мёрзла в ожидании экипажа, который должен был увезти меня (страшно сказать!) в публичный дом. Даже пожалела, что говорящая змеюка проползла через рукав и выскользнула где-то на лестнице, по которой я спускалась в сопровождении конвоя и новоявленного жениха. Она была такой теплой, могла бы сейчас послужить неплохой грелкой. И, что удивительно, я поймала себя на мысли, что с зеленым пресмыкающимся за пазухой мне было как-то спокойней. Будто бы я не одна в чужой мир попала, а с приятелем. Может быть, этот чешуйчатый не так уж и плох?

Однако раздобытый Эдверегом и накинутый мне на плечи ментик можно было, пожалуй, считать проявлением заботы. Но меня это не подкупало. Еще больше настораживало. Был в моей жизни один такой заботливый. Напоказ — сама добродетель, а наедине… В общем, я знаю, что такое «абьюзивные отношения». На своей шкуре испытала.

Когда мои пальцы стали ныть, намекая, что скоро отмерзнут и отвалятся, во внутренний двор тюремной каменной твердыни наконец въехал запряженный вороной двойкой экипаж. Не знаю, как уж правильно его стоило назвать: бричка, карета, колымага. Главное, закрытый, а значит, способный спрятать меня от пронизывающего ветра.

Как только транспорт остановился рядом, начальник тюрьмы Ллойс, что держался чуть в отдалении и бросал на Тейса неодобрительные взгляды, коротко кивнул, и на запятки тут же вскочил служивый, другой, подвинув кучера, залез на облучок. Эдверег же собственноручно открыл мне дверь и галантно подал руку. Я недоверчиво поджала губы, но деваться-то мне было некуда. Между публичным домом и рудниками выбор очевиден. Особенно если, посетив первый, ты пойдешь не по рукам, а к алтарю. Хотя звучит до дикости странно.

Вложила свою руку в ладонь мужчины, и он тут же сжал их, наклонился и поцеловал. Прикосновение его губ к холодной коже показалось обжигающим, настолько горячим, что проникло под кожу, растекаясь по телу согревающей волной. Противясь странному ощущению, я вырвала руку.

— Невинный поцелуй, а столько отторжения… — поднимая на меня снова загоревшиеся желтым глаза, произнес насмешливо Эдверег. — Что же будет в спальне, когда вы станете моей женой, дорогая невеста?

Он прошелся по моей фигуре таким взглядом, что я ощутила себя голой. Возможно, молоденькую Тасию подобное и смутило бы, но я-то тертый калач. Шагнула вперед, положила руку на плечо желтоглазого.

— Рекомендую вам хорошо подкрепиться перед этой ночью, дорогой жених, — заявила с легкой издевкой я. Не то чтобы я пыталась отплатить Тейсу той же монетой, просто хотела продемонстрировать, что такими намеками меня зардеться не заставишь.

С тем и поднялась в экипаж. Эдверег запрыгнул следом, упал на сиденье напротив меня. Дверца закрылась, и мы тронулись. На первых же метрах я ощутила, насколько этот транспорт уступает в плане комфорта нашим автомобилям. Трясло. Пришлось упереться ладонями в сиденье, чтобы не мотыляло.

— Не привыкли к подобным поездкам, дорогая невеста? — спросил Эдверег. И снова в этом обращении слышалась насмешка. Будто это я ему в суженые напрашивалась, а не он возжелал меня под венец отвести.

— Нет,  — честно ответила я.

Других вопросов не последовало. Мужчина просто рассматривал меня, а я делала вид, что гляжу в маленькое оконце. Хотя на самом деле прикидывала, как бы сбежать. Вариант выпрыгнуть на ходу отмела сразу. Во-первых, разобьюсь, во-вторых, кроме женишка меня сопровождают молодцы-охранники. Догонят на раз. Значит, надо было дожидаться приезда в точку назначения. А уж там… Попроситься припудрить носик, например? Не знаю… Вздохнула.

Ночная тьма не позволяла рассмотреть пейзаж за окном, смазывала очертания домиков, растушевывала деревья, превращая их в пятна. Неожиданно Эдверег пересел ко мне. Я взглянула на него, удивленно вздернув бровь. Мол, что надо-то?

Тейс подался вперед, навис надо мной. Я отклонилась, вынужденно упираясь затылком и лопатками в боковую стенку экипажа. Глаза мужчины снова зажглись желтым, пристальный взгляд изучал мое лицо, всматривался, буравил, прожигал. Сердце застучало в груди, с места срываясь в галоп. Мелькнула мысль, что он, как и тот зеленый чешуйчатый, увидел в чертах Тасии какие-то изменения, которые сказали ему: я не она.

«Он знает! — вспыхнула мысль, и вслед за ней пришел испуг. — Что сделает?»

Эдверег был так близко, что я ощущала его дыхание и, кажется, даже слышала стук сердца – ровный, сильный, упрямый. Он подался еще вперед, замер, оставляя между нашими лицами всего несколько сантиметров, чуть наклонил голову, будто бы собираясь меня поцеловать.

— Вы понимаете, что этой ночью станете моей, госпожа Садья? — проникновенным полушепотом спросил он.

