Хозяйка замка Эдвенч

Возможно потому, что я всегда верила в реинкарнацию, большого шока от своего попаданства не испытала…

Хотя, надо сказать, что реинкарнацию я себе представляла совсем не так!

Впрочем, любые воспоминания лучше выстраивать по порядку…

Я родилась с серебряной ложкой во рту. Ну, почти. У отца был довольно успешный бизнес. Нет, его имя не украшало список «Форбс», но и экономить особо семье не приходилось. Мама работала на непыльной службе, куда, как она всегда говорила, ходила выгуливать обновки. Трижды в неделю появлялась Вера Михална – домработница и прекрасный повар.

После первого заграничного вояжа я с пяти лет занималась с репетитором английским – мама заметила, что мне язык дается легко, и решила, что если ребенок билингв, то грех не помочь ему. Французским я увлеклась уже в восемь, после поездки в Марсель и посещения собора Нотр-Дам-де-ла-Гард. Он произвел на меня потрясающее впечатление!

А еще у меня был Кинг – золотистый ретривер, которого я обожала. И любовь наша была вполне взаимна. Мама рассказывала, что малышкой я спала только вместе с ним. Или у него на подстилке, или мы оба на полу в моей комнате, но разлучить нас не получалось никак! Я ревела и отказывалась спать, Кинг царапал двери и скулил.

Да, у меня не было дедушек и бабушек, а единственный дядя, брат отца, давным-давно был с ним в ссоре, и они не общались. Но детство мое прошло совершенно безоблачно. Была и поездка в Диснейленд, когда я была семилетней малявкой, и шоппинг с мамой в Париже и Милане, когда мне исполнилось шестнадцать, и куча других интересных мест два-три раза в год. На летних каникулах и в новогодние праздники -- обязательно. Так что без родни я не скучала. Скорее, я не понимала, как это – иметь брата или сестру? И что, вот с этим человеком нужно будет делить маму и папу? Нет уж! Они – только мои!

Большая квартира, пять светлых удобных комнат в сталинском доме. Толщина стен такая, что даже из соседней комнаты не слышно ни звука. Про жизнь в других квартирах и вообще ничего не известно. Отличный языковой садик, лицей с углубленной языковой программой, лучший институт -- МГУ им. Ломоносова. Я поступила на бюджет. В багаже у меня уже были английский, французский и начало итальянского. Училась я с огромным удовольствием, мне просто было интересно.

В двадцать лет родители подарили мне машину, в двадцать два – прекрасную квартиру-двушку и оплатили ремонт по моему выбору. Я жила и училась, не зная материальных проблем. У меня была куча развеселых друзей и прекрасных подруг, впрочем, мы никогда и не старались вылезти за «рамки» – среди моей тусовки не приняты были наркота, излишняя выпивка или частая смена партнеров. Как-то так сложилось, что все и во всем предпочитали золотую серединку. А может, просто меня саму не привлекали модные нарко-вечеринки, и я стороной обходила «плохих мальчишек» -- ну, не тянуло меня к таким.

В двадцать два закончила институт, и с помощью связей родители меня устроили в качестве синхронного переводчика в агентство «Лингва Плюс», где я очень быстро заняла лидирующую позицию – я была молода, симпатична и легко сходилась с людьми. Очень скоро появились и собственные постоянные клиенты. Например, Татьяна Петровна, которая повадилась вызывать меня не только на деловые переговоры с итальянцами, но и брать с собой в отпуск дважды в год. Для меня это была работа, но – совершенно восхитительная работа!

При отличной зарплате и роскошных чаевых, на которые она никогда не скупилась, я успела объездить с ней весь юг Италии, побывать в удивительных местах и крошечных деревушках, попробовать и местную кухню, и редкие вина. Не те, что цистернами сливают туристам, а те, что хозяева ферм и виноградников делают для себя. Изумительные сыры и паста с морепродуктами, маленькие уютные кафешки, беспечные и галантные итальянские мужчины. Иногда я даже думала, что когда состарюсь, перееду жить сюда. Куплю маленький домик и буду сажать цветы, ходить по вечерам в паб и гулять по берегу моря с собакой.

Немного не так идеально складывалось все в личной жизни. Последние несколько лет у меня шел затяжной роман с Игорем. Мы даже пробовали жить вместе, но разбежались через полгода. Впрочем, через месяц помирились и продолжили отношения.

О семье и ребенке мне напомнила мама:

-- Лидочка, тебе уже тридцать один, детка… Ты знаешь, мы никогда не лезли в твою жизнь, но… Скажи, что у вас с Игорем?

Я отшутилась, но этот разговор меня царапнул – мама была права. Надо было что-то решать, как-то упорядочить свою жизнь. Сейчас она немного напоминала красивый зрелищный фильм, где мое участие сводится к роли зрителя. Нет, я не то чтобы сильно устала от работы или разъездов по миру… Или, все же, устала?

Иногда появлялось ощущение, что я не живу, а просто сплю. Хотя, грех жаловаться -- сон был яркий и приятный.

Все чаще я задумывалась о семье и ребенке. Хотелось уже какой-то определённости. С Игорем же, с его любовью к клубной жизни и экстремальным видам спорта… В общем-то, головой я понимала, что для семьи он совсем не лучший вариант.

Мне было тридцать три, я всерьез подумывала родить для себя, когда один-единственный телефонный звонок разбил мою жизнь на «до» и «после»…

Мама и отец погибли в аварии. Оба. Мгновенно.

Так что через два месяца, когда я проходила обязательный для служащих «Лингва Плюс» ежегодный медосмотр, меня даже не удивило, что в платной клинике, где персонал был вышколен и любезен, меня, сперва срочно отправили на МРТ, потом, дополнительно на УЗИ…

Через две недели, пройдя все круги ада с анализами и повторными анализами, с нахмуренными лицами врачей, изучающих результаты, по которым пыталась догадаться – совсем плохо или пока еще – ничего, я получила диагноз: рак…

-- Надо настраиваться на серьезную борьбу, Лидия Андреевна. Процент вылечившихся достаточно велик, поверьте мне. Я много лет занимаюсь именно этим направлением болезни, – даже сейчас врач не произносил лишний раз страшное слово. -- Но за эти шансы придется побороться! Для начала попробуем вот такой метод…

Денег мне хватало, у меня даже появилась хорошая сиделка, спокойная и доброжелательная. Именно она посоветовала мне учится вязать.

-- Это, Лидочка, очень медитативное занятие. И нервы успокаивает, и моторику пальцев поддерживает – после первой химиотерапии у меня появился тремор.

Свету я слушалась -- она, хоть и моложе меня на семь лет, у себя на родине была медсестрой и обладала просто ангельским терпением. У нее был мягкий певучий голос, и она удивительно по-доброму относилась ко мне. Попала она ко мне случайно, через одну из женщин, с которыми я познакомилась, когда проходила первую химию. Можно сказать, мы нашли друг друга. Я до сих пор благодарна судьбе за ее появление в моей жизни. Мне кажется теперь, что мир выталкивал меня, а я упорно цеплялась за него только из-за привязанности к Светлане. Я тянулась к ее теплу, ничего не давая взамен.

У нее на родине, в крошечном провинциальном городке на севере, осталась мать, не старая еще женщина и двое сыновей подростков. Их нужно было кормить, одевать, учить. Единственную фабрику, градообразующее предприятие города закрыли. Тогда Светлана и решила мотнуться в столицу. Три раза за это время она ездила в отпуск к детям и маме, и это было самое тоскливое для меня время, хотя мы всегда выбирали период ремиссии. Только вот последний год съездить она не смогла – просто не рискнула оставить меня одну.

В своем мире я умирала долго и мучительно, почти четыре года борьбы, поиска увлечений – занять руки и мысли, отвлечься от ужаса и болей, с которыми я теперь жила, химиотерапия, через год – еще одна, операция, реабилитация, анализы-анализы-анализы…

И, в периоды кажущихся улучшений или ремиссии – вышивка и шитье, вязание и лепка, прогулки-прогулки-прогулки… Конечно, мастером я не стала ни в одном виде рукоделия. Более того, иногда я швыряла очередную работу в стену и рыдала…

Светлана стойко сносила мои капризы и быстро находила мне новую забаву для рук. Раньше даже не знала, что столько разных видов ручной работы существует. Я пробовала карвинг и резьбу по воску, собирала искусственные цветы в разных техниках и вышила крестиком подушку. Да, кривовато, но честно, я ею гордилась.

И всегда рядом была моя Светлана. Иногда, когда мне становилось лучше, я даже подходила к компу и болтала с ее детьми, с мамой и любопытной соседкой Лесей, которая частенько прибегала на посиделки узнать «за столичную жизнь». Порой я думала, что Света, ее мама и ее дети для меня – некое подобие семьи.

Как только выяснился диагноз, где-то вдали исчез Игорь, начали быстро таять подруги и знакомые…

Я тогда даже удивиться не успела, как поняла, что осталась совсем одна. Нет, я не могу их осуждать. Наверное, страшно было смотреть на меня, когда после второй химиотерапии я осталась лысой и весила, при моем росте метр семьдесят три всего сорок шесть килограмм. Так что я вполне могу их понять.

На Свету я и оставила завещание. Пусть и моя, и родительская квартиры достанутся ей. В гроб с собой не заберу, а ей, Светланке моей, еще мальчишек поднимать.

Последние дни я почти не помню – слишком редко приходила в сознание, потому и не могу сказать, сколько их было, этих последних дней…

Я приходила в себя медленно, какими-то урывками, испытывая от этого тягучее сожаление. Там, в той темноте, где я была, ощущались покой и умиротворение. Я не хотела возвращаться…

Проблески сознания становились чаще и в какой-то момент я начала видеть и чувствовать. Странным было всё – сероватый свет, льющийся из окна, слабый запах моря и весьма заметная качка: я видела, как колышется в стеклянном графине, стоящем на прикроватном столике, какая-то темная жидкость.

Однако, самым странным было даже не это. Рядом со мной на кровати похрапывала моложавая женщина, с каштановыми волосами. Рот её был чуть перекошен, с уголка губ на подушку стекала тонкая ниточка слюны. Кто она?! Почему мы в одной кровати?

Голова кружилась, и я медленно, постанывая, попыталась сесть. У кровати был красивый резной бортик, вот за него я и цеплялась слабыми пальцами.

Резкое чувство тошноты… Цветные сполохи в глазах… Яркая вспышка головной боли…

Особенно отчётливо боль пульсировала в левом виске. Я машинально подняла руку и потрогала – на голове какой-то странный убор из жесткой, грубой ткани. Аккуратно сдвинула его, пытаясь снять, под пальцами ощущалась шершавая корка засохшей крови на волосах. Кажется, там, под этой слипшейся прядью – рассеченная кожа.

Я со стоном рухнула на подушку, и откуда-то, как показалось мне -- из-под кровати, послышался голос. Женский, но достаточно низкий и грубоватый:

-- Барышня… Барышня, вы никак в себя пришли? – всё это сопровождалось кряхтением, как будто женщина пыталась поднять тяжесть. Наконец, из-за бортика кровати вынырнуло полное, слегка помятое женское лицо.

Женщине лет сорок-сорок пять, крепко сбитая, даже полноватая, одетая в какую-то нелепую и странную одежду.

На голове -- мятый полотняной чепец с забавным рюшем из довольно грубого кружева. Если бы не моё омерзительное состояние, я бы улыбнулась, глядя на обладательницу солидного носа картошкой, пухлых щёк и маленьких заплывших глазок, которая рискнула нарядиться столь странным образом.

Холщовая блуза с широкими сосборенными рукавами, сверху жилетка из сукна с яркой отделкой толстым витым шнуром по краю, юбка плотно обхватывала солидный животик и дальше расходилась фалдами. Почему-то мне показалось, что длиной одежка будет до самого пола. Весь наряд был изрядно измят, как будто женщина спала прямо в нём.

-- Очнулись, барышня? Ну, и слава Богу!

Заметив, что я слегка сдвинула непонятную штуку на голове, она прямо кинулась ко мне, приговаривая:

-- Тихо, барышня, тихо. Нельзя это снимать! Не дай Бог, страшный этот увидит – греха не оберемся! – зашипела на меня женщина, напяливая тряпку обратно мне на голову.

Я медленно соображала. Что-то в словах женщины мне показалось необычным. И даже не это обращение – барышня, а сам язык, на котором она говорила. Он похож на любимый мной английский, но это явно не англиканская версия, а, скорее всего, какой-то местный диалект. Странным было то, что я её отлично понимала. Понимала так, как будто тоже являлась носителем языка.

