Хозяйка запущенной усадьбы

Холод. Ледяной, пронизывающий до самых костей. Он разлился по спине, заставил мурашки пробежать по рукам, впился в виски тупой болью. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, оставаясь тяжелым, ватным, чуждым. Веки словно были залиты свинцом.

— Миледи? Миледи Лиана? Проснитесь! Утро уже на дворе.

Голос. Женский. Тревожный, с хрипотцой. Знакомый? Нет. Совершенно чужой. Но он пробился сквозь ледяную пелену, заставил сконцентрироваться. Миледи? Лиана? Имя отскочило от сознания, как горох от стены. Не моё. Совсем не моё!

Я застонала. Звук вышел хриплым, слабым. С огромным усилием, я разлепила веки. Свет. Тусклый, серый, но все равно режущий. Я зажмурилась, потом снова медленно открыла глаза.

Потолок. Высокий, с темными деревянными балками. Покрыт паутиной и слоем пыли, которая висела в воздухе неподвижными серыми лохмотьями. Это не мой белый натяжной потолок с точечными светильниками. Совсем не мой…

— Слава Небесам! Дышите глубже, миледи. Вот так. — Тот же голос, ближе теперь. Над кроватью склонилось лицо. Женщина. Пожилая. Морщинистое, усталое лицо, обрамленное седыми, выбивающимися из-под чепца прядями. Глаза – два озера тревоги. — Я уж думала… Как вы себя чувствуете?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь хриплый кашель. Он сотряс все тело, отозвавшись болью в груди. Я подняла руку, чтобы прикрыть рот, и замерла. Рука. Тонкая. Почти прозрачная кожа, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. Длинные пальцы, но без привычных мне возрастных пятен и морщин у суставов. Совсем не моя рука! Не рука Анны Соколовой, сорокапятилетней женщины, которая… которая…

Ехала из поликлиники и из-за расстроенных чувств и невнимательности попала в аварию?! Вначале, я вспомнила шипение тормозов. Яркий свет фар в лицо. Острый удар в бок. Звон разбитого стекла. Невыносимая боль. Темнота… Хорошо же я головой приложилась!

— Миледи! Вы побледнели! Воды! Сейчас принесу воды! — Женщина метнулась прочь, ее стоптанные башмаки зашаркали по каменному полу.

Я осторожно повернула голову на подушке. Комната. Большая, но мрачная и запущенная. Каменные стены, кое-где обшарпанные, покрытые отслоившейся штукатуркой. Маленькое окно с мутными, свинцовыми стеклами в переплетах – одно стекло треснуло. Сквозь него лился серый свет утра. Мебель – тяжелая, темная, старая. Массивный шкаф с потертым лаком. Стол с овальным зеркалом, покрытый слоем пыли. Стул с протертой обивкой. На полу – голый камень, лишь у кровати лежал небольшой, истрепанный коврик. В воздухе витали запахи пыли, сырости и чего-то затхлого, как в давно не проветриваемом подвале. Никакого намека на уют, на современность. Только бедность и запустение, давящие тяжестью.

— Вот, пейте, миледи. Маленькими глотками. — Женщина вернулась, протягивая глиняную кружку. Вода внутри выглядела мутноватой. Я с трудом приподнялась на локтях. Каждое движение отзывалось слабостью во всем теле. Я взяла кружку дрожащими руками. Глина была холодной и шершавой. Я сделала глоток. Вода оказалась теплой, с легким привкусом дерева и… земли? Но для пересохшего горла она была нектаром.

— Спасибо, — прошептала я, и мой собственный голос поразил меня. Высокий, чистый, молодой. Совсем не мой привычный, слегка хрипловатый контральто. — Кто… кто вы?

Женщина смотрела на меня с возрастающим ужасом.