Его голос обволакивал, будто бы затягивал в какие-то такие же медовые, как и его глаза, сети.

— Прекрасно понимаю, — выдохнула я.

— Надеюсь, не собираетесь противиться, пытаться отложить нашу близость? — уточнил Эдверег.

— А я надеюсь, вы не собираетесь просить кого-то составить нам компанию, — язвительно заметила я, вспоминая то предложение, которое он сделал начальнику тюрьмы Ллойсу, — посмотреть.

— Компанию? Мне? С вами? — кажется, в голосе мужчины мазнуло удивлением. — Похоже, госпожа Садья, вы не заметили одной, возможно, не очевидной, но существенной детали. Я — дракон.

Зрачки в светящихся глазах мужчины неожиданно вытянулись в вертикальные черные иглы.

— А мы, драконы, большие собственники, — Эдверег перешел на шепот. — И ревнивцы. Делить свою женщину с кем-то — не в нашей природе.

Его ладонь скользнула по моей талии, обхватывая, притягивая, заставляя почувствовать жар его тела. Я закусила губу, понимая, что этот красивый и опасный мужчина трогает во мне вполне определенные струны, заставляя ощущать себя желанной и желать в ответ. Притом чувства были такими яркими, острыми, что невольно закрадывался вопрос: а мои ли они, или так реагирует на Эдверега юное тело Тасии?

— Это радует, — шепнула я и, кажется, на секунду даже потеряла контроль над собой, растворилась в его удивительных глазах, подалась вперед.

— Да? — протянул Эдверег. — Так, может быть, воспользуемся уединением и консуммируем наш будущий брак прямо сейчас? Здесь. Зачем тянуть?

Я ощутила, как стало покалывать губы от желания, чтобы он наконец преодолел этот жалкий сантиметр и поцеловал меня. Внутри что-то протяжно заныло, понукая согласиться.

— С-с-с-кажи «да!» — искушающим шепотом прозвучал у самого моего уха змеиный шепот.

Экипаж подпрыгнул, видимо наехав на какой-то камень. Эдверег не удержал равновесие, упал на меня, уткнувшись лицом куда-то в район декольте. Зрительный контакт был разорван, и мысли мои прояснились! Загипнотизировал, драконище, как удав кролика! Это уже ни в какие ворота!

— Здесь и сейчас, до церемонии, дорогой жених, — с той же издевкой, упираясь в плечи мужчины с целью оттолкнуть, выдала я, — это уже не консуммация, а блуд!

Усилий моих, скорее всего, не хватило бы, но Эдверег сопротивления не оказывал, сел сам, стрельнул в меня взглядом.

— А я к блуду не склонна! — гордо вскинув голову и тоже сев прямо, сообщила я.

— Уполс-с-су от тебя, зс-слая ты! — снова услышала я змеиный шепот. Еще и разочарованный такой, с толикой упрека. Тут же завертела головой, пытаясь понять, где прячется змей. Ползучего видно не было.

— Не склонны? — хмыкнул Эдверег, пересаживаясь обратно на скамью напротив. — Что ж, значит, дверные порталы в своем поместье просить увеличивать не буду.

— При чем тут они? — удивилась я.

— Ну как же? — Лицо Тейса украсила лукавая улыбочка. — Если супруга склонна к блуду, то супруг склонен цепляться рогами за дверные планки! А это очень неудобно!

— Действительно! — протянула я, глядя на мужчину. Тон попыталась списать с него: море сарказма, чуточку издевки – и всё под соусом легкой иронии. — А уж как неудобно становиться восьмой женой, не зная, куда делись первые семь…

Только-только потухшие глаза Эдверега  снова сверкнули люминесцентной желтизной, но горели всего секунду. Зато сам мужчина стал серьезным, весь напрягся, становясь похожим на дикого зверя перед решительным прыжком на свою добычу.

Цокот лошадиных копыт, сопровождавший нас в пути, замедлился, а следом и вовсе стих. Экипаж остановился.

— Прибыли! — послышалось снаружи.

Кто-то невидимый открыл дверцу. Эдверег вышел первый, снова подал мне руку. Мелькнула мысль проигнорировать его жест, но она была задавлена в зародыше. Что за детский сад? Назло бабушке отморожу уши? А в моем случае запутаюсь в подоле, упаду и разобью себе нос.

Представший перед моим взором особнячок снаружи на публичный дом похож не был. Хотя… А много ли таких заведений я видела? Да ни одного! В любом случае внутри явно было весело. Сквозь приоткрытые окна во двор летели звуки музыки и смех. Практически везде горел свет. Чуть справа прятались в тени высоких деревьев несколько экипажей. Остальное пространство перед домом освещалось множеством гирлянд, развешанных на кустах, деревьях, лавочках и даже парящих в воздухе, источавших мягкий красновато-желтый свет.

Холл встретил нас ароматами сладковато-цитрусовых эфирных масел и обилием тканей. На окнах — тяжелые портьеры, на потолке — полотна в фалдах, идущие от центра, обозначенного многоярусной хрустальной люстрой, к создающим круг у самых стен светильникам.