Пока я с трудом собирала едва ворочающиеся в голове мысли в кучу, глаза машинально шарили по непонятной комнате. И я всё больше и больше убеждалась в мысли, что нахожусь на корабле, в море.

Качка и специфический запах. Стены комнаты до середины отделаны тёмными деревянными панелями, кресло, стоящее в углу, привинчено к полу. Более того, графин на прикроватном столике, в котором по-прежнему колыхалась тёмная жидкость, закреплен в интересной кованой подставке, вбитой в стену.

Женщина рядом слабо застонала и повернулась ко мне спиной.

Я облизала пересохшие губы и тихонько прошептала:

-- Пи-и-ть.

Толстуха закивала головой, вынула из прибитой к стене стойке высокий бокал и неуклюже покачиваясь, попыталась налить в него из графина. Корабль качнуло и она плеснула себе на руки.

-- От жешь… Зараза какая!

Выдернув откуда-то из рукава белую тряпочку, она протёрла ею и свою кисть, и бокал. Помогла мне сесть, придерживая сильной рукой за спину, и дала напиться. От жадности я глотнула сразу много и закашлялась – это было вино.

-- Тише, тише, барышня – она похлопала меня по спине.

Я отдышалась и чуть более уверенно спросила:

-- А простой воды нет?

-- Так ироды-то эти сегодня ещё не заходили, так что пейте, барышня, пейте, это слабенькое.

Не слишком задумываясь, кто такие эти ироды, я сделала ещё несколько больших глотков кисловатого питья – слишком мучила жажда.

Потом слабо заворочалась, пытаясь сесть удобнее, и женщина, ухватив меня сильными руками подмышки, поддёрнула вверх.

-- Сейчас, сейчас, барышня! – она ловко подсунула мне подушку под спину.

Теперь я могла видеть значительно больше, чем раньше. Прямо у кровати, на которой размещались я и женщина у стенки, на полу лежали какие-то доски, с подобием постели – плоская, как блин, подушка и нечто напоминающее замызганное ватное одеяло. «Значит толстуха спала на полу» -- только успела подумать я, как она ногой подтолкнула это лежбище, и оно легко впихнулось под мою кровать.

«Выкатная постель» -- сообразила я.

На полу в комнате, прямо на ковре спало ещё три человека. Кажется, все женщины, но полностью уверенной в этом я не была. Да и значительно больше занимало меня сейчас собственное тело. Я с каким-то тупым интересом покрутила тонкими белыми кистями рук, потрогала собственную маленькую и упругую грудь сквозь роскошное кружево сорочки, закинула руку и выдернула из-за спины слабую, вяло заплетенную толстую косу очень холодного темного оттенка. Крутила её у себя под носом, ощущая шелковистую структуру волос, и думала: «Ну, вариантов-то всего два… Или я сошла с ума, что было бы весьма грустно… Или я попаданка».

От выпитого на голодный желудок вина по телу растекался жар, даже боль в виске как-то утихла и лишь слабо пульсировала. «Пожалуй, мне стоит ещё немного поспать. Интересно, эта женщина так и будет стоять и смотреть на меня?».

Не помню, думала ли я о чём-либо ещё в тот момент, зато уснула я быстро и спокойно.

Следующее пробуждение было гораздо интереснее. Боль в виске беспокоила меня только изредка, накатывая слабыми волнами. Я чувствовала себя странно окрепшей и практически здоровой. Возможно, именно на волне этого состояния здоровья и силы молодого тела и испытывала почти эйфорию.

«Попаданка? Да это же прекрасно! Зато никакого рака и пожизненных болей. Главное, аккуратненько вписаться в этот мир, чтобы никто не догадался!" А ещё я с каким-то детским любопытством оглядывала сидящих на полу трёх молодых женщин – очень уж необычная на них одежда, здесь, наверное, есть бальные платья, с кружевами и корсетами!

В окно било солнце, корабль качало гораздо меньше, и я с удовольствием разглядывала богатое убранство каюты – роскошную резную ширму в углу, по плотному шёлку которой вились дивные гирлянды вышитых цветов, прикрученная к полу жирандоль отличалась вычурной формой и богатой позолотой, толстый ковер радовал взор ярким и изысканным рисунком.

За обеденным столом, накрытым белоснежной длинной скатертью, сидела моложавая женщина и ела светло-зеленое яблоко, отрезая ножом тонкие, почти прозрачные дольки. Что-то в её облике показалось мне неправильным. Я присмотрелась. При общей аккуратности внешнего вида её густые каштановые волосы были седые у корней и отрастали ровной полосой. Зато платье со сложной многоцветной вышивкой имело весьма необычную и сложную конструкцию.

Никакого кринолина, узкий лиф, полуоблегающее по бёдрам и только дальше распускающееся богатыми фалдами. А с плеч одеяния спускались странные куски ткани, напоминающие огромные рукава. Я разглядывала и шатенку, и эту странную одежду на ней с большим любопытством.

Из-за ширмы в углу высунулась толстуха, всплеснула руками и подбежала ко мне.

-- Лучше вам, барышня?! И взгляд у вас ясный, да и ночью вы уже в себя приходили.

Я растерянно пожала плечами – момент был напряженным. Я совершенно не понимала, что и как надо сказать, и кто все эти люди. Если вспомнить попаданские романы, то недовольная шатенка средних лет непременно должна быть злобной мачехой. Мне нужны были имена окружающих людей и понимание, что происходит. Я просто не знала, что ответить…

Впрочем, молчала я не слишком долго -- за стенами каюты что-то грохнуло, кого-то, судя по интонации, обругали, и, наконец, дверь распахнулась.

Вошел слегка поддатый мужчина, массивный и очень высокого роста, черноусый и чернобородый. В изрядно заляпанной белой рубахе, на которую была накинута куртка с потрепанным золотым шитьем. Брюки заправлены в огромные, неуклюжей формы сапоги, а на мясистой красной шее со вздутыми жилами – толстенная золотая цепь, заканчивающаяся какой-то невнятной фигулиной. Голос у него был громкий, даже какой-то гулкий:

-- Так что, красотки, собираемся на выход.

Девушки, сидящие на полу, завозились, скручивая и связывая в узлы какие-то тряпки, шали и подушки.

-- Живей давайте, курицы, – поторапливал их чернобородый.

Девушки гуськом, одна за другой, вышли из комнаты. Только последняя на мгновение задержалась, нашла глазами толстуху и тихонько сказала:

-- Прощевай, Барба, храни тебя господь.

Великан как-то уж совсем по-лошадиному заржал и шлепнул выходящую по заднице:

-- Не грусти, красотка, мы тебе самый богатый дом найдем!

Там, за дверями, виднелось ещё несколько мужчин, но пожилая Барб кинулась именно к этому великану:

-- Господин Ибран, воды бы нам… Да и поганое ведро вынести не мешает… Да и еды нам сегодня не приносили!

Мужчина на мгновение задержался на пороге, обернулся и недовольно буркнул:

-- Сегодня порт, готовить не будут. Ну, бери свой горшок и пошли.

Потом перевел взгляд на меня и спросил:

-- Очухалась? Ну и хорошо!

Всё это время, почему-то боясь дышать, я продолжала сидеть на кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Было в этой, не понятной мне сцене, что-то устрашающее, что наводило жуть. Кто этот хамоватый мужик, который так легко распоряжается? Кто эти три женщины? Они что, пленницы? А я?

Тем временем Барб метнулась за ширму и через мгновение показалась с ведром, до краёв заполненным какой-то мерзкой жижей. Великан посторонился, выпуская её, и вышел следом. В замке повернулся ключ, и наступила тишина.

Рыжуха за столом покосилась на меня, фыркнула, и сделала вид, что не замечает. Я тихонечко улеглась, пытаясь понять, что происходит. Рана на голове снова запульсировала, и я прикрыла глаза. Однако долго лежать не пришлось, минут через пятнадцать вернулась Барб в сопровождении двух мужчин. Я тихонько подсматривала, как она поставила на стол корзину и понесла ведро за ширму, командуя оттуда теми, что зашли с ней:

-- Давай, давай… Сюда воду тащи, госпожам сегодня запонадобится. А ты, Жак, помни, ты вечером горячей ведро обещал. Всё равно двое, а то и трое суток стоять будем, всяко воды запасут пресной.

-- Ладно, Барб, не шуми, – добродушно ответил вислоусый мужчина постарше. – Обещал, так принесу. Меня всё равно в город не отпустят, – с лёгкой досадой в голосе сказал он.

Дама вскочила из-за стола и, мгновение помявшись, обратилась к Жаку:

-- …Э-э-э… Любезный, а нельзя ли ведро горячей воды мне прямо сейчас?

Жак хмуро посмотрел на неё, что-то неразборчиво буркнул и вышел, закрыв дверь. Было совершенно непонятно, ответил он «да» или «нет».

Барб возилась за ширмой, что-то то ли отмывая, то ли переставляя. Недовольная шатенка подошла к окну и так и проторчала там до момента, когда в замке вновь повернулся ключ, и Жак, поставив на пол ведро, от которого шел легкий парок, вышел, раздраженно захлопнув дверь.

Женщина весьма оживилась, в её голосе даже прорезались командные нотки:

-- Барб! Поди сюда!

Толстуха выглянула из-за ширмы, но подходить не торопилась, вопросительно глядя на неё. Тут я решила вмешаться, так как организм требовал своё:

-- Барб, я хочу в туалет. Как мне...

Толстуха подскочила, помогла мне слезть с кровати, подхватила лежащий в изножье толстенный стёганый халат. Явно дорогой, но не слишком удобный. Облачила меня в него и, придерживая за талию, повела в тот самый угол за ширмами.

Шатенка всё это время визгливо и недовольно выговаривала:

-- Ты должна мне помочь! Мне, а не этой нищей компаньонке. Мало того, что я терплю её в своей постели, так я ещё и не могу добиться уважительного отношения к себе. Я, в конце-то концов, баронесса Гондер, а не какая-то там…

Потеряв терпение, Барб на минуту остановилась и, едва повернув голову в сторону мадам, несколько грубо ответила:

-- Вот своими служанками и командуйте, а я к вам не нанималася! А Матильда из наших, я ее уж сколько лет знаю, и не помочь болящей и нуждающейся – агроменный грех! Так нас отец Силтус всегда поучал, – она перекрестилась одной рукой, продолжая меня поддерживать.

Это было весьма кстати – я чувствовала себя очень слабой, и меня ощутимо покачивало.

Угол за ширмой содержал несколько сундуков, поставленных один на другой, обитый бархатом стульчак с дыркой, под которым стояло уже знакомое мне ведро, и угловой медный умывальник, начищенный до блеска.

Вокруг раковины располагались непонятные баночки и флакончики. Все красивые и необычные, покрытые росписью или металлической ажурной отделкой. Но ни на одном не было этикетки. Рядом с местным унитазом на стене висела корзинка, набитая лоскутами ветхой ткани.

Состояние у меня было так себе – при ходьбе немного кружилась голова, кроме того я испытывала дикое смущение. Однако, похоже, Барбу это нисколько не трогало. Дождавшись, когда я схожу в туалет, она принесла ковшик теплой воды, плеснула в рукомойник и помогла мне умыться, тихонько пришептывая на ухо:

-- Вы, барышня, виду не подавайте, кто вы такая есть. Как вас ударили по голове-то, так мы с Магдой набрехали, что вы компаньонка простая и зовут вас Матильда. Наших-то всех уже продали, вы ведь в себя-то чуть не десять дён прийти не могли, я уж думала и не выживете.

Она подала полотенце и продолжила:

-- Худо то, что Магду-то далече отсюда продали, теперь уж и не найти будет. А из охраны ваши парни – молодцы! Кинулися защищать вас. Сэма с Питером почти сразу убили, Андрэ ранили, но вроде, как выжил он, тоже уже всех из команды продали ироды эти. А эта вона, – Барб неодобрительно кивнула в сторону комнаты, за ширму, – только знай, всем душу мотает. За неё, слышь-ка, будут выкуп платить, дак она и думает, что важнее всех. Потома, как её опять к капитану вызовут, мы и поговорим с вами спокойно. Бедолажная вы моя! – она ласково, жалея, погладила меня по плечу.

Во время этого шепота у самой Барб на глаза навернулись слёзы, но она резко и решительно стерла их рукой и, подхватив меня за талию, повела в комнату укладывать.

Я была послушна и пыталась сообразить, стоит ли ей говорить, что я ничего «не помню»? Между тем, Барб принялась помогать недовольной баронессе… как её там? Имя я не запомнила, но внимательно смотрела, что делает дамочка.

Она потребовала какой-то ларец и Барб, немного ворчливо, ответила:

-- Дак откудова я знаю, который нужен?