— Миледи! Да вы ли это? Марта! Я ваша Марта! Помните? — Она схватила мою свободную руку, ее пальцы были мозолистыми. — Господи, да неужели лихорадка совсем память отшибла? Или то горе… — Она не договорила, лишь покачала седой головой, и глаза ее наполнились слезами. — Барон… ваш батюшка… как же вам тяжело пришлось. Сердце не выдержало, бедняжка. Доктор говорил, слабое у вас здоровьице отроду.

Обрывки чужих воспоминаний всплывали, как пузыри из трясины. Печаль. Одиночество. Похороны под моросящим дождем. Постоянная усталость. Лиана фон Ольден? Фамилия возникла внезапно, как будто была всегда где-то на периферии сознания.

— Я… я помню смутно, Марта, — осторожно сказала я, делая еще глоток воды. Мой разум лихорадочно работал. Либо я так сильно при аварии ударилась головой и теперь лежу в психушке… либо, моя душа перенеслась в новое, молодое тело! Логика отказывалась воспринимать эту реальность. Но холод камня подо мной, запах пыли, шершавая рука Марты – все это было слишком осязаемым, слишком реальным, чтобы быть галлюцинацией или сном после… после того света. — Голова… все кружится. Расскажи… где я? Что случилось?

Марта вытерла уголок глаза грубым подолом передника.

— Вы дома, миледи. В Ольденхолле. Вашем поместье. А случилось… горе великое. Месяц как барон, ваш отец, Господь прибрал. Вы так убивались… День и ночь плакали, есть отказывались. Доктор пускал кровь, травки давал, но… вчера вам совсем худо стало. Бледная как полотно, дышать тяжело, сердце колотилось, будто птичка в клетке. Я думала… — Голос ее снова дрогнул. — Думала, и вы за батюшкой отправитесь. Но вы… вы выкарабкались. Слава Создателю! Хоть и память, видно, подгуляла.

Ольденхолл. Поместье. Отец умер месяц назад. Я… Лиана… чуть не умерла вчера от "слабого сердца"? Я осмотрелась снова, уже более пристально. Запущенность бросалась в глаза. Пыль на мебели толстым слоем. Паутина в углах. Шторы у окна – потертые, с дырами. Графин на столе – пустой. Виднеющиеся в полуоткрытую дверь коридора – голые камни, никаких ковров. Это не выглядело домом барона. Это выглядело домом нищего. Моим домом? Теперь – да…

Я отставила кружку. Слабость все еще сковывала мышцы, но паника начала отступать, сменяясь леденящим, почти безумным осознанием. Я не умерла. Не совсем. Я… здесь. В этом теле. В этом месте. В этом времени. Я жива после аварии. Мысль пронеслась, как удар молнии, ослепляя своей невероятностью. Я ЖИВА! И следом, как эхо, еще более невероятное: И молода!

Мне было сорок пять и я была больна. А сейчас… Я подняла ту тонкую, почти девичью руку перед лицом.  Мне восемнадцать? Девятнадцать? Марта говорила о слабом здоровье, но сейчас, кроме остаточной слабости и легкого покалывания в груди, я не чувствовала боли. 

— Марта, — мой голос звучал уже тверже, хотя все еще непривычно высоко. — Помоги мне встать.

— Миледи, да вы ли это? Так решительно? — Марта смотрела на меня с изумлением, смешанным с надеждой. — Доктор велел покой…

— Доктор велел, а я велю иначе, — перебила я, и в голосе прозвучала та самая интонация, которая заставляла подчиненных на прежней работе немедленно брать под козырек. Авторитет. Опыт. Мой опыт, пробивающийся сквозь юную оболочку. — Помоги, прошу!

Марта, растерянно кивнув, осторожно взяла меня под локоть. Я поставила ноги на холодный камень пола. Они были босыми, тонкими. Я оперлась на Марту, чувствуя, как дрожь пробегает по ногам. Но я выпрямилась. Рост. Я была заметно ниже, чем в прошлой жизни. Голова слегка кружилась. Я сделала шаг. Потом еще один. К окну.