— У-и! Девочки, господин Тейс пожаловал! — Из-за драпировки нам навстречу выскочила худенькая маленькая девушка с кукольным лицом. Ее платье было закрытым, с пышной юбкой, но настолько облегало верх и имело такой глубокий разрез, что скромным его назвать язык бы не повернулся. — О, вы не один? Вечер будет с перчинкой?

Она быстро прошлась по мне взглядом и весело подмигнула.

— Можно и так сказать, — хмыкнул Эдверег. Он снял с моих плеч ментик и передал его появившимся абсолютно бесшумно, облаченным в серенькие невзрачные платьица и белые передники девушкам. — Госпожа Лайла у себя?

— Нет, хозяйка отъехала, — ответила куклолицая и надула губки, будто бы то, что мужчина поинтересовался другой, ее обидело.

— Значит, Бредрика тоже нет, — помрачнел Эдверег.

— Наш патарик в своем репертуаре. — В помещении появилась черноволосая девушка. Ее движения были плавными, голос томным, и глядела она на всех изумрудно-зелеными глазами, в которых застыло что-то такое, что заставляло сравнить ее с кошечкой. — Хозяйка за порог — он в погреб. И теперь Бредерик спит в своей каморке под лестницей. Неужели господин предпочтет нашему обществу общение с этим забулдыгой?

Девушка-кошечка сопроводила свой короткий рассказ несколькими шагами, которые привели ее точно к левому плечу Тейса, а на последнем предложении и вовсе провела длинными, выкрашенными в черный ноготками по его плечу. Томно так, медленно, до самого локтя. И мне этот ее жест не понравился. Совсем.

— Девочки, кажется, вы забыли о гостеприимстве, которым так славится наша «Патока»! — В холле появилась девушка-пампушка. Такая вся кругленькая, пышущая здоровьем и излучающая энергию.

На ее устах сверкала улыбка, глаза сияли задором, а внушительного размера бюст едва-едва, но все же подпрыгивал при каждом шаге, и это невольно заставляло перевести на него взгляд. В руках девушка несла серебряный подносик, на котором стояли две хрустальные рюмки на высоких ножках. Грамм на сорок каждая, не меньше. И маленькое блюдечко с ажурным краем. Там лежали шпажки с насаженными на них лукуминками.

— Добро пожаловать, дорогие гости! — поднесла нам угощение пышка. — Промочите горло водичкой с дороги!

Я взяла рюмку первой. Когда девица-кошка упомянула патарика, я сразу смекнула, что свадебке-то быть и церемонию, скорее всего, проведут прямо здесь и сейчас. И от этого во рту стало суше, чем в Сахаре.

Воду я в себя опрокинула одним глотком. Язык, нёбо и горло обожгло. Я, конечно, предполагала, что там что-то крепленое. Но не до такой же степени! Задохнулась, судорожно стала хватать воздух ртом, на глаза навернулись слезы. Это что такое? Летное топливо?

— Это же не вода… — выдохнув, прохрипела я. — Это же минимум водка. Или даже спирт!

— Да, да, хозяйка тоже ее так странно называет — водовка. Или водака… Или… Ну неважно! — защебетала куклолицая. — А мы привыкли называть сей напиток огненной водой или просто водой. Вы лимонной тянучкой заедайте!

Я взяла шпажку, сунула в рот, сняла кусочки и разжевала. Гадость! Кисло-горькое нечто в крахмале! Скривилась хуже, чем от неожиданно выпитого алкоголя.

— Не по вкусу, — протянула пышка. — А что же по вкусу? — Она перевела взгляд на Эдверега, который как раз осушил свою порцию «водички». — Что изволите организовать?

— Будите Бредерика, — ответил Тейс. — Я сегодня женюсь.

— Ура! — захлопала в ладоши куклолицая. — Господин Тейс женится! Снова!

Она весело умчалась куда-то за драпировку, закрывающую, видимо, вход в другие помещения.

«Вот и пришло время разработать план побега! Срочно!» — подумала я.

— Дорогая невеста, — наклоняясь ко мне, прошептал Эдверег. — Если вы что-то задумали, то знайте: у обоих выходов стоят ребята, отправленные с нами Ллойсом, а на всех окнах этого заведения сигнальные чары. На случай если кто-то из клиентов решит сбежать, не заплатив за услуги.

Да это не бордель, это мышеловка какая-то! А я — мышь! И вот еще интересно: мой женишок чересчур догадливый, потому-то и понял ход моих мыслей, или чересчур талантливый и умеет эти самые мысли читать?

— Согласны ли вы, Эдверег… ик… Тейс, взять в жены эту женщину? — вещал седой плешивый дядька в длинном сером балахоне, которого все уважительно называли патарик Бредерик. Я бы придумала ему другое наименование, но со своим уставом, как говорится, к чужому пьянчуге не ходят.

Стоять ровно он не мог, потому опирался обеими руками о стоящий перед ним столик, едва не касался сизым носом раскрытой книги и источал жутчайший запах перегара.

— Согласен, — ответил мой желтоглазый жених.