Недовольная мадам сама сходила за ширму, повозилась там, притащила большую красивую шкатулку и, вынув разные штучки, подала Барбе довольно большую плошку со словами:

-- Ты, главное, размешивай хорошо! Три медленно и равномерно. Поняла?

В плошку был добавлен кипяток, и Барб принялась шустро орудовать чем-то вроде пестика, а женщина распустила волосы, сложив на стол горсть шпилек.

Дальше смотреть было уже не так интересно – дама собралась красить волосы. В плошке, скорее всего, была какая-то растительная краска. Она, с помощью Барб, разобрала волосы на пряди и они, немного мешая друг другу, наносили густую массу на длинные пряди.

Женщина все время чем-то была недовольна, капризничала и выговаривала своей помощнице. Впрочем, голос больше не повышала. Так я и задремала под это брюзгливое бормотание.

За те годы, что Генри провел вне стен замка, старый Эдди стал выглядеть ещё старше. Его маленькие слезящиеся глазки с неприязнью посматривали на нового барона Хоггера.

-- Нет, лорд Генри. Я уже слишком стар. Летит времечко-то… Так что даже и не уговаривайте – не могу я больше служить, вышел я на покой, домик опять же прикупил, там и буду доживать свой век.

Генри нахмурился. То, в каком виде свалилось на него отцовское баронство, вызывало не просто раздражение, а настоящий гнев. Из шести окружающих замок деревушек три были полумертвые. Большая часть жителей разбежалась, скотины не было почти никакой, часть домов выгорела.

Городишко, названный по имени замка – Эдвенч, куда стекались на торги окрестные крестьяне и изредка заезжали купцы, поразил барона тишиной и запущенностью – даже дворовые псы, казалось, стали мельче и трусливее.

Война Англитании с Франкией обессилила обе стороны. Никто не ожидал, что франки пролезут так далеко в глубь территории. Баронство Хоггер находилось на землях, до которых войны обычно не добирались. Новоявленный барон тяжело вздохнул.

Ещё четыре месяца назад он был обычным безземельным дворянином, младшим сыном знаменитого своей жестокостью Железного барона и, что было гораздо важнее и прибыльнее, сарджем марджара Арханджи. Сейчас судьба его разительно изменилась.

***

В семнадцать лет, совсем зеленым щенком, после очередного конфликта с отцом, он покинул дом. Старый сквалыга даже не позволил ему взять приличное оружие. Бейд, его собственный конь, подаренный покойной матерью, был уже не так и молод. Поэтому даже небольшой лишний груз пришлось ограничить. Сверток сменной одежды, мешочек с роскошными пирогами тётушки Джен и дрянной, почти ученический меч. Отец лично проследил, чтобы «никудышный» сын не прихватил что-либо полезное.

Понятно, что младший Хоггер был тогда бестолков и неопытен, в кошельке, что крепился к поясу, лежали три золотых льва, подаренных на десятилетие покойным дедом, пара серебряных монет и жалкая кучка медяков.

До Вольнорка он добирался больше трех недель и в ворота города въехал гордым владельцем уже только двух золотых и десятка серебрушек – остальное богатство, как он ни экономил, вытянула дорога. Посмотрев на цены в крупном городе Генри загрустил. Разумеется, сейчас, летом он сможет спать на улице за городскими воротами, просто завернувшись в плащ, но продукты стоили столько…

Сперва он сунулся в отряд городской стражи, но наивного аристократа никто не собирался брать на службу. Впрочем, впрямую ему не отказали. Против него просто выставили матёрого бойца, который с удовольствием натыкал высокородного мордой в грязь.

Бойцы из охраны караванов только посмеялись, когда он просился к ним. Охрана караванов – своего рода элита. Деньги таяли, и Генри пытался экономить даже на еде.

Он вывел коня за город попастись, чтобы не платить за зерно, и задремал, разнежившись на солнышке -- именно тогда у него украли Бейда.

Решив, что этих оплеух юнцу достаточно, судьба подкинула ему в городе незабываемую встречу – ссору с пьяным капитаном замковой охраны.

***

Капитану Стронгеру вечно не везло с бабами. Вот и тогда, возвращаясь не солоно хлебавши от любовницы, которую он застукал в объятиях её же соседа-лавочника, он, пользуясь выходным, слегка залил раздражение хорошим элем, и чтобы окончательно поднять ему настроение, фортуна послала ему нахального щенка, неосторожно задевшего капитана плечом, которого он и отвалтузил с великим наслаждением.

Для этого капитану не понадобились ни меч, ни кинжал. Дивное искусство куэндо, завезенное в Англитанию ещё старым герцогом из Шо-син-тая, страны узкоглазых, он изучал уже более шести лет.

Стоя над поверженным противником капитан испытывал некоторое удовлетворение и своим искусством, и этой маленькой победой.

-- Ну, что, сопляк? Теперь ты понял, что в городе нужно быть повежливее? – мальчишка казался зелен, как мартанский огурчик, да и одежда выдавала провинциала.

Оглушенный противник был по-юношески тощ и угловат. Кулаки капитана, похоже, вбили в него некоторую долю уважения и здравого смысла. Успокоенный Стронгер протянул руку юнцу, помогая подняться -- воинские правила обязывали быть снисходительным к поверженному.

Тот хмуро отпихнул ладонь, злобно оглядел довольных бесплатным представлением городских зевак, помотал головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя, и с некоторым трудом поднялся таки с грязной мостовой. Они могли бы разойтись и никогда больше не встретиться. Всё же Вольнорк был вторым по величине городом Англитании, совсем чуть-чуть уступая столице, но капитан, скинувший раздражение, спросил:

-- Как тебя зовут?

Бойцом Генри был ещё слабым, даже просто в силу возраста и недостатка массы, однако воинский этикет знал даже он – победитель имел право знать имя побежденного. Очень нехотя он буркнул:

-- Генри Хоггер к Вашим услугам, лорд.

-- Ха! – капитан с интересом уставился на побитого соперника. – Баронет Генри Хоггер?

-- Нет, лорд. Баронет – мой старший брат, Джангер.

Капитан минуту постоял в раздумьях, затем цепко глянул на мальчишку и сказал:

-- Я думаю, ты задолжал мне выпивку, парень. Я не лорд. Ты можешь обращаться ко мне капитан Стронгер.

Это был один самых удачных моментов в биографии Генри Хоггера -- капитан не любил его отца. Не настолько, чтобы считать лютым врагом, но всё же достаточно, что бы устроить старому недругу небольшую пакость, взяв под своё крыло отвергнутого бароном сына.

Когда-то они даже служили с Хоггером-старшим в одном полку во время военной стычки Англитании с Висландом. Отношения были вполне нейтральными. Но вот после победы барон увёл у Стронгера очаровательную вдовушку, на которой будущий капитан вполне серьезно подумывал жениться. Дамочка оказалась та ещё гулёна, но небольшой зуб на барона Стронгер всё же заимел, хотя в глубине души понимал, что тот спас его от участи рогоносца.

Капитан взял Хоггера-младшего учеником в дворцовую стражу и лично гонял доходягу. Через три года, он же поспособствовал ему устроиться в охрану караванов:

-- Здесь, Генри, особо ты ничего не добьешься. Сам видишь, у герцога на службе сплошь будущие наследники, и папашки их кошелями знатно трясут, чтобы детишки на тёплом месте были и дома не бузили. А у тебя ни денег, ни связей. Я и сам выдвинулся только из-за войны. А сейчас заключили мир, слава Всевышнему, и, похоже, войны не будет еще долго.

Четыре года Генри служил в одном из лучших отрядов охраны каравана. Затем жизнь подкинула дальний поход через Висланд, Галлию и дальше на восток. И там, в Аджанхаре он и осел на пять долгих лет, получив у местного марджара чин сарджа – капитана дворцовой охраны. Тогда Генри искренне думал, что это пик его карьеры.

В небольшой стычке он, практически случайно, спас марджара Арханаджи – охрана владыки была слишком беспечна, и большая часть полегла в первые минуты нападения. Генри тогда привел свой первый караван и просто ехал с бойцами мимо. Нападение произошло на его глазах и, решив, что атакующие поступают подло, он, мгновение поколебавшись, всё же вмешался.

Пусть этот бой и был случайным, Генри получил предложение, от которого не стал отказываться. Половину своего отряда он передал под начало помощника, а сам начал службу на новом месте. С ним пожелали остаться двенадцать бойцов, кто поверил в его удачу. Судьба воинов капризна, и отвергать её дары не стоит.

Марджар благоволил своему капитану и был щедр. В городе у Генри был дом с прислугой и двумя наложницами из харима повелителя. Каждый год в день своего спасения хозяин земель присылал капитану кошель с золотом, да и в другое время не обижал ни деньгами, ни богатыми одеждами.

В общем-то, судьба младшего безземельного сына барона Хоггера складывалась достаточно удачно, хотя последнее время, он стал уставать от бесконечной жары, полчищ мух и вездесущей пыли. Иногда снились заснеженные леса Англитании, вспоминались прохладные горные ручьи, а больше всего хотелось не диковинных фруктов, а кусок обыкновенной свинины, поджаренной с пряностями, которую божественно умела готовить тётушка Джен в замке его отца. Местные жители считали свиней нечистыми животными и брезговали разводить.

Был ещё один сон, тревоживший душу – юная девушка с толстой тяжелой косой, небрежно откинутой на спину. На сгибе локтя у неё висела корзина с какими-то травами, куда она маленькой ручкой, испачканной в земле, укладывала очередной пучок.

Это место во сне очень напоминало аптечную грядку при замке отца, которая просуществовала ещё года три-четыре после смерти матери. Самым раздражающим было то, что там, во сне, она так ни разу и не повернулась к нему лицом. Всё, что Генри помнил, это хрупкая высокая фигурка и шелковистые волосы, которые хотелось погладить.

Нельзя сказать, что ему не нравились женщины Аджанхара. Они были красивы и покорны, почти все до первых родов имели потрясающе тонкую талию, которую, увы, очень быстро теряли. Чёрные тяжелые волосы они смазывали ароматическими маслами и укладывали в высокие сложные прически. Их смугловатая кожа пахла пряностями.

Почти все они умели играть на различных музыкальных инструментах, могли развлечь своего мужчину беседой или игрой в шахматы, но материнство мгновенно съедало их хрупкую красоту и наделяло визгливым голосом и скверным характером. Только бесплодные наложницы оставались прекрасны долгие годы.

Последнее время марджар Арханджи уже пару раз заговаривал с Генри о том, что пора бы его начальнику охраны обзавестись семьей. И капитан понимал, что раз уж он будет служить здесь и дальше, то, наверное, владыка прав. Всё изменилось в один день, когда ему довелось сопровождать на рабский рынок главного евнуха владыки, Аббиса. Тому понадобились рабы для работы в саду и на кухне.

Там, на одном из высоких дощатых подиумов, возле которого остановился Аббис, стояли мужчины разных возрастов и национальностей. Толпа собралась вокруг чернокожего великана, поражаясь его росту и размерам мускулов. Покупатели трогали бицепсы, били в напружиненный живот, галдели.

Генри поморщился – он не любил такие места. Конечно, вряд ли найдется сумасшедший, способный напасть на евнуха владыки, которого окружают воины, но всё же капитан приглядывал за ним, а точнее за двумя массивными кошелями, висящими на поясе Аббиса.

Голос раздался откуда-то из-за спины, с края помоста:

-- Ваша милость, господин барон!

Боковым зрением капитан видел раба, машущего кому-то рукой, но ему в тот момент даже в голову не пришло, что «господин барон» это теперь он, Генри и есть. Если бы не торговец, хлестнувший раба плетью, возможно Генри так бы и ушёл с рынка, ничего не узнав, но, взвизгнув от боли, раб закричал:

-- Это мой хозяин! Барон Хоггер! – и капитан, потрясённый, обернулся к рабу.

Уже вечером, дома, он выслушал новости, которые изрядно ошарашили.

-- Герцог призвал ополчение из высокородных с отрядами – мародёров те года поразвелось в землях так, что купцам не проехать было. Вот в какой-то из стычек братец-то ваш и погиб. Барон наш очень убивался – детей-то старшенькому Бог не дал. Он жену евонную сразу же к родителям и выслал – видеть не мог.

-- А потом?

-- А потом, батюшка ваш, через год где-то, жену молодую в замок привел. Соседа помните, барона Беркота? Вот на евонной дочке он и оженился. За ней в приданое Садовое дали, сами знаете, знатное село, богатое, недавно там церковь обновили. А ещё через год она разродилась девочкой. Только батюшка-то ваш ребеночка-то не увидел – помер месяца за три до…

Йохан, уже отмытый и накормленный, неуклюже переминался с ноги на ногу, стоя перед бароном, изо всех сил стараясь угодить.