— Осторожно, миледи! — волновалась Марта.

Я подошла к мутному стеклу. Трещина расходилась паутинкой. Я протерла небольшой участок ладонью, стирая вековую грязь, и выглянула наружу.

Картина открылась безрадостная. Небольшой, заросший бурьяном двор. Хлипкий забор, местами поваленный. Дальше – поля, но не золотые нивы, а серо-бурые, неухоженные, поросшие кое-где кустарником. Виднелись крыши деревенских домов – низкие, покосившиеся. Небо – тяжелое, свинцово-серое, нависающее над всем этим унылым пейзажем. Запах сырой земли и гнили доносился даже сквозь стекло. Полнейшее запустенье!

Я стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и в голове крутилась карусель мыслей. Так, теперь я – Лиана фон Ольден, дочь умершего барона. У меня есть поместье. Оно в жутком состоянии. У меня слабое здоровье. Но… я молода. Последняя мысль заставила что-то дико и радостно екнуть внутри, несмотря на весь ужас и нелепость ситуации. Молода! Полна сил. Мне был дан второй шанс. Дар. Бесценный дар!

Я оттолкнулась от окна и повернулась к Марте, все еще державшей меня под руку. В ее глазах читался немой вопрос и тень прежней тревоги.

— Марта, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. В моем голосе не было ни следа прежней слабости или растерянности Лианы. Только твердая решимость Анны, получившей невероятный шанс на новую жизнь. — Принеси мне мое платье. Самое теплое. И расскажи… расскажи мне все. Все про Ольденхолл. Про людей. Про долги. Про то, что у нас есть. И чего нет. Все до последней мелочи. Прямо сейчас!

Марта замерла, ее глаза округлились. Она не видела такой решимости на лице своей юной барыни… никогда. Словно перед ней стоял совсем другой человек. Но в этом взгляде, полном недетской силы и непоколебимой воли, была такая власть, что женщина невольно выпрямилась, отбросив сомнения.

— С-сейчас, миледи, — пробормотала она, торопливо кланяясь. — Платье… да. И… и расскажу. Все как есть. Ох, миледи… — Она покачала головой, но уже с другим выражением – не жалости, а зарождающегося, пусть и недоуменного, уважения. — Вы… вы словно ожили по-настоящему.

Она засуетилась, пошаркала к тяжелому шкафу. Я осталась стоять посреди комнаты, на холодном камне под босыми ногами, глядя на свое отражение в пыльном зеркале стола. Тусклое стекло показывало силуэт: хрупкая фигура в белой ночной сорочке, бледное лицо с огромными, слишком взрослыми для этого возраста глазами. И рыжие, густые волосы по плечам…
Холод от пола поднимался по ногам, и я стала уже зябнуть. Пусть этот Ольденхолл – развалина. Пусть здоровье Лианы было слабым. Но теперь здесь была я. Анна. Со своим умом, со своим опытом, со своей волей к жизни. И этот подарок судьбы – молодое, целое тело – я защищу. Я вытащу это поместье из трясины. Я выживу. Я заживу по-настоящему. Впервые за две жизни!

— Вот, миледи, — Марта вернулась, неся темное, поношенное, но чистое шерстяное платье. — Оденьтесь, не застудитесь. И про графиню Лорвик забыла сказать… она вчера гонца прислала. Напоминает про долг вашего покойного батюшки за прошлогоднюю партию шерсти. Проценты, говорит, капают…

Я взяла платье. Ткань была грубой, но плотной. Долг? Графиня? Проценты? Дебри средневекового феодализма. Но это уже были конкретные проблемы. Проблемы, которые можно решать. Я улыбнулась.

— Начинай рассказывать, Марта, — сказала я, натягивая платье. — Начинай с самого начала. И не утаивай ничего. Мне нужно знать все. Абсолютно все!