Его в происходящем ничего не смущало, а судя по ухмылке, не сходящей с лица, напротив, забавляло. Он даже переоделся к этому торжественному моменту. Когда я увидела Эдверега в военной форме, весьма похожей на гусарское обмундирование времен войны с Наполеоном, невольно восхитилась. Красный доломан, расшитый золотом, такой же ментик, накинутый на одно плечо, синий кушак и чакчиры, высокие черные, начищенные до блеска сапоги. Всё этому мерзавцу до невозможного шло. Прямо лейб-гвардеец во всей красе, прямиком из киноленты «Гусарская баллада» и сразу ко мне, в жены брать! Что ж, я была права, предположив, что у этого мужчины военное прошлое. Или настоящее?

— Я сейчас расплачусь, — шмыгнула носом куклолицая девица, что, исполняя роль друга (а точнее, выходит, подружки) жениха, стояла рядом с Эдврегом.

— Брось, Сами, господин Тейс не первый раз женится, — закатила глаза похожая на кошку, исполнявшая роль подружки невесты в этом представлении балаганщика.

Как? Как меня угораздило? Последние годы я вообще о браке не помышляла. Спасибо, накушалась сладких речей, изрыгаемых из мужских ртов, и горькой реальностью запила. Но и в юности, когда еще было желание надеть белое платье, я не так себе все это представляла. Даже и не помню как, но уж точно не в борделе, не с путанами в качестве свидетелей и не со священником-алкоголиком в стадии глубокого запоя.

Пока местные жрицы любви организовывали все вот это, с аркой, букетом и даже куском фатина на гребне, который примостили мне в волосы, я честно попыталась дать деру. Не вышло. Даже до выхода не дошла, как меня перехватила Пышка и, успокоительно нашептывая, что все невесты перед свадьбой нервничают и испытывают желание удрать, вернула назад. Больше глаз с меня не спускала.

— Согласны ли вы, Тасия Садья, кхм… ик… кхм, — продолжил патарик. — Взять этого мужчину в мужья?

У меня внутри моментально поднялось паническое цунами. Я и замуж? Да я на могиле матери поклялась, что «ни за что» и «ни за какие» больше!

«Спокойно. Ты никакая не Тасия Садья. Так что просто скажи «да» и покончим с этим! — уговаривала я себя мысленно. — Смотри, какой мужчина ладный! Такого приголубить не грех!»

Я бросила взгляд на Эдверега, и именно в этот момент он посмотрел на меня. Похоже, дракону не понравились, что я медлю с ответом. Взгляд его снова вспыхнул желтизной, даже черты будто заострились. На меня смотрел не ухмыляющийся парень, а опасный тип. С такого портрет «их разыскивает милиция» рисуют. Он схватил меня за предплечье, резко дернул, притягивая к себе.

— Дорога моя невеста, поскольку я уже сказал «да», то вернуть вас в учреждение, подведомственное господину Ллойсу, чтобы он организовал вам этапирование на рудник, я уже не могу, — то ли прошипел, то ли прошептал мне в ухо Тейс. — Но вполне могу доставить вас к дядюшке-опекуну, вернуть, так сказать, девицу в отчий дом. Полагаю, он будет рад и даже мне благодарен. Попросить подать транспорт?

— Не надо, — процедила я сквозь зубы, а в голове уже роились мысли на тему: «Как стать вдовой. Быстро и без последствий».

Эдверег отпустил меня, и я отступила на шаг в сторону, снова создавая между нами расстояние.

— Патарик Бредерик, повторите, пожалуйста, вопрос, – сказал он, снова принимая беспечный и веселый вид. — Моя невеста не расслышала…

— А… кхм… Да. Повторяю. — Похоже, этот незадачливый бракосочетатель не заметил даже мелкой стычки между нами. Хотя удивляться надо было другому. Странно, что он вовсе не уснул и не упал под столик. Зато остальные присутствующие выпад Эдверега оценили. В комнатке стояла гробовая тишина.  — Согласны ли вы, Тасия Садья, взять в жены…

— Кхм! — возмущенно кашлянул желтоглазый.

— …в мужья! Конечно же, в мужья! — исправился патарик. — Этого мужчину.

— Согласна! — выдохнула я и тут же пробежала глазами по комнате, присматривая, что может пригодиться мне, чтобы сделать первую ночь с новоявленным супругом поистине незабываемой. Вот свечи, например, создают романтичную атмосферу, но если ими поджечь портьеры… М-м-м. Предвкушаю.

— Объявляю вас мужем и женой! — произнес паратик, хлопнул ладонями по страницам книги и грохнулся-таки под стол.

Книга же отреагировала на это воздействие крайне неожиданно. Ее страницы засветились золотистым, две верхние отделились, удлинились, на них стали проявляться какие-то символы, быстро складывавшиеся в слова, и вот перед нами уже лежат два длинных листа — хоть в рулон скручивай.

— Окропите документы, дорогие молодожены! — с пола попросил пьянчуга.

Эдверег взял и вытянул руку вперед так, чтобы ладонь оказалась над листом. Яркая маленькая вспышка, словно стрела, взлетела вверх, ударила в кожу, и на документ брызнула кровь. Ее капли быстро поползли друг к другу, собрались в крошечные ручейки и изобразили внизу страницы самую настоящую подпись. Чудеса-а-а! Нет, магия!

— Прошу, — перевернув руку ладонью вверх, указав на второй лист, обратился ко мне Тейс. При этом я отметила, что на его коже нет никаких следов воздействия: ни пореза, ни ссадины, ни царапины. Ровным счетом ничего.