-- А меня-то не помните, господин барон?! Я тогда совсем мальцом был, когда вашего Бейда на лугу собаки напугали… Мы тогда ещё вдвох с вами ловили его.

-- А ты, Йохан, как здесь оказался?

Парень помялся, выбирая слова поаккуратнее:

-- Так это, батюшка ваш как помер, баронесса хозяйствовать стала. Оченно она народ налогами прижимала…

Йохан помолчал, как бы вспоминая, и добавил:

-- Видать Господь-то разгневался – в одно лето два пожара больших случились. Ну, тадысь народ и стал разбегаться… Ну и я тоже… А тама – известно дело, вербовщики королевские подпоили меня, а очнулся я уже матросом. Фрегат «Стремительный» -- во как. Год я отплавал честь честью, один только раз и выпороли. А тама в рейд нас отправили, да неудачно: штормом пораскидало корабли, два дня мотало, и вынесло аккурат к Таронгону. Сами знаете, главное это пиратские логово и есть…

Генри был слишком озадачен свалившимися известиями и не очень понимал, что теперь делать. Получается, барон Хоггер -- это теперь он? Это у него в родной Англитании есть титул, замок и земли?

Разговор с марджаром Арханджи вышел не из лёгких. Владыка уговаривал и даже пытался давить. Но, в конце концов, понимая, что капитан всё равно уйдет, смирился.

Несколько минут марджар сидел, перебирая янтарные бусины чёток, потом со вздохом сказал:

-- От судьбы не уйти, мой друг, ты служил мне честно, но пришло время расстаться… Я отпускаю тебя!

Как Генри ни торопился, но в Англитанию он попал только через три месяца. И ещё тридцать дней путешествовал по стране, отмечая, как воспряли земли страны за время его отсутствия. На фоне цветущих деревень, рассказы Йохана, плетущегося сейчас в обозе маленького отряда, казались не слишком достоверными. Какие пожары и разбежавшиеся крестьяне, если земли вокруг покрыты золотыми нивами, в садах ветви гнуться от груза плодов и стада разнообразного скота пасутся почти у каждой деревни?

***

Сейчас, имея уже двадцать девять лет отроду, новый барон Хоггер, Генри Хоггер, сидел в родовом замке и размышлял о превратностях судьбы, глядя на весело потрескивающий в камине огонь.

Родные земли встретили его почти полным запустением. После пожаров никто и не подумал восстанавливать деревни – народ действительно разбежался. Как заявил какой-то смазливый хлыщ, который представился барону новым кастеляном замка:

-- Ваша милость, никто же не знал, что вы приедете! Баронесса в Вольнорк уехала ещё в том месяце. А сестрёнка ваша здесь, с няньками в замке, ни в чём отказа не знает. Да вы не волнуйтесь, господин барон, я сегодня же пошлю гонца с известием к мачехе вашей.

Замок также неприятно поразил барона – везде чувствовалось изрядное запустенье. Пропали даже гобелены, украшавшие стены трапезной. Прислуги практически не было, и клочья паутины весели во всех коридорах и комнатах.

Подвалы замка пугали своей пустотой, при тётушке Джен такого не было никогда. Генри прекрасно помнил и огромные провесные окорока на крючьях под низким потолком для спасения от мышей, и большие кадки с соленьями, и корзины с укутанными в солому фруктами. Сейчас в погребе гуляло эхо, и было совершенно непонятно, как баронесса собиралась здесь зимовать.

Известие о смерти прошлой зимой тётушки Джен расстроило барона больше, чем ранее известие о смерти отца и брата. Тётушка Джен всегда любила его и баловала. И сейчас, глядя на остывшую кухонную плиту, грязь на кухне и ворчливую пожилую селянку, занимающую место поварихи, от которой пахло потом и пригорелой кашей, барон ощущал печаль: «Невозможно вернуть прошлое».

Замок был разорён целиком и полностью. Кладовая с тканями, которую услужливо открыл ему кастелян, Эдвард Гринч, была практически пуста. В отцовской спальне, где планировал теперь жить Генри, даже дубовые панели были сняты со стен. Погреб пуст. Конюшни пусты.

Единственное место в замке, которое не просто сохранилось в целостности, а было изрядно улучшено, находилось в комнатах баронессы. Присвистнув от удивления, Генри осмотрел новую изящную мебель с золочёным рисунком, дорогущий ковер на полу и вазы тонкого фарфора, тяжелые серебряные подсвечники, украшавшие каминную полку, и благородные бархатные шторы, падающие богатыми складками.

Робко возражающий кастелян сдался под гневным окриком Генри и открыл гардеробную, где хранились туалеты баронессы – под собственные покои дамочка прихватила ещё и пару соседних комнат.

« Однако моя мачеха, похоже, жила совсем недурственно всё это время . Странно только, что у её дочери в спальне всё устроено гораздо проще. Да и сама малышка как будто запугана»

Из слуг в замке -- только этот самый кастелян; крестьянка-повариха, которая не могла сварить, не спалив, даже обычную овсянку; хмурая нянька маленькой леди Миранды и её же пожилая горничная; старик-привратник, который колол дрова и впустил нового хозяина через небольшую калитку в воротах, и две смазливых горничных, которые делали всю остальную работу.

Точнее, должны были делать. Стирать, убирать и вот это вот всё, а не строить глазки солдатам, которых он привел с собой. Не осталось никого из старой охраны.

Солдат нужно было кормить, перестирать им одежду, обустроить им быт. Замок нужно приводить в порядок, необходимы продуктовые запасы на зиму. Барон слабо представлял, за что хвататься, и послал в город за старым кастеляном Эдуардом Кроудом.

Внешний вид старика Кроуда поразил его не меньше, чем запустение в собственных землях. Кастелян сильно сдал: из крепкого пожилого мужчины превратился в обрюзглого, задыхающегося старика. Впрочем, ум его был светел:

-- Жениться вам надо, господин барон. Ежели молодая толковой хозяйкой окажется, будет вам надежное подспорье. Хлыща этого гнать требуется, -- старик попыхтел и нехотя добавил:

-- Известно, людские языки без костей… А только в Эдвенче разное поговаривают про этого кастеляна и баронессу… Тьфу, – раздражённо сплюнул он, – срамота сплошная!

-- Жениться надо, Кроуд, я не спорю. Но в такой дом молодую жену вести – позору не оберешься. Да из хорошего хозяйства не отдадут невесту в эту разруху. Денег я на службе скопил, но не столько, чтобы одним махом всё решить.

Старик снова попыхтел, отхлебнул из кубка остывшего уже вина и ответил:

-- Тогда у вас выход один. Поезжайте в Вольнорк, на рынок должников.

-- Это ещё зачем? – удивился Генри.

Старик хмыкнул и ответил:

-- А вы думаете умелую кухарку так уж легко подобрать? А ежели тётка толковая попадется, она вам большую часть хозяйства в замке и наладит. И прислугу, и солдат ваших кормить нужно, да и сами вы чай не святым духом питаетесь. А она и разберется, какие запасы делать, да что когда подавать, да что закупить, а что и продать. Отсюда и остальное всё начнет потихоньку налаживаться.

Старый кастелян поднялся и кряхтя отправился к дверям, но в проёме замер, как будто вспомнил, что что-то упустил.

-- Только вы, господин барон, помните, что на рынке не только должников продают, но и с каперских судов пленных. Война-то кончилась давненько, а на море как были стычки без конца, так и есть. Дак которые не должники -- они всего на три года продаются. Это должники: пока не отработают всю сумму, так и будут батрачить. А которые с судов – те другая стать. Прощевайте, господин барон.

Дверь захлопнулась за кастеляном, и Генри на мгновенье ощутил некоторую беспомощность – никто и никогда не рассказывал ему, как ведется хозяйство, что делать с крестьянами, как собирать налог и как привести замок в порядок. Да еще на его шею свалится эта, так называемая мачеха.

Вряд ли отец, учитывая, каким скопидомом он был, допустил такое разорение земель и замка. Если выделить этой дамочке достойную вдовью долю – возможно, ему не хватит денег на восстановление хозяйства. Генри скрипнул зубами -- придется терпеть эту мотовку в замке до тех пор, пока он не сможет выставить её за ворота, соблюдая все правила.

Проснулась я оттого, что мужской голос почти над ухом громко произнес:

-- Пожалуйте к капитану, мадам.

Я сообразила не открывать глаза и дождалась момента, когда, прошуршав платьем, женщина вышла из комнаты, а в дверях щелкнул замок, закрываемый на ключ. Только после этого я тихонько позвала:

-- Барб…

-- Иду-иду!

Служанка выглянула из-за ширмы и, вытирая руки висящем на плече полотенцем, двинулась ко мне.

-- Что, барышня, полегче вам? Попить не хотите?

Она напоила меня прохладной водой и, жалостливо вздохнув, спросила:

-- Поели бы вы, хоть сколь, барышня. Я вас бульоном-то подпаивала, пока вы не в себе были. Только ведь разве это добрая еда? А вы и так завсегда худышка были, а сейчас и совсем… -- она махнула пухловатой оранжевой рукой. Заметила мой удивленный взгляд и несколько раздраженно пояснила: -- От краски это все, от ейной! Теперича неделю, а то больше такая и буду. Мачеха ваша когда красилась, так у горничной ейной Милли, тоже по пять ден руки не отмывались.

Приговаривая все это, она споро натянула на меня халат и, бережно придерживая, подвела к столу:

-- Садитесь, миленькая моя, садитесь. Сейчас я.

Она покопалась в стоящей на столе корзине, достала оттуда приличных размеров тесак, плоскую деревянную тарелку и принялась резать на ней сероватый, дурно пропеченный хлеб, приговаривая:

-- Ироды-то эти кормят этакой-то дрянью, что впору от нее богу душу отдать.

-- Барб…

Она оторвалась от куска заветренного сыра, который нарезала вслед за хлебом, и подняла на меня глаза:

-- Что, миленькая? Худо вам?

-- Нет-нет, Барб. Хорошо все. Я просто сказать хотела… -- я машинально подняла руку и потрогала рану под шапочкой. – Когда меня по голове ударили, наверно повредили что-то, с памятью у меня совсем плохо, Барб.

Она испуганно взялась оранжевыми руками за пухлые щеки и смешным, неожиданно тоненьким голоском сказала:

-- Осспади боже! Это чего ж теперь делать? Лекаря ведь эти ироды-то не позовут!

-- Да ничего особенного делать не нужно, ты бы мне рассказала обо всем, глядишь, я и вспомню.

Барб торопливо подвинула мне тарелку с едой и спросила:

-- Дак а что рассказывать, миленькая моя?

Всё это время она так и стояла у стола и я, чувствуя тянущую боль в желудке, указала ей рукой на стул.

-- Да ты садись и поговорим, пока я ем.

-- Да как же это садись?! Разве ж это можно такое?! При барышне чтобы сидеть? Вовек такого не было!

Я жевала кислый хлеб и пыталась сообразить, в чем собственно дело. Потом дошло – Барб служанка и сидеть при госпоже, то есть при мне, ей не положено. Но заставлять стоять ее мне было сильно неловко, поэтому я повторила:

-- Садись, я приказываю.

Неудобно устроившись на краешке стула, будто готовясь в любую минуту подскочить с него, она повторила:

-- Дак что рассказывать-то?

-- Барб, я даже не помню, как меня зовут…

Пару минут она еще охала и вздыхала, приговаривая: «Осспади, беда-то какая», но потом как-то собралась и начала говорить, попутно отвечая на мои многочисленные вопросы. В целом все выглядело довольно закручено.

Зовут меня Элиза де Бошон, я дочь франкийского дворянина, барона Фернандеса де Бошона, девица благородного происхождения, девятнадцати лет от роду, по местным меркам – уже перестарок.
Баронетта Элиза де Бошон – звучит совсем недурственно!

Мать умерла много лет назад. Есть молодая мачеха, с которой я не ладила.

-- Уж она то, змеюка подколодная, чего только на вас папаше вашему ни наговаривала. Всяко-то всяко гадостей наплетет, а он потом гневается.

У мачехи было одно неоспоримое преимущество -- она родила моему «папаше» сына, наследника дома де Бошонов. В конце концов барону надоели домашние стычки и он, списавшись с кем-то из дальних родственников, нашел мне подходящего мужа – некоего господина Андрэ де Бюлле, сорока трех лет от роду, почтенного дворянина без титула, родом из Бургандии.

Решив, что морским путем путешествие выйдет дешевле, папенька отправил меня вместе со свитой к своему двоюродному брату и его жене. Той самой семейке, которая и предложила мне в мужья господина де Бюлле.