Холод каменного пола под босыми ногами сменился грубым, но плотным шерстяным платьем и не менее грубыми чулками. Обувь Марта принесла какую-то допотопную, стоптанную, но теплую. Я стояла посреди своей новой-старой спальни в Ольденхолле, чувствуя себя марионеткой, которую только что нарядили в костюм эпохи, о которой я знала лишь по учебникам да редким фильмам. Анна Соколова в теле Лианы фон Ольден. До сих пор мозг отказывался принять это полностью. Но холод реальности был куда убедительнее любых сомнений.

— Так, миледи, — Марта отошла на шаг, оглядывая меня с видом человека, только что совершившего маленький подвиг. — Теперь смотритесь куда лучше!Только бледненькая очень. Может, все же прилечь?

— Нет, Марта. Я уже належалась. — Каждое слово было усилием воли, попыткой заглушить внутреннюю панику и взять контроль. — Ты начала рассказывать. Графиня Лорвик. Долг. Продолжай…

Женщина вздохнула, потерла ладонью о передник.

— Да уж, долг… Барон, царство ему небесное, в прошлом году продал графине шерсть. Не лучшего качества, овечки у нас тоже не ахти какие были. Да и цену, говорят, сбили… А деньги вперед нужны были, лекарства вам, да и управляющий тот, Хаггард, проклятый ворюга… — Она сплюнула в угол с искренней ненавистью. — Короче говоря, денег графиня заплатила больше, в счёт будущих поставок ткани, да еще и проценты за просрок набежали. Теперь гонцы ее каждую неделю наведываются, напоминают. Угрожают… — Марта понизила голос, оглянувшись на дверь. — Говорят, если не отдадим, графиня может… поместье забрать. За долги.

В груди похолодело. Не страх, нет. Ярость. Холодная, цепкая. Неужели этот «подарок» судьбы – молодое тело – достался мне лишь для того, чтобы тут же вляпаться в долговую яму и потерять все? Второй шанс на разорение? Нет уж. Не на моей улице праздник.

— Сколько? — спросила я коротко, глядя Марте прямо в глаза. — Точная сумма долга и процентов. И что у нас есть? Золото? Серебро? Хоть что-то ценное?

Марта замотала головой, глаза ее наполнились слезами бессилия.

— Золота? Да где ж его взять, миледи! В сундуке барона… после похорон Хаггард все вымел, начисто. Говорил, на уплату долгов и хозяйственные нужды. А нужды-то все на него же и пошли, поди! Осталось… — Она задумалась. — Осталось немного серебряных монет, что я под половицей спрятала, когда тот ворюга шарил. Да старый перстень барона с камушком, небогатый, но фамильный. Его я тоже припрятала. Больше ничего. А долг… — Она опустила голову. — С процентами… говорят, уже под сотню золотых лир.

Сто золотых. В моем прошлом мире – приличная сумма. В этом, судя по запущенности поместья и нищете вокруг – целое состояние. Непогасимый долг. Идеальный предлог для «доброй» графини Лорвик забрать Ольденхолл. Особенно если слабая, только что потерявшая отца барышня… неожиданно умрет. 

— Покажи мне перстень и монеты, Марта, — скомандовала я, отгоняя мрачные предположения. Пока нет доказательств, это лишь паранойя. Нужны факты. Нужно видеть все своими глазами.

Марта кивнула и, оглянувшись еще раз, подошла к камину. Она ловко подцепила ногой одну из каменных плиток у основания. Под ней оказалась небольшая ниша. Женщина достала оттуда небольшой, засаленный мешочек и потускневшее серебряное кольцо с темно-красным, неярким камнем.

— Вот, миледи. Все наше богатство. Монет тут… штук десять серебряных, не больше.

Я взяла мешочек. Он был легким. Раскрыла. Старые, стертые монеты с незнакомыми профилями. Десять штук. И кольцо. Символ власти, которой больше не было. Я сжала мешочек в кулаке. Холод металла проступил сквозь ткань. Это было ничто. Пшик. Начального капитала для спасения усадьбы – ноль. Только долги и запустение…

— Хорошо, Марта, — сказала я, пряча мешочек в складках платья, а кольцо надевая на палец. — Теперь веди меня. Покажи все. Дом, двор, амбары… деревню. Я должна увидеть все своими глазами. Сейчас же.