Я смело протянула руку и замерла, держа ладонь над вторым листом. Вспышка, легкое покалывание, и по листу зазмеились ручейки моей крови, сложившись в итоге в нижнем углу в подпись. Мою, между прочим, вполне привычную, как в паспорте!

— Девушки, проводите мою супругу в подготовленную для нас комнату! — распорядился Тейс.

— А поцелуй? — протянула куклолицая.

— Там и поцелую, — ответил Эдверег. — Позже.

С тем развернулся и отправился к двери. Когда он вышел, снова воцарилась тишина. Кажется, с другими супругами господин Тейс вел себя иначе. Хотя мне давно стало ясно, что свадьбу в этом заведении он играет не первый раз. Сейчас девицы как-то подрастерялись.

Из-под стола раздался забористый храп пьянчуги-патарика. Занавес! Боюсь представить, что будет во втором акте. Одно могу сказать: если бы в этом спектакле на сцене висело ружье, оно бы точно выстрелило. Я бы помогла. Хотя… Если я овдовею, что будет? Новая встреча с дядюшкой-опекуном? Да что ж такое? Куда ни поверни — всюду серые волки!

«Затравленный и прижатый к стене кот превращается в тигра!» — не мои слова, а Мигеля де Сервантеса. Но я сейчас, находясь в небольшой комнатке борделя, ожидая прихода новоявленного супруга, была с ним полностью согласна. Прямо ощущала, будто на моей коже проступают полоски! Вот бы когти с клыками выросли, и выцарапала бы глазюки желтые кое-кому. Помощничек, спаситель недоделанный! В этом мире, похоже, мужчины, как в той поговорке про лекарства из нашего мира, «одно лечат, другое — калечат».

— Ну ш-ш-то? Уш-ш-ш-ше ш-ш-шена? — прошипел змей, выползший из какой-то щели в стене и в несколько изгибов своего зеленого тела оказавшийся на середине комнаты.

Только увидела «животинку», и тут же вся моя растерянность, весь затаившийся страх, весь ужас от произошедшего за последние несколько часов переродились в гнев. Да, я натура вспыльчивая, вспыхиваю как порох от малейшей искры. Много раз это слышала, а уж сколько за свою несдержанность от бывшего получала… У-у-у! Но против собственной натуры не попрешь. Хотя с годами как-то улеглось, поспокойней стала. А вот сейчас в новом молодом теле все, видимо, вернулось.

— Ах ты пресмыкающееся, я из тебя сейчас перчатку сделаю! — выпалила я и рванула к ползучему.

— Ш-ш-што срас-с-су перчатку! — возмутился верткий змееныш и рванул под кровать.

— А потому что на что-то большее твоей шкуры не хватит! — Я упала на ковер перед кроватью, попыталась достать змеюку. — Надоумил меня согласиться на замужество. И что теперь? Супруг благородством не пышет, вольно жить мне позволить не собирается. Его на сладенькое потянуло. Смекаешь, о чем я?

Ножки кровати были сделаны из квадратных коротких брусков. Щель между полом и основанием была сантиметров десять, не больше, так что достать пресмыкающееся я не смогла. Змей засел в глубине и только сверкал на меня красными глазюками. И даже пыли там не было, чтобы этот хладнокровный обчихался. На совесть в борделе убирают, придраться не к чему!

— Из с-с-сладенького в этом мире только мед, — сообщил чешуйчатый. — А ты… извини, конечно, но никак не пш-ш-шелка!

— Я, может быть, и не пчелка, но господин Тейс явно намерен этой же ночью пристроить свой хоботок в мой улей! — парировала я и потребовала: — Вылезай, пытать буду!

— За ш-ш-што меня пытать? — возмутился змей. — Я тебе путь из тюрьмы указал? Указал!

— Не за что, а во имя чего! Во имя знания великого! — заявила я, просунула руку под кровать, пытаясь ухватить змеиный хвост. Какой там! — Во-первых, говори, где ты там в экипаже прятался!

— И ради этого пытать? — обиженно выдал холоднокровный. — Меш-шду обиф-фкой и с-с-сиденьем пролес-с-с.

— Зачем на то самое соглашаться велел? Еще и прямо в экипаже!

— А чш-ш-шего теряться? Он ш-ш-ше тебе нравитс-с-ся!

— Не нравится он мне!

— Не нравится, как же!

— Не нравится, я сказала!

— Ну, тогда хватай документы, ш-ш-што на с-с-столике приведш-ш-шая тебя девис-с-са оставила, и беги! — заявил  змей.

— Ха! Куда? — фыркнула я.

Вообще-то подразумевала «как». На окнах-то защита вроде бы какая-то, через дверь пыталась уже, не вышло. Бдят меня местные работницы. Но и «куда» тоже вопрос был неплохой. Потому как в чужом мире, без денег, без хоть каких-то знаний о нем, сломя голову мчать в ночь — как минимум не очень-то разумно. А если учесть, что меня еще и в убийстве подозревают… Не пустят ли по моему следу, так сказать, собак с поручением доставить живой или (помилуйте!) мертвой?

— Наконе-с-с-с-то правильный вопрос-с-с, — голос змея стал невероятно довольным. Волей-неволей подвох заподозришь. — Выгляни в оконс-с-се!