В мою свиту входили: Магда, точнее, мадам Магда -- моя компаньонка, разоренная дворянка, которую наняли специально для сопровождения -- она продана с первой партией пленных; Сэм, Питер и Андрэ – солдаты папаши, которые должны были обеспечить нашу безопасность, двое из них убиты, один легко ранен и продан; Полин, моя горничная, красивая молодая девушка которую продали вместе с мадам Магдой; Жорж, пожилой лакей -- продан две стоянки назад. Ну, и собственно сама Барб, бывшая ранее кухаркой в "папашином" доме.

-- Она господина-то долго пилила -- подавай ей повара! Дескать, зазорно высокородным, ежели простая кухарка готовит. И ведь добилася своего, подколодная эта!

Барб с такой обидой рассказывала мне, как ее, много лет главенствующую на господской кухне, просто рассчитали как «…прости осспади, простую скотницу!». Поэтому она тоже оказалась в свите уплывающей к семейному счастью невесты, то есть моей.

-- Да ведь я вас с малых лет знаю, сколько вам пирожков сладких скормила, и не перечесть. Завсегда вы ко мне с любовью были, потому: как позвали с собой, я и раздумывать шибко не стала. Оно хоть и боязно на чужбину-то, но так мне вас жалко отпускать было, сиротинушку горькую!

Судно на котором мы плыли подверглось нападению каперов, был бой, в котором и погибли два из трех моих охранников, а я сама, точнее, тогда еще настоящая Элиза, получила удар саблей по голове. Благо, что плашмя. Потому тело и выжило.

Баронесса Гондер, та самая дама, что красила волосы, плыла вместе с нами на этом же судне, где мы сейчас и находились. После боя пираты столкали всех более-менее ценных пленниц в каюту баронессы. Это сейчас нас осталось трое, а изначально, по словам Барб, было больше десяти. Конечно, мадам была недовольна таким обстоятельством, но пираты не обращали внимания на её недовольства. Зато она требовала от находящихся на ее территории женщин почтения и услуг, хотя в данный момент являлась точно такой же пленницей, как и все остальные.

-- Такой же – да не такой… -- многозначительно заявила Барб, а потом, махнув рукой, пояснила: -- Нас-то всех продадут на три года, а как отслужим, так и свободны. А у нее вроде как родня богатая, так она заявила, что за нее выкуп дадут.

-- А за меня? За меня дадут выкуп?

Барб с сожалением покачала головой и ответила:

-- Мы уж и то с мадам Магдой кумекали… а только змеюка папеньку вашего разорила изрядно. А Жан, ну лакей евонный, сказывал, что даже на приданое вам обещанные деньги у ростовщика барон брал. Мы потому и забоялись правду-то сказать, а чепец вам на голову Полин свой нацепила.

Я, на мгновение, впала в ступор: а причем здесь, собственно, чепец? Но тут же выяснилась забавная деталь -- последние несколько лет в моде были каштановые волосы. Все дамы, кому хватало денег, покупали драгоценную баскату, знаменитый травяной краситель у купцов. Краска, хоть и дорогая, но, как выяснилось, сильно непрочная, потому модницы вынуждены обновлять ее каждые две-три недели.

-- А я-то тут при чем, Барб?

-- Так у вас, ягодка моя, от роду тот самый цвет модный и есть. Разве же этим иродам объяснишь, что красота-то не купленная, а своя собственная! Сейчас бы подумали, что вы благородных кровей, а так, в чепце – служанка и служанка, никто особо и не разглядывает.

Выяснилась и еще одна пикантная подробность, Барб краснела, смущалась, но потом махнула рукой и пояснила: баронессу Гондер каждый вечер приглашал к себе на ужин капитан. Продавать даму не собирались, а ожидание выкупа – дело длительное, возвращалась она от него обычно заполночь, выпившая и довольная, даже пела. Но с утра, понимая, что все вокруг догадываются о ее приключениях, злобилась на пленниц и весь белый свет.

-- Вы уж, барышня, поаккуратнее с ней. Не хужее вашей мачехи змеюка-то будет.

Теперь мне более-менее стало понятно, что вокруг твориться. И тем сильнее мучило любопытство: я не представляла, как я выгляжу. Хотя, это была не самая серьезная из проблем.

-- Барб, а раз уж нас пираты захватили, то что теперь будет?

-- Вы, барышня, сильно-то не бойтесь. Этакую повариху, как я, еще поискать надобно, одна злыдня ваша недовольная была. А так-то я на кухне – ух, какая! – она плотно сжала оранжевый кулак, грозно показывая, какой именно она «ух». А потом пояснила: -- Оно, конечно, малость и мне боязно, но я этому-то с бородой, господину Ибрану, сразу сказала, что кухарка я ловкая и на господской кухне много лет служила, меня потому и не продали еще, что до большого города берегут. А про вас скажем, что, дескать, подсобница, да еще и ранетая, за вас много-то и не возьмешь. А я покупателю скажу, что без подсобницы не справлюсь, глядишь, Господь-то и смилуется. А уж вдвоем мы как-нибудь…

Я только сейчас начала осознавать, что меня собираются продать в рабство. Шок был не хилый. И слезы навернулись на глаза сами собой:

-- Ну, будя, барышня, будя уже... Это чего это вы сырость разводить удумали. Три года отработаем честь по чести, глядишь, еще и наградят чем.

Она тяжело вздохнула, минутуку подумала и добавила:

– Оно, конечно, господин жених-то ваш, хоть и не родовитый, а после плена вас-то и не возьмет – это я вам врать не буду. Хоть вы и баронесса урожденная, а, нет, не возьмет. Вы меня знаете, я завсегда прямо говорю. Оно, вроде как и обидно, а только и среди купцов женихи бывают не хуже, – Барб на мгновение остановилась, обдумывая что-то и забавно шевеля губами, и продолжила: – Правда, купцы, они деньги больно сильно любят, так что уж и не знаю, ягодка моя. Но мы с вами живые остались, а уныние – это грех. Завсегда нас так святой отец научал.

Когда Барб закончила меня кормить, в каюте уже совсем стемнело.

-- Так что, барышня, давайте-ка отдыхать ложиться, будет еще время поговорить.

-- Барб, а как я выгляжу? Ну, зеркало здесь есть?

Барб снова всплеснула руками и охнула:

-- Ох ты ж, осспади! Неужле и это забыли?! Зеркало-то в каюте есть, чай самая богатая, не хужей капитанской, еще до боя одним глазком видела – и она кивнула на вделанный в стену очень плоский шкаф: – Только ведь впотьмах-то что углядите? А свечи совсем уж маленький огарок остался. Вы уж, барышня, потерпите до завтрева.

Она сводила меня за ширму, бдительно следя, чтобы я не пошатнулась и не упала, но мне уже практически не требовалась помощь. Чувствовала я себя совсем хорошо, если не считать того, что я начала понимать – не в сказку попала.

Барб вытащила свою кровать на колесиках, оттянула ее подальше, благо теперь свободного места было достаточно, немного повозилась и буквально минут через десять начала тихонько и уютно посапывать.

Я выспалась за время болезни, да и тело, похоже, с появлением новой сущности регенерировало быстрее. Рана на голове уже почти не болела, а только сильно чесалась – верный признак активного заживления. А вот я испытывала сильный внутренний раздрай.

Прекрасно, конечно, что мне больше не угрожает болезнь, но этот мир пугал меня. Я ничего в нем не знаю и не понимаю. Мне незнакомы социальные нормы и правила приличия, да я даже не представляю, в какую страну мы сейчас приплыли. Мысль о предстоящем временном рабстве меня тоже не радовала – ничего похожего в земной истории я вспомнить не могла. Я очень слабо представляла, как буду существовать здесь.

Какой в этом мире уровень технического развития? Судя по отсутствию электричества и рабству, какое-то прямо средневековье. Как я буду зарабатывать себе на еду и одежду? Где я буду жить? У меня нет ни друзей, ни знакомых.

Одна Барб обо мне беспокоится, но что, если она догадается? Мне становилось все страшнее и на глаза невольно наворачивались слезы. Я уже с тоской вспоминала свой благоустроенный мирок, свою хрустальную башню, в которой прожила долгие годы, не сталкиваясь с безденежьем, голодом или серьезными проблемами.

Память – странная штука: в этот момент я как будто забыла годы болезни и думала только о том, что в квартире у меня в любое время по моему желанию становилось светло, как днем, что круглосуточно текли горячая и холодная вода, на кухне стоял забитый холодильник и хлопотала Светлана.

Светлана! Пожалуй это было то, что я упустила, перечисляя всевозможные блага.

И хорошая машина, и отличная квартира, и интересная работа – все это было в той жизни. Но вот сейчас, положа руку на сердце, могу ли я назвать ее счастливой? Она была легкой, интересной и необременительной, но вот со счастьем у меня как-то не сложилось.

Родители давали мне любовь и заботу, но они рано ушли, и я не успела вернуть долг. Очень быстро на их место встала Светлана и щедро дарила мне не только заботу и поддержку, но и надежду. Вряд ли бы я выжила без нее так долго.

Мысли были странные и как бы не очень ко времени. Стоило беспокоиться о насущных проблемах, но меня грызло странное ощущение: с моим уходом мир Земли не потерял ровным счетом ничего. Я не оставила после себя ни картин, ни стихов, ни новых мыслей, ни даже друзей. Солнце как вставало без меня, так и будет вставать.

В ночной темноте, слушая посвистывания Барб, я странным образом пришла к мысли, что не хочу вторую жизнь прожить в хрустальной башне, отгороженная от людей и друзей удобствами. Пожалуй, в этом мире у меня есть человек, которому я могу вернуть хотя бы каплю той заботы, которая досталась мне в прошлой жизни. Тем более, что это самая Барб готова щедро делиться со мной тем же самым.

Сложно сказать, долго ли я мысленно вспоминала, сравнивала и оплакивала утерянное, но из легкой дремы меня вырвал приход изрядно пьяной баронессы.

Я села на кровати. За окном каюты уже серело, скоро рассвет. Женщина, нетвердо держась на ногах, шагнула в каюту. Матрос за ее спиной, подсвечивающий ей дорогу тяжелым стеклянным фонарем в поднятой руке, захлопнул дверь, и дама, сделав два неловких шага, споткнулась о ноги спящей Барб.

Перепуганная служанка вскочила. Начался небольшой переполох, во время которого Барб одновременно уговаривала мадамку улечься спать, а та несла какой-то пьяный бред, смеялась, немного плакала и требовала вина. Все это продолжалось добрых полчаса, пока, наконец, разозленная Барб не рявкнула:

-- Ну-ка, спать быстро, зараза пьяная! Вот я мужу-то твоему все расскажу!

Она ловко расшнуровывала платье на спине пьяненькой баронессы и, подталкивая рыдающую к кровати, ворчала:

-- Экая бестолочь, прости осспади… Ну выпила малость, зачем же базлать на весь свет?

С грацией молодого слоненка, отдавив мне ноги, дама пробралась к стенке и уже через несколько минут спокойно похрапывала. А я, поняв, что больше не усну, посмотрела на Барб. Видно было, что у нее тоже сна ни в одном глазу.

-- Что, деточка, разбудила вас эта вот?

-- Да, но ничего страшного, уже светает.

Окно в каюте и в самом деле начало слегка розоветь – солнце вставало и становилось светлее.

До момента отплытия мы с Барб успели сделать довольно много.

Все мои вещи, а там, по словам Барб, было целое приданое, начиная от посуды и заканчивая нарядными платьями, разумеется, остались в той каюте, в которой прежняя Элиза путешествовала. Отдавать их мне никто не собирался, тем более что, по мнению пиратов, я вовсе не Элиза, а какая-то служанка. Тем не менее, в порядок привести себя было необходимо. Хотя бы расчесать волосы, раз уж нет возможности помыть, а то они совсем собьются в войлок под этой дурацкой шапочкой. Барб, немного помявшись, сказала:

-- У этой-то… -- кивок в сторону спящей баронессы, – тоже ведь своя горничная была.

-- И что? – я искренне не понимала, о чем она говорит.

-- Ну дак это… Девицу-то продали вместе с вашей Полин, а вещи-то ей никто не отдал. Вон, среди баронских сундуков, так ее добро и осталось.

Я задумалась, получается, Барб предлагала мне взять чужую одежду. Вроде бы как-то неловко. Или ничего? Мы переглянулись, и она робко сказала:

-- Дак ведь все равно иродам все достанется. Думаете, мадаме ее тряпки отдадут? Это она еще первые две ночи рыдала, что капитан, зараза этакая, любить любит, а украшения ейные забрал сразу. Одежку-то, да другие вещички, что у пассажиров по сундукам запрятано, все равно на продажу выставят в Вольнорке. Ибран-то давно энто говорил. Тама самых крепких мужиков будут продавать, да и трех красоток, что они лично отобрали. Ну и нас тоже тама продадут. А и вам, ягодка моя, не в сорочке же ходить, – уже гораздо увереннее закончила она свою речь. - Да и с собой хоть на смену узелок малый собрать надо, – решительно добавила Барб. – Пойдемте-ка, барышня, нечего прохлаждаться.

Сундучок служанки стоял сверху. Он был самым маленьким, всего с двумя ручками, один из нижних имел их аж целых шесть. Но в такие богатые сундуки мы даже заглядывать не стали, от греха. Мы и этот-то с трудом стащили вниз, стараясь не уронить. Внутри он был разделен на две части, и Барб, отодвинув одно из делений ширмы, чтобы попадало больше света, шустро начала его потрошить, раскладывая одежду на две кучки.

-- Смотрите-ка, барышня, экие рубашонки добрые… И вот это платьюшко оченна даже нам сгодится, - она встала с коленей и прикинула на меня тускло коричневый чехол приговаривая: -- Жаль росточком она была вас поменьше. И надо бы еще обувку посмотреть.

Я стояла столбом и ощущала одновременно стыд, неловкость от «воровства» и вполне понятную брезгливость: мне никогда не доводилось носить чужие вещи. Но я точно понимала, что они мне необходимы: кроме грязной ночнушки и неудобного халата на мне больше ничего и не было.

Наконец все было закончено. Разграбленный сундучок мы поставили на место, и Барб пояснила:

-- Сундук-то ироды вынести не дадут, а узелок, глядишь, оно и ничего, пропустят.

В умывальнике оставалось немного довольно холодной воды, но тут уже было не до выбора. Дрожа от холода и клацая зубами, покрываясь гусиной кожей, я протерла тело, используя свою грязную ночнушку. Барб усердно помогала мне и растёрла спину до того, что мне даже стало немного теплее. Была я весьма худощавой, длинноногой и длиннорукой, как мне показалось. Порадовало отсутствие волос подмышками и очень удивила аккуратная стрижка в интимной зоне. Я даже рискнула осторожно спросить у Барб и получила интересный ответ:

-- Дак все в вашем приданном так и осталось, ягодка моя. Там у Полин специальные щипчики серебряные были и кажинный месяц вы себя эдак и мучили.

Я, честно говоря, удивилась. Мои представления о средневековой гигиене были совсем иными. А может быть здесь вовсе и не средневековье? А еще в речи Барб меня смущала постоянно одна деталь.

-- Барб, ты прекращай меня барышней называть и на «вы».

-- Да как жеж это можно… -- Барб как бы захлебнулась, помолчала, недовольно посопев, вздохнула и ответила: – Ой, и не привычно ж мне будет!

Процесс одевания оказался интересен и довольно сложен. Сперва аккуратно облегающая верх тела полотняная сорочка без рукавов. На груди она имела небольшую шнуровку и, если подтянуть все по фигуре, получалось некое подобие бюстгальтера, он поддерживал мою аккуратную двоечку. Длина у этой сорочки была чуть ниже колена. Следом нижнее платье. Белая грубоватая хламида длиной до середины икр и узкими рукавами до локтя. Потом коричневые толстенные чулки, которые Барб перевязала мне прямо над коленями – туго и неудобно. А следом на меня рухнуло весьма тяжелое и уродливое платье, тускло-коричневого какого-то грязного цвета с длинными рукавами и доходящее до щиколотки. Я поморщилась: запах от платья исходил весьма неприятный. Овечий, как пояснила мне Барб.

Туфли были из черной толстой кожи и больше напоминали мужские полуботинки со шнуровкой.

Морщиться я не стала – это не самое страшное. Именно этот процесс переодевания лучше всего показал мне, что это другой мир, с другими правилами. Именно сейчас я сильнее всего чувствовала страх.

-- Ну вот, теперь все и ладно. Еще волосы приберем, никто и не догадается, – в руках Барб держала нечто…

Пожалуй, это можно назвать чепцом. Только это не те кокетливые чепчики с кружевами, которые я видела в исторических фильмах. Больше всего головной убор напоминал большой неуклюжий берет с широкой складчатой рюшью.

-- Зато этот чистый и без крови – ответила Барб, уловив мой безрадостный взгляд.

В каюте она подвела меня к тому самому узкому шкафу и распахнула обе створки. Это было довольно широкое ростовое зеркало, вмурованное в стену. Я не сразу сообразила, что угловатая девица – это и есть я.

Почти машинально подняла руку и стянула с головы грязную тряпку, бывшую когда-то чепчиком. Волосы над ухом слиплись от крови в жесткий колтун. Впрочем, все это не важно – я с любопытством разглядывала новую внешность. Робко потрогала прямой, но чуть длинноватый нос, провела пальцем по очень красивым бровям, присмотрелась – глаза каре-зеленые с темным ободком по радужке, ресницы в меру длинные и пушистые, а вот щеки – ввалились. Оценила узкое лицо и четкий маленький подбородок и подумала: «Твердая четверка!».

Пожалуй, в той жизни, с внешностью мне повезло немного больше. Я была довольно красивой, но и эта внешность не вызвала у меня отторжения. Из зеркала на меня смотрела молодая растерянная девушка, которую нужно просто хорошо кормить и одеть в нормальную одежду.

Барб между тем придвинула к зеркалу один из стульев и подала мне в руки деревянную расческу с редкими зубчиками – волосы у меня густые, хорошего каштанового цвета, но слиплись от пота и грязи, а местами и спутались в неряшливые комки.

-- Вы, барышня…

-- Барб!

Она тяжело вздохнула и поправилась:

-- Элиз, ты поживей давай, а то эта проснется… -- кивок в сторону кровати, – раскричится, что ее расческу взяли.

Ужас какой-то, в этом мире у меня нет ни собственной расчески, ни зубной щетки, ни…

Впрочем, ныть бесполезно, вряд ли высшие силы, если таковые существуют, вернут меня назад. Скорее всего, меня уже некуда возвращать – прежняя я умерла. Если время в мирах совпадает, меня уже, скорее всего, кремировали. Мысль о кремации здорово отрезвляла, я вздохнула и принялась разбирать спутанные пряди.

Провозилась почти час, а вот потом дела резко закончились.

За это время Барб успела хозяйственно сложить на кусок какой-то сероватой ткани пару чистых рубашек из сундучка горничной баронессы, мотушку грубого кружева или тесьмы (я даже не разглядывала) и довольно нелепый фартук из небеленого полотна. В фартук она завернула, как большую ценность, крупный кусок серого мыла, пояснив:

-- Кто бы мог подумать, что этакое у нее найдется! Я-то всю жизнь простым мылась, а эта, гляди-ка блюла себя, как барышня какая.

Особых восторгов по поводу мыла я не разделяла – оно напоминало что-то среднее между обычным детским и хозяйственным, но отношение Барбы к невзрачному куску четко давало понять: здесь это дорогая штука. Узел она связала довольно крепко и подсунула мне под ноги, это и было все имущество, с которым я вступала в новую жизнь.

Расчесанные волосы пришлось свернуть в «улитку» и упрятать под чепец, который обезобразил меня довольно сильно. Лицо стало выглядеть грубее и глупее, удлинился нос, и глаза, полуприкрытые теперь падающей ниже бровей рюшью, казались тусклыми и крошечными. Это было неприятно, раздражающе, но, к сожалению, правильно. Я нахожусь на корабле пиратов, и чем уродливее я выгляжу, тем больше шансов выжить. Страх – хороший учитель.

От рассвета прошло не больше часа, когда послышался шум и громкие крики, судно тряхнуло раз, другой, и я думаю, мы отплыли от причала. Через пару часов, когда я уже совсем измаялась от безделья, за дверями забрякали – нам принесли завтрак и чистую воду.

Баронесса все еще похрапывала, поэтому мы вдвоем с Барб поели спокойно, хотя и не очень вкусно. Водянистая овсянка, пригоревшая и несоленая, и кусок отварной рыбы. Порцию баронессы Барб прикрыла салфеткой, хотя я не представляю, как эту дрянную кашу можно будет съесть холодной.

Разговаривать мы старались тихо, чтобы не разбудить нашу скандалистку. За время беседы я узнала, что страна, в которой нам предстоит прожить ближайшие три года – называется Англитания, и забеспокоилась:

-- Барб, а как же мы будем говорить, если мы англитанского языка не знаем?

-- Да понять-то их можно, говор хоть и непривычный, а от нашего не так уж сильно и отличается, – беспечно махнула она рукой. – Вы же вон с Андрэ разговаривали, завсегда все понимали. А он родом из этой самой Англитании и есть.

Я удивилась и уточнила:

-- Он из Англитании, но его все равно здесь продали?

-- А как жеж? – в свою очередь удивилась Барб. – Каперы, они не смотрют, кто откудова родом. Кого захватили, того и продают.

Странно конечно, но за три года у меня хоть будет время присмотреться.

Больше всего я старалась выспрашивать Барб, что и как устроено на кухне. Разумеется, я умею готовить, но ни разу в жизни мне не доводилось печь хлеб или, например, самой жарить шашлыки. Барб увлеченно рассказывала об устройстве кухни и кладовых в доме «моего папаши», а я впитывала информацию, как губка. Возможно, это то, что поможет мне выжить. Большую часть мне пока было даже трудно себе представить. Барб, забывая, что у меня «проблемы с памятью», рассказывала про своих кухонных помощников так, будто я их прекрасно знаю. Я ее даже не поправляла – эти люди и для нее, и для меня остались в прошлом, но вот некоторые вещи меня пугали.

Например, история о некой Мари, которая плохо ощипала курицу, за что получила от Барб полотенцем по загривку.

-- И завсегда-то она лентяйка и неряха была! А ежели чего ей доверить, обязательно не досмотрит: или сбежит у нее каша, или вовсе пригорит – возмущалась Барб.

А я испытывала шок оттого, что мне, наверное, тоже придется ощипывать этих самых кур. Я не идиотка и прекрасно знаю, как выглядит курица. По картинкам и фильмам знаю. Живых кур я видела всего несколько раз в жизни на маленьких сельхозярмарках, когда путешествовала по Италии.

Это что, из нее надо каждое перо выдернуть?! И именно я этим буду заниматься?!

Я с трудом гасила какой-то истерический смешок внутри себя, вспоминая юмористические рассказы Чехова. Кажется там, в одном из них, юная смолянка утверждала, что творог добывают из вареников. Сейчас я себе очень напоминала эту самую девицу. Ну никак у меня в голове не вязались обычные чистенькие поддоны с куриной грудкой под прозрачной, глянцево блестящей пленкой и живая курица.

Кроме того, смущали объемы. Сварить литровую кастрюльку супа для себя на два-три дня – это одно. Приготовить еды на двадцать-тридцать человек – совершенно другое. Я слушала и расспрашивала даже тогда, когда проснулась моя соседка по кровати.

У баронессы Гондер было небольшое похмелье, она капризничала и гоняла служанку. Я отсиживалась в углу – Барб запретила мне помогать этой мадам:

-- Вот еще не хватало! Оборони осспади, еще ударить вас надумает!

От мысли, что служанке может достаться оплеуха, мне стало не по себе. Впрочем, с Барб мадам все же чувствовала некую границу – кухарка не забывала ей напоминать, что не нанималась к ней в прислуги. Она помогла женщине одеться и умыться, выставила на стол еду и ушла ко мне, в угол, где и продолжила тихонечко рассказывать о кухонных правилах.

Казалось, поток сведений совершенно неистощим. Я узнала, как хранить всю зиму яблоки и груши – сперва их окунают в теплый воск и только потом пересыпают соломой; как уберечь белую муку от жучков – мешки нужно прокипятить в крепком соляном растворе; как приготовить конфи* – довольно интересный способ заготовки, как оказалось.

-- Тута, ягодка моя, сильно важно, чтобы мясо жирное было и без воды готовилось. Свинину вот хорошо брать, или гуся по осени. На куски разделала и смальца еще щедро кинь, не жалей. И посоли покрепче. И готовить начинай в сковороде большой, а как жижа вся испарится, скидай в горшок. И тама в собственном жиру его томи. А потом прямо в энтом самом горшке и снеси в погреб. Жир застынет, и храниться долго-долго будет. А как запонадобится, так только достань, а оно уже и готовое. В суп можно добавлять али в кашу.

Все это была чистая теория, не подкрепленная практикой, но мне, на удивление, разговор казался довольно интересным. Впрочем, больше делать было совершенно нечего.