— Так  супруг же мой предупредил, что нельзя, магия какая-то проклятая на них, — ответила я. — Или он соврал? Пугал просто?

— Не с-с-соврал, — произнес змей. — Но это вылес-с-ти из окна не нелься, а выглянуть — пошалуйста.

— Зачем? — уточнила я, прищурившись. — Зачем мне высовываться-то?

— Не попробуешь – не ус-с-снаешь! Сы-сы-сы, — это ползучий еще и смеялся там, под кроватью. Точно развлекается за мой счет. Забавляют его, видимо, и мои метания, и мой гнев. — Хуше не будет, ш-ш-куру свою на перчатку даю!

— Да чтоб тебя, — фыркнула я и поднялась с пола.

Отряхнулась, подошла к окну, отдернула занавески, распахнула створку. Никакого чуда не случилось. Фея-крестная, порхая крылышками и рассыпая светящуюся пыльцу взмахами волшебной палочки, не появилась. Окно выходило на тыльную сторону дома. Так что увидела я только темноту и очертания деревьев и живой изгороди, что окружала особняк.

— Ну выглянула, — бросила я, обернувшись. — И что дальше?

— С-с-сови, — высунув зеленую голову из своего укрытия, потребовал змей.

— Кого?

— С-с-спасение свое!

— Я уже говорила тебе, что ты меня бесишь?! — Терпение и так не моя добродетель, а тут еще ползучий явно издевается. Взять бы его за хвост да  тряхнуть хорошенько, как Буратино, вниз головой, чтобы одумался.

— Еш-шщё нет. — На морде зеленого появилась ухмылка. И (надо же!) меня это ничуть не удивило, будто так и надо, будто каждый день вижу ухмыляющихся змей!

— Бесишь! — буквально выплюнула я. Ухмылка змеёныша стала шире.

— С-с-сови так: «Эльда-а-а!» — Змей вытащил хвост из-под кровати и подставил его под мордочку, будто под подбородок.

— Серьезно?

— Угу…

Я закатила глаза.

— А крекс-пекс-фекс говорить не надо? — съехидничала я.

— Не-а.

Чувствуя себя настоящей дурой, я снова повернулась к окну и в темноту прокричала:

— Эльда!

Негромко, но протяжно.

— Госпожа Садья, госпожа Садья!  — раздался тут же женский голос из темноты. Несколько секунд, и в пятне света появилась дородная такая, румянощекая женщина.

— Тасия, Тасенька… — Женщина всхлипнула, на глаза ее навернулись слезы. — Нашла я тебя! Мы нашли…

— За что же с вами так милостивая Вессара?! Неужто за вздорный характер и к мачехе вашей неласковость? — продолжала причитать женщина. — Папа! Папа! Иди сюда. Хватит в окна подглядывать, глаза об этих распутниц сломаешь!

Женщина отступила куда-то в сторону, выпадая из поля моего зрения.

— Иди же сюда, я говорю, ну! — услышала я ее ворчливый и раздраженный голос, и через несколько секунд она снова появилась в пятне света перед моим окном, волоча под руку старичка. Такого худощавого, с гордой осанкой, но с растерянным, как у ребенка, оказавшегося в незнакомой ситуации, взглядом.

— Как же тебя, госпожа моя, сюда, в бордель этот проклятущий, занесло-то? — продолжила женщина. — Мы ж, как только позволение было, в тюрьму поехали. Хотели просить, чтобы не отдавали тебя дядьке под опеку. Уж я-то знаю, какие у него намерения. А там говорят: нет тебя, уехала, вышла на поруки. К жениху! Я им: «К какому жениху? Отродясь его не было! У молодой госпожи в друзьях-то и то только книги да колбы с экспериментами ходили!» А мне отвечают: «Поезжайте в бордель «Патока», там все и узнавайте!» Госпожа моя, расскажи все как на духу, от нянюшки своей не скрывай ничего! Что случилось-то?

Одна тирада, а сколько знаний мне привалило. Во-первых, у Тасии есть нянюшка. Неплохо она жила, видимо, не бедно. Во-вторых, увлекалась девица наукой. Значит, не глупая. А вот вопрос получился с подвохом. Я понятия не имела, что случилось с Тасией до ее попадания в камеру. Или Эльда спрашивала не об этом?

— Замуж я вышла, — бросила коротко.

— Замуж? Как это замуж? — Нянюшка схватилась за сердце.

— Да вот так, по необходимости, — ответила я. — Очень уж на рудники не хотелось!

— Так! Погоди! Сейчас мы с папой зайдем, все расскажешь! А то стоишь у окна, просквозит! — выдала Эльда, принимая собранный и уверенный вид. — А как мы войдем? Меня же эти местные работницы не пустят так-то.

— Это не вам заходить надо, а мне бы как-то выйти! — ответила я.

— Пус-с-сть идут! — появляясь на подоконники, заявил змей. И не побоялся же, что я его сейчас схвачу и голову от туловища отделю. — Ес-с-сть план!

— А ты знаешь, что в моем мире змей едят? — уточнила я тихо. — Я как раз проголодалась.

— Неблагодарная ты! — сворачиваясь кольцами, ответил змей. — Я помочь с-с-стараюсь…

Я вздохнула, понимая, что лично у меня плана побега нет. Придется надеяться, что ползучий и правда что-то стоящее придумал. Или что нянюшка со своим престарелым отцом что-то сообразят.

— Зайдите как посетители! — предложила я Эльде.

— Как посетили? — удивилась она. — Да кто ж поверит, что моему батюшке что-то тут может быть надо? Староват и не из знатных!

Я задумалась. В нашем мире такие мелочи ни одну путану не остановят, мне кажется. Лишь бы клиент платил. А тут, может быть, есть какие-то возрастные и статусные ограничения. Кто его знает? Вспоминала, что в ожидании церемонии видела, как девушки в серых платьицах провожали куда-то пары – мужчин и женщин, явно пришедших вместе.

— А комнаты тут не сдают? — чуть задумавшись, предположила я.

— Сдают, наверное, — отозвалась нянюшка.

— Вот и попросите вам сдать! — ответила я.

— Зачем? 

— Вы хотите ко мне попасть? 

— Госпожа, вы что же, хотите, чтобы я сказала, будто собираюсь блуду предаться?! Да еще и с родным отцом?

— Эльда, у него на лбу не написано, что он ваш отец! — я чуть не застонала в голос. — Мы теряем время! Мой новоявленный муж может явиться в любой момент! А мне бы очень не хотелось отдавать ему долг!

— Когда ж вы ему успела задолжать? Какой долг-то?!

— Супружеский!

— Ой, во имя Вассары! Вы же уже жена, да?!

— Тащи эту болтливую с-с-сюда! — поторопил меня змей. — Ш-ш-шустрее!

— Эльда, умоляю! Давайте не через окно будем общаться! — взмолилась я.

— Ага… Да! Прийти, сказать, что мы блудить, что нам комнату… — затараторила женщина. — Папа, идем!

— Куда, дорогая? — подал голос молчавший все это время старичок и посмотрел на дочь так, будто увидел ее впервые за долгое время. Мне стало ясно, что у него с головой не все ладно, что-то возрастное явно.

— В бордель! — заявила немного истерично Эльда и потянула отца за рукав, уходя в сторону, пропадая из пятна света.

Мне оставалось только ждать и надеяться, что они смогут найти меня раньше, чем появится дражайший желтоглазый супруг.

— Окно с-с-сакрой, дует! — потребовал змей. — И с-с-согрей! 

Он потянул свое тело ко мне, намереваясь заползти на руку.

— Эй, я тебе не грелка! — возмутилась я.

 — Так, с-сначит? — делая вид, что обиделся, заявил ползучий. — Тогда не с-с-скажу, как тебе отс-с-сюда выбраться!

— Шантажист! — бросила я, но руку протянула.

Черт с ним, пусть лезет. Змей я не слишком люблю, но особого страха перед ними не испытываю. Зеленый быстренько обвился колечком вокруг моей шеи, только голову поднял, пристраивая мордочку у меня за ухом.

— С-с-скажешь, что украш-ш-шение, подаренное ш-ш-шенихом, — шепнул он мне.

— Ага, ош-ш-ш-ейник рабс-с-ский! — ответила я, передразнивая его шипящий говор, и с остервенением почесала тыльную сторону левой руки.

— Я скорее с-с-символ с-с-свободы, милая моя, — не согласился змей. — А вот то, что у тебя на руке проявляется, как раз клеймо принадлежности… 

— Что? — не поняла я и продолжила расчесывать руку.

— Не с-с-скреби, дырку протрешш-ш-шь! — выдал зеленый.

Я опустила взгляд на руку, которая так нещадно зудела, что я готова была содрать с себя кожу, и увидела, как прямо на глазах на ней проступает узор!

— Какого дьявола?! — воскликнула я.

— Желтоглазого! Сы-сы-сы! — засмеялся змей.

Со звонким щелчком дернулась ручка двери. Кто-то явно пытался проникнуть в комнату, но не смог. Я закрыла ее на имеющуюся здесь щеколду сразу, как ушла приведшая меня сюда работница борделя.

«Черта помянешь – он и появится!» — тут же мелькнуло в моих мыслях.

Я даже не сомневалась, что там, в коридоре, стоит он — мой новоявленный супруг Эдверег Тейс.

— Что стоишь, душа моя? — прошелестел в ухо змей. — Открывай, с-с-пасители твои пришли!

— Ага, а если там муженек? — выдохнула я, судорожно хватаясь за увесистый подсвечник, что красовался на прикроватной тумбочке.

— Не он пришел, — ответил ползучий. — Две пары ног слыш-ш-шу. Один шаркает, другая топает.

— Госпожа! Госпожа Тасия, вы тут? — будто в подтверждение его слов, послышался шорох из-за двери.

У меня отлегло, выдохнула даже и, водрузив на прежнее место подсвечник, бросилась открывать дверь.

— Тут! — крикнула я и попыталась оттянуть щеколду, а та заела, как назло, туго шла, пришлось ее дергать и слушать немелодичный скрежет. 

— На руке у меня что? — спросила я змея, пока возилась с неподатливой штуковиной.

— Знак, ш-што ты теперь мужнина жена! — ответил ползучий.