Мы плыли еще три дня, и беседы с Барб были единственной отдушиной – мы обе маялись от безделья и скуки. Каждый вечер баронессу вызывали к капитану, и к концу путешествия я готова была прибить ее. Слава всем богам, она не обращала на меня внимания. Если бы было что подстелить, я бы предпочла спать на полу, как Барб. Но, увы, своего одеяла и подушки у меня не было. Приходилось терпеть соседку, благо кровать была рассчитана на семейную пару.

Зато утром, когда мадам Гондер отсыпалась, Барб ухитрялась выпросить ведро воды и тихонько стирала наши тряпки, не подпуская меня. Правда, голову помыть так и не получилось, но к концу путешествия мы обе выглядели чуть лучше.

Я обдумывала, не стоит ли попытаться сбежать, пробовала обсудить с Барб, но ей идея не понравилась:

-- Что ты, милая моя, что ты! У нас ить даже и паспортов нет. А вот как три года отслужим, хозяин документы обязан выправить. А без них кудысь мы пойдем? На службу нас никто не возьмет. Нет уж, стара я скитаться этак вот.

Вечером третьего дня, когда принесли ужин, вместе с матросом явился тот самый чернобородый мужик господин Ибран. Был он довольно пьян и, осмотрев меня, сидящую на полу у окна, застывшую посредине комнаты Барб и баронессу за столом, сказал кому-то за своей спиной:

-- Вот, еще тут две. Толстуха – повариха, так что ее подороже можно сдать. Понял? А тощую… Ну, сколько дадут.

Тощая – это было сказано про меня. Ночью мы пришвартовались в гавани города Вольнорка. Утром за нами пришли, и все мои мысли о побеге пропали сами собой: нам обеим нацепили на левую ногу по железному браслету с замком и длинной цепью. Цепь крепилась вторым концом на тяжелое кольцо, которое нес сопровождающий. Это было не больно, но унизительно. Такие же браслеты были и у наших спутниц – трех красивых девушек. Их привели из другой каюты.

Я волокла свой узелок и подушку Барб. Она же скрутила в тугой валик одеяло и взвалила на плечо.

Когда нас вывели на палубу, я поразилась размерам корабля – он был просто гигантский! Высоко над головой тяжелыми скрутками висели паруса, вовсе не белые, а сероватого цвета. Множество канатов убегало куда-то к верхушкам высоченных мачт. Всего их было три.

Я так засмотрелась, что сопровождающий нас мужчина, невысокий, жирный, обрюзглый и недовольный, сильно дернул мою цепь:

-- Пошевеливайся!

Пахло водорослями и свежестью, гулял довольно прохладный влажный ветерок, и я зябко поежилась. На берегу, среди суматошно разгружающих что-то рабочих, нас уже ожидала телега, полная соломы и запряженная двумя старыми худыми конями. На вознице был тяжелый плащ с капюшоном из чего-то, похожего на брезент. Такие же дали и нам. Два моряка помогли женщинам перебраться через высокий бортик телеги, и нас повезли из порта по городу.

_______________________________

* Конфи – древний своеобразный вид консервации мяса. Чтобы приготовить конфи, свинину или птицу солили и очень долго готовили в собственном жире, а затем давали в нем же остыть. В итоге мясо как бы запечатывалось в жировой пленке. В таком виде оно могло храниться в прохладном месте в течение нескольких месяцев.

Берт Стортон брился перед небольшим зеркальцем и морщился – вода была холодной, бритва шла туговато и пара небольших порезов уже слегка кровоточили. Может, стоит отпустить бороду и не возиться?

Проблема была в том, что даже сейчас, когда ему без малого тридцать лет, нормальную бороду не отрастить – будет жиденькое, как у козла, недоразумение, которое не то, что солидности не придаст владельцу, а, скорее, вызовет насмешки своей нелепостью. Берт Стортон, как и все в его роду, был голубоглазым блондином. Приличной бородой не могли похвастаться ни отец, ни старшие братья.

«Ничего, зато седины не видно будет, когда состарюсь», -- утешил себя он, поворачиваясь перед зеркалом и придирчиво разглядывая отражение. Хороший крепкий подбородок, жесткие губы, загорелая золотистая кожа. Загар, впрочем, начал уже сходить понемногу – солнца на новом месте службы не так уж много.

Лучшим в его внешности женщины всегда находили глаза -- ярко-голубые, опушенные густыми ресницами цвета орехового корня, ласковые и чуть нахальные. Берт подмигнул сам себе, прихватил волосы на затылке в хвостик бархатной лентой с богатой золотой вышивкой, которую подарила ему при расставании Альмина, и вышел из комнаты. Его отряд уже дожидается.

Закрывая дверь, он невольно обернулся и поморщился – комната была убогая и пыльная, в углу кучей свалены вещи. Часть из них требует ремонта, а большая часть белья – стирки. «Здесь явно не хватает женской руки» -- подумал он, накидывая на плечи тяжелый и теплый плащ, подбитый мехом.

Разумеется, в дороге ему приходилось иногда ночевать в условиях и похуже. Тут, в замке, по крайней мере, не льет на голову дождь и топят камины. Но сейчас хотелось чистоты, уюта и нормальной жратвы. То, что ставят здесь на стол, не вызывает аппетита. «Надеюсь, сегодня вопрос решится. А то эта тетка перетравит нас всех своей стряпней».

Сквозь грязное окно в коридоре пробивался сноп солнечных лучей. Берт полюбовался на отблескивающий на свету синий бархат плаща, покрепче натянул перчатки и гулко простучал каблуками по каменному полу – стоит поторопиться.

Третий сын небогатого барона, Берт Стортон, был из тех людей, кто сами торят себе дорогу. Семья была слишком бедна, чтобы обеспечить ему сладкую жизнь.

Девять с половиной лет назад в Стортон-холле, в кабинете барона-отца происходил разговор.

-- Вот, это – все, что я смогу тебе выделить, сынок, – отец протянул ему увесистый кожаный мешочек.

Берт подкинул его на ладони, затем, заглянув внутрь и, присвистнув от удивления, благодарно кивнул – там было довольно много. Двадцать золотых львов для их семьи – огромная сумма. Между тем отец продолжал:

-- В столице обратишься к своему дяде. Я отправлял ему послание и получил ответ.

-- Куда? – лаконично спросил сын.

-- Охрана караванов. У него там старый приятель капитаном служит, поднатаскает тебя. Я-то думал, не получится ли в королевскую гвардию… -- как бы чуть стесняясь собственных амбиций, приглушенно добавил он. – Только Серджо пишет, что не по нашим доходам там служба. Деньги береги, – отец строго нахмурился, – это все, чем я могу тебе помочь.

Проводить Берта вышла вся семья. И отец, и баронет Джеймис, и средний брат – Арнед. Тетушка Миллеста, старшая сестра отца, которая перебралась в Стортон-холл через год после смерти своего мужа, утирала слезы и несколько басовито, простуженным голосом говорила:

-- Береги себя, малыш. И хоть иногда передавай весточку, а уж я буду молиться за тебя Господу нашему… -- тут она совсем расклеилась, и Джеймис обнял старушку, утешающее поглаживая хрупкие плечики.

Тетушка Миллеста всегда баловала Берта: он больше всего пошел внешностью в отца. Именно она любовно собрала ему тюк с одеждой, лично проследив, чтобы горничные уложили только самые хорошие, без штопки, рубахи и аккуратно запаковали костюм. Тюк получился солидным. Но заводной конь* был пусть и не молод, зато все еще крепок.

Во второй сверток уложили теплый плащ, такой огромный, что в него можно было завернуться с головой, сапоги на смену и кожаный колет с тяжелыми кольчужными нашивками. Это одежда пригодится для службы.

Меч Берту барон отдал свой. Пусть это и не по правилам, такое оружие должен получать наследник рода, но если среднему сыну отец смог выделить небольшое имение, когда-то взятое в приданое за покойной ныне женой, то за младшего душа болела. Потому, поговорив с Джеймисом, барон мысленно поблагодарил Господа за то, что сыновья дружны между собой, он вручил свое оружие, выкованное знаменитым мастером из Аджанхара, младшему.

Был еще и небольшой тючок подарков для столичных родственников, и солидный припас на дорогу, чтобы меньше тратить по трактирам, так что заводного загрузили от души.

Берт вскочил на своего каурого Леджа, подхватил поводья второго коня и тронулся в путь, оглянувшись только в конце аллеи: с такого расстояния никто не увидит слез на лице. Покидать семью было тяжело. Здесь его любили, здесь прошла вся его жизнь, здесь могила матери…

Столица встретила новичка различными соблазнами и, как он ни крепился, если бы не Серджо Стортон, младший брат отца и его, Берта, любимый дядя, то довольно скоро юнец остался бы без гроша в кармане.

Последний раз Серджо видел племянника очень много лет назад, еще когда жива была Марион, жена барона. Тогда это был тощий и голенастый мальчишка лет восьми, с обожанием слушающий рассказы дяди о его службе и таскающийся за ним хвостом.

Теперь перед господином Стортоном стоял крепкий высокий парень, так похожий на собственного отца, что у мужчины сжалось горло.

Тогда, навестив брата в родовом гнезде, Серджо вернулся в столицу, удачно женился на аппетитной молодой вдове купца и был, в целом, весьма доволен жизнью. Огорчало его только одно – вместо сына жена родила ему двух девиц. Впрочем, росли малышки быстро, и Серджо надеялся, что они подарят ему крепких внуков. А пока он отобрал на сохранение деньги у племянника и занялся обустройством его судьбы.

Жить оставил в своем доме: все же присмотр за мальчишкой нужен, сам проплатил ему занятия у мастера меча и лично ходил с Бертом на тренировки. Племяшом господин Стортон был доволен – от работы не отлынивает, бьется на совесть, мастер меча хвалит.

Конечно, пару раз племяш приходил в дом вусмерть пьяным, но Серджо только добродушно ворчал на него, понимая, что провинциалу здесь все в диковинку. Впрочем, не отказывал себе и в некотором количестве поучений:

-- По молодости-то денежки легко достаются, Берт. Только вот молодость-то не вечна, ты это крепко запомни. Погулять, конечно, надо, я даже и не спорю. Но половину заработка всегда откладывай!

Весну и первую неделю лета племянник провел в свое удовольствие – много и с аппетитом кушал под ласковым взглядом добродушной тетушки, спал вволю, днем немного играл с двумя дядиными дочками и даже с помощью старшей, Энджелы, выучил модный танец, ходил с дядей к мастеру меча и с удовольствием брал уроки.

Вечером со своим новым знакомцем, сыном дядиного соседа, посещал различные увеселительные заведения и быстро понял, что если в компании столичных приятелей посидеть от души, то на утро болит голова и непонятно, куда делись деньги.

Эта райская жизнь закончилась в начале лета, как только в город вернулся капитан Рейн Торсон. Молчаливый, невысокий, очень крепкий. Под внимательным взглядом господина Стортона он провел с Бертом тренировочный бой и лаконично сказал:

-- Беру.

После этого осмотрел снаряжение, коней, велел перековать передние копыта у заводного и явиться на площадь святой Анны у Западных ворот не позднее условленного времени.

Через девять дней начался первый поход, в котором капитан Торсон проверял за юным дворянином каждый шаг, гонял за малейшее небрежение или недосмотр. Впрочем, в целом капитан был доволен: мальчишка старался на совесть.

За первый поход, с оплаченными кормежкой и ночлегом, Берт получил на руки четыре золотых льва – ученическую долю. Он вернулся под крышу дяди, где его с удовольствием приняли на время отдыха.

Вот тут юноша сел и крепко задумался. Он прекрасно помнил, что его дорога до столицы и небольшие дружеские пьянки обошлись ему в шесть золотых. Четырнадцать забрал и сохранил дядя.

Получается, что более чем за полтора месяца тяжелой службы и бессонных ночей он заработал почти столько же, сколько потратил за одиннадцать дней пути до столицы и десяток дружеских посиделок. Конечно, в следующий раз оплата будет в два-три раза выше, но…

Результатом собственных размышлений и беседы с дядей Серджо стало то, что сколько бы и где бы ему в дальнейшем ни приходилось гулять в различных компаниях, Берт позволял себе только две кружки вина, не больше. Со временем это дало ему определенную репутацию. Его стали приглашать на тяжелые маршруты, но и платили там лучше. И половину он неизменно откладывал.

Нет, он не голодал, когда сидел без работы. И всегда следил за снаряжением и конями, понимая, что от этого зависит его жизнь. Но совершенно четко знал: лет в тридцать он осядет на одном месте, построит или купит дом, заведет семью. А для этого нужны деньги.