— И как от него избавиться? — уточнила я.

— Ис-сключшено! Ни с-с-вести, ни выжечь, ни срезать — всё равно проявится! — сообщил змей. — Но утеш-ш-шься, муженек твой такую же носит.

— О да, это знание прямо бальзамом на сердце, — ехидно заметила я и наконец вырвала щеколду из паза, распахнув дверь.

В комнату тут же ворвалась пунцовая Эльда, таща за руку отца, как телка за веревочку.

— Ох, великая Вассара! Такого стыда еще никогда не испытывала! — заявила она и, стащив с плеч цветастый платок, сложила его и стала обмахиваться скорее для самоуспокоения, чем пользы ради, ибо не веер, не обдувает. — Когда говорила, что вот с этим старичком, мол… — она кивнула на своего батюшку, — …собираюсь блуд учинить, чуть сквозь пол не провалилась!

— Вы так и сказали? — я удивленно приподняла бровь.

— Конечно!

— Прямо вот так? Вот этими самыми словами?

— Да, дорогая! — воскликнул старичок. До этого его взгляд растерянно блуждал по обстановке, но теперь устремился на меня и будто бы даже прояснился. Он сделал ко мне несколько быстрых шаркающих шагов, попутно при движении растеряв всю свою гордую осанку. — Наша девочка так и сказала: «Собираюсь учинить блуд! Дайте комнату!» — продолжил он, хватая меня за руки. — Я люблю тебя, дорогая, но ты ее распустила!

— Папа, папа! Это не мама, — беря старичка за плечи и аккуратно, но настойчиво оттаскивая от меня, попыталась втолковать ему очевидное (для всех здравомыслящих) Эльда. — Мамы тут нет.

— Не она? А как же? А где же она? — снова становясь растерянным, спросил старик.

— Умерла. Давно. Пятнадцать лет как, — вздохнула нянюшка и подвела пожилого отца к креслу. — Посиди тут пока, дай я потолкую с госпожой!

— Хорошо, — кивнул старик и опустился на мягкое сиденье, поерзал, явно остался доволен степенью удобства и откинулся на спинку.

— Простите, госпожа, он снова вас за свою жену, мою мать, принял, — стала извиняться Эльда, подходя ко мне. — Он сейчас каждую, у кого волосы светлы да фигура стройна, за нее принимает.

— Ничего, Эльда, ничего! — торопливо произнесла я. — Это неважно. Мне бы как-то сбежать…

— Сбежать? От мужа, что ли? — Нянюшка схватилась за сердце. — Неужто так плох?

— Я его восьмая жена, — пояснила я.

— А куда ж он прежних семь дел? — удивилась женщина.

— В бочках засолил и съел! — эта глупость слетела с моего языка раньше, чем я успела подумать, что не стоит кидаться такой клеветой, не имея никакого представления о судьбе моих предшественниц. — Не знаю! — все же добавила я, стараясь как-то исправить ситуацию, но было поздно.

— Ах! — выдала Эльда, побелев, и опустилась на край кровати: ноги, видимо, подломились от такой новости. 

Повисла пауза, комнату наполнила тишина.

— Кхры-р-р-р! — нарушил ее храп старика.

Бросив взгляд на кресло, где он сидел, я с удивлением заметила, что батюшка Эльды заснул богатырским сном. Вот же никаких волнений. Даже завидно!

— Бежать вам надо, госпожа! Бежать! — сухо и чуть протяжно, будто бы приговор мне озвучила, произнесла нянюшка.

— Точш-ш-шно! — шепнул змей, что так и висел на моей шее колечком и даже каким-то чудом умудрился к себе никакого внимания не привлечь.

— То, что вы замуж пошли, — это, с одной стороны, хорошо. На поруках, значит, — продолжала она вещать бесцветным тоном. — Пока он подаст на расторжение, пока расторгнут, далеко будете… А там… Может быть, и не найдут? Только куда бежать-то?

— А давайте отсюда сперва выберемся как-то! — предложила я, с тревогой косясь на дверь.

Отчетливо понимала, что Эдверег может войти в эту спальню в любую минуту.

— Ах, вот же я кадушка дубовая! — всплеснула руками Эльда и полезла себе за пазуху. Копалась там долго. Природа эту женщину, конечно, прелестями одарила щедро, но я все равно не могла понять, чего ради она там все рукой водит и водит. Ну не колодец чай!

— Вот! — Наконец она извлекла на свет какой-то прямоугольник, обернутый в белую тряпицу, и стала спешно разворачивать ткань. — Госпожа завещала, ежели с ней что станет, отдать это вам. На меня все записано, чтобы… Эм… Сейчас… Как же она говорила… Чтоб в наследственную массу не шло. И дарственная от меня прилагается. На ваше имя.

Она подскочила, протянула мне бумаги. Я приняла их, стала разворачивать, пробежалась быстро взглядом по строчкам. Документ о праве собственности на земельный участок, поместье в — божечки! — четыреста квадратов, хозяйственные постройки, яблоневый сад, производство чего? Кальвадоса? Вот дела! И действительно дарственная. В графе «одаряемый/мая» — Тасия Садья.

Это что же получается? Я теперь зажиточная помещица?