Такое поведение уберегло его от многих неприятностей. Сколько раз перебравшие после похода стражи сцеплялись в пьяных драках и, зачастую, калечили друг друга или чужаков. Берт всегда успевал уйти из трактира или таверны до начала ссор. Он не был жадным, но был весьма расчетлив и, кроме того, не получал удовольствия от глупой лихости.

Зато его золотой запас рос и умножался, а последние годы, проведенные на чужбине в качестве охранника, существенно пополнили его капитал. Пробыв за пределами Англитании долгие годы, Берт вернулся на родину с тем, чтобы выполнить свой план.

По пути он навестил семью, посетил могилы матери, отца и тетушки Миллесты. Поразился тому, как постарел Арнед и каким толстым стал Джеймис, познакомился с их женами и собственными племянниками, прошелся по местам, где бегал счастливым мальчишкой.

Это была прекрасная неделя, но к концу он понял, что перерос эту действительность.

Ему скучно слушать бесконечные рассказы об урожае и повышении налогов. Ему претит мелочная экономия Арнеда и слишком сильная привычка к вину Джеймиса. Он много лет мотался по разным странам и видел другие семьи, другой быт и другую жизнь. Душа требовала чего-то странного.

Тепло простившись с родственниками, он отправился туда, где собирался осесть – в герцогство Вольноркское.

____________________

*заводной конь – запасной, взятый для замены или вьючный, для груза.

Баронство Хоггер находилось от герцогской столицы довольно далеко – даже на хороших конях почти неделя пути. Времени в дороге на разговоры хватало с избытком.

Кони неторопливо и аккуратно ступали по смерзмерзшейся комками земле, идя бок о бок. Гнать здесь не стоило, хотя подковы с шипами и оберегали животных. За ними, также спокойно переговариваясь, ехала охрана и несколько телег с возчиками: часть запасов барон решил закупить в Вольнорке. Всадники негромко беседовали о насущном:

-- А то бы оставался… -- барон Хоггер вопросительно глянул на приятеля.

Берт много лет был в отряде его правой рукой, одним из тех, кто остался на службе вместе с Генри у марджара Арханджи. Не раз им случалось защищать друг друга в бою. Лучшего капитана барон себе и не мечтал заполучить.

Конечно, в отряде были только люди, которым Генри доверял полностью, но командовать мог далеко не каждый. Что, например, взять с Джона Ленса? Прекрасный рубака, надежный и преданный, кто бы спорил, да только большим умом никогда не отличался. На него всегда можно положиться, он ни разу не подвел, но даже читать карту не умеет, да и вообще читать. Зато всегда выполнит то, что прикажут. Где бы еще найти того, кто приказывать умеет?

А Берт – это совсем другая стать. Все же он – пусть и не титулованный, но – дворянин. То есть, такой же точно, каким был и сам барон Генри несколько месяцев назад. Образован неплохо, умен, почти не пьет. И вот сейчас, когда у Генри появились собственные земли и срочно требовался капитан замковой охраны, Берт окончательно решил оставить службу. Это было досадно, потому барон не оставлял попыток уговорить приятеля, хотя уже понимал бесплодность таких бесед.

-- Нет, твоя светлость, уволь, – улыбнулся Берт. – Наслужился я от души. А вот выкупить у твоих соседей небольшую деревеньку, да и остаться там – это дело по мне. Не зря же я ездил на той неделе к Беркоттам. Прямо на границе с твоими землями и останусь. День пути только. Найму кухарку, пару слуг и заживу спокойно. Навоевался уже, пора и о семье подумать. Будем ездить друг к другу в гости. Ну, и поможем один другому, если вдруг что…

Генри потуже затянул под горлом ремешок плаща: холодный ветер пробирал до костей, и снова вернулся к своей проблеме.

-- Как думаешь, кого лучше поставить? Арса или Дункана?

-- Тут и думать нечего, конечно, Арса.

Этот ответ вполне совпадал с собственными мыслями Генри, но он решил уточнить:

-- Почему его?

-- Несколько причин, – хитровато улыбнулся Берт. – Во-первых он моложе, но опытнее. Вспомни, это же он тогда предложил впереди каравана разведку пустить, хотя старший и возражал. Помнишь, чем кончилось?! Во-вторых на отдыхе реже пьет, а это дорогого стоит. Ну и грамоту знает, читать-считать обучен. Мало ли – записку или донесение передать – он справится.

-- Все?

-- Ан нет, – улыбка Берта стала совсем уж лукавой. – Дункана я с собой заберу! Вот теперь – всё! – не выдержав, рассмеялся он. – Да не злись, я его одного уговорил!

-- Ах ты ж… -- Генри нахмурился, но не смог удержаться и тоже засмеялся. – Когда и успел уломать?!

-- Мне ведь охрана тоже нужна, сам понимаешь. Бойцов я наберу, вместе с тобой наберу, – поправился он. – А вот доверить их смогу только кому-то своему. Земель у меня чуть, большой отряд не прокормлю, но должен быть хоть кто-то один…

Он не закончил речь, но Генри понимающе кивнул: честных и преданных людей не так и много. Это он и сам прекрасно знал. Он даже не злился на хитрована – Берт не наглел, сманил на службу только одного человека. Его тоже можно понять.

-- Ладно, расскажи лучше, что там, у тебя на землях.

-- Если пойдешь свидетелем сделки, – серьезно сказал Берт, – расскажу.

Генрих кивнул, соглашаясь. Теперь он понимал, почему Берт, сперва не желающий никуда ехать, согласился вдруг прокатиться в Вольнорк: такие бумаги лучше оформлять в герцогской канцелярии, дабы избежать потом споров и судов с наследниками.

-- Там небольшое село. Я прошелся, посмотрел: семьдесят два дома, пашни, сады. Сады старые, придется омолаживать.

-- А дом?

-- Башня. Не совсем развалина, но старая очень. Оттуда баронство и начиналось, так что крепкая еще – на века строили. Казарму вот для бойцов придется самому возводить, но тут уж ничего не поделаешь. Через пару лет, как немного на ноги встану, хамам поставлю и женюсь.

-- Хорошие планы. Только ведь народу-то для безбедной жизни маловато, вроде бы?

-- А вот тут я еще подумаю. Может, овец начну разводить или сыроварню поставлю. Сейчас земли мерзлые, но староста говорил, что господский луг большое стадо не прокормит. Смотреть нужно по весне будет.

До города добрались без происшествий, но первый же трактирщик заломил такую цену, что они только переглянулись, и решили ночевать у костра, за воротами города – этак и разорится недолго при таких-то ценах. Благо, что с собой были и палатки, и попоны для коней, да и настоящих морозов еще не случилось.

Рынок Вольнорка встретил приятелей шумом и гамом, бесконечные ряды свежей рыбы упирались в загоны орущей живности. Под ногами скрипел песок и нужно было внимательно наблюдать, чтобы не вляпаться в лепешку навоза. Телеги оставили за воротами рынка и пустились по рядам, выясняя, где продают прислугу.

Генри, недовольно морщась, отсчитал несколько золотых в руки Томаса, сына разорившегося купца. Отец парня торговал скотом, и доверить покупку коров ему вполне можно было – разбирался с детства.

-- Смотри, Том, внимательнее – ворья здесь хватает. И возьми с собой пару ребят: все поспокойнее будет.

Томас понятливо кивнул, слушая поручение.

-- Значит, как я и говорил – пару хороших коров, молочных. Свиней я и у себя выкуплю, а вот овец лучше здесь посмотреть. Если цена подойдет, бери на мясо, а то зимой оголодаем. Ну и если несушки добрые будут, возьми.

Пришлось разделиться – так выйдет быстрее. Рабский рынок был относительно невелик, да и по сравнению с другими рядами здесь было почти тихо. Несколько покупателей бродили в длинном холодном сарае, выбирая себе людей и негромко разговаривая с продавцами.

Иногда громко взвизгивала высокая дама, укутанная в дорогой атласный плащ с меховым подбоем. Ее сопровождали горничная и два лакея. Возмущалась она ценой:

-- За такую заморенную девку вы, почтенный, просите как за добрую служанку! Это ведь деревенщину вашу еще обучать всему придется!

-- Вы, почтенная госпожа, учтите то, что сумма-то долга у семьи немалая. Этак она у вас всю жизнь и прослужит. Всяко, это выгоднее, чем вы вольную возьмете в дом, обучите, а она и сбежит от вас через год-другой, – солидно басил торговец.

Девушка, о которой шла речь, типичная селянка, куталась в штопанную шаль, испуганно переводя взгляд со своего продавца на крикливую госпожу.

Дама недовольно фыркнула и отошла. За ней следом отправились лакеи и пожилая горничная. Стало видно следующего торговца.

Недалеко от этой группы, у поручня, за который прикреплена была длинная цепь, идущая к ноге селянки, топталась пышнотелая тетка, за спиной которой жалась костлявая девица в нелепом чепце. Там же стояли на продажу три достаточно прилично одетых красотки. Возле них отирался пожилой, добротно одетый купец.

-- Повариху бы мне, почтенный, повариху бы… -- гудел он солидным басом.

-- Вот, извольте, – невысокий жирный мужичок кивнул на толстуху. – Отличная повариха, из самой Франкии! Сами изволите знать, как там готовить умеют! А она много лет в баронском замке работала, так что опытная и еще не старая.

Купец смотрел на кухарку, поджимал губы и морщился, невольно возвращаясь взглядом к симпатичным девицам. Продавец, заметив это, начал нахваливать товар:

-- Горожанки, почтеннейший. Все из Франкии, молодые и здоровые. А красоты какой – сами видите!

-- Кухарку бы мне… -- уже не так уверенно повторил купец.

-- А много ли народу в вашем доме, почтенный? – неожиданно вмешалась одна из тех самых девиц.

Купец глянул на говорившую и разулыбался – симпатичная, даже очень, этакая полукровка цыганская – яркая, красногубая, черноглазая. А девица зачастила:

-- Врать не стану, господин хороший, не сказать, чтобы я прям первостатейная повариха. А только и готовить доводилось. И хлеб испеку, и пирог, и мясо сочное могу сделать. Ну и по припасам малость понимаю. Так что, ежели не слишком вас много…

-- В доме один я, да старая горничная и лакей, – значительно поглядывая на девицу объяснял купец. – Еще конюх есть и мужик на подсобных работах, но они не в доме живут. А на обед, бывает, приказчиков двух своих зову. Вот на всех и надобно варить. Справишься ли?

-- А это как договоримся, – лукаво улыбнулась ему девица. – Ежели не обидите…

Генрих услышав слово «повариха» задержался возле этого торговца. Берт, идущий рядом, улыбнулся и подмигнул красоткам, дождавшись любопытствующих взглядов в свою сторону от одной из них. Вторая отворачивалась и утирала слезы.

Чернявая с напряжением следила за разговором торговца и будущего хозяина. Купец яростно торговался с продавцом, один раз даже махнул рукой и сделал вид, что уходит.

А Генрих, скучая, наблюдал за костлявой девицей. Она все так же продолжала прятаться за толстуху, потом что-то шепнула ей на ухо и внимательно слушала тихий ответ. Из под чепца виднелся только сильно покрасневший кончик носа. Что-то в ней было неправильным, непонятным, настораживающим.

Вот она сунула руку в карман и вынула клочок белой ткани. Вытерла нос и зябко поежилась, оставаясь при этом прямой, как палка. Только голову клонит, чтобы лица толком не увидеть было. А осанку держит, как не каждая дворянка сможет.

И руки у нее, Генрих присмотрелся, нерабочие у нее руки-то! Чистенькие, белые, под ногтями нет грязи. Ну, значит, и не нужна такая.

При том количестве народу, что требуется кормить в замке, нужна крепкая повариха, да еще и пара подсобниц. А брать такую белоручку – это деньги на ветер. Он чуть толкнул Берта в плечо, привлекая к себе внимание:

-- Я, пожалуй, вот к этой тетке присмотрюсь. Она даже чем-то на тетушку Джен похожа, – он чуть ностальгически вздохнул и пояснил: -- Была в детстве моем такая повариха в замке. Пирожки пекла вкуснющие.

-- А сколько всего брать будешь? Может, дешевле выйдет подсобниц в деревнях нанять?

-- Там и так народу не хватает. Но посмотрим, сколько запросят. А ты что? Еще пройдешься?

-- У меня народу-то не столько, сколько у тебя. Я могу и посимпатичнее поискать, и помоложе. Ну, чтобы уж два раза не платить, – засмеялся Берт. – Вон, видал, купчина себе какую хорошенькую наторговал?

Купец, между тем, расплачивался, недовольно сопя и внимательно поглядывая на покупку.