— Но, миледи! Вы же только встали! Доктор…

— Доктора больше нет, Марта, — резко перебила я. — Есть я. И я говорю: веди меня. Сейчас!

В моем голосе прозвучала стальная уверенность. Та самая, что заставляла трепетать нерадивых подрядчиков. Марта вздрогнула, широко раскрыла глаза – и покорно кивнула.

— Как прикажете, миледи.

***

Путешествие по Ольденхоллу было похоже на прогулку по руинам после апокалипсиса. Только без зомби. Пока что.

Дом – вернее, усадьба – представлял собой каменную коробку с высокими, но пустыми и пыльными комнатами. Мебели мало, и та старая, разбитая. Гобелены на стенах выцвели и покрылись плесенью. В столовой – огромный дубовый стол и пара шатких стульев. Кухня – царство Марты – выглядела чуть обжитее, но тоже бедной и закопченной. Запах старого жира и чего-то кислого витал в воздухе.

— А где остальные слуги? — спросила я, спускаясь по скрипучей лестнице в холл. Тишина давила.

— Какие слуги, миледи? — Марта горько усмехнулась. — После того как Хаггард сбежал, прихватив что полегче, да после похорон барона… все разбежались. Кто к родне, кто на заработки. Остались я да старый Годфри, конюх. Он еще с отцом вашим воевал когда-то, инвалидом вернулся. Да парнишка Том, сирота, ему некуда деваться. Вот и вся челядь.

Великолепно. Три человека на все поместье. Мы вышли во двор. Картина была еще печальнее, чем из окна. Заросший бурьяном и колючками двор. Конюшня – полуразрушенный сарай. Из темного проема выглянула одна худая лошадиная морда с грустными глазами.

— Это… все? — не удержалась я.

— Старая кляча Белла, миледи, — вздохнула Марта. — Остальных Хаггард продал, говорил, на хлеб да лекарства вам. Да и кому они тут нужны, пахать не на чем, земли запущены…

Я подошла к амбарам. Дверь одного еле держалась на петлях. Внутри – пустота, пыль да мышиный помет. В другом – несколько полупустых мешков с зерном, явно плохого качества, и куча заплесневелого сена. Запах гнили и сырости.

— А запасы? На зиму? — спросила я, уже зная ответ.

Марта только развела руками.

— Какие запасы, миледи? Урожай в прошлый год был плохой. Что собрали – Хаггард большую часть продал, сказал, долги гасить. Остальное… мы с Годфри да Томом как-то перезимовали. Да крестьяне подкидывали, чем могли. Не дали помереть с голоду вам да нам. Хотя самим… — Она не договорила, но все было ясно.

Мы пошли к деревне. Дорога была грязной, разбитой телегами. Первые же избы повергли меня в уныние. Покосившиеся, с прогнившими крышами, крытыми соломой или дранкой. Окна – дыры, затянутые бычьим пузырем или просто тряпками. Дворы пустые, лишь пара тощих кур копошилась в грязи. Мужики, увидев нас, спешно прятались в избы или за плетни. Женщины крестились, глядя на меня с суеверным страхом. Дети – грязные, в лохмотьях, с большими глазами – жались к матерям.

— Почему они так боятся? — спросила я шепотом.

— Боятся нового барина… то есть, барыни, миледи, — прошептала Марта. — При бароне… нелегко им жилось. Налоги, барщина… А Хаггард после смерти барона вообще зверем стал. Высечь мог за любую провинность, последнюю курицу отобрать. Думали, вы… такая же будете. Больная, говорят, и злая от горя. А кто-то и вовсе верил, что вы… умом тронулись!

Мы подошли к колодцу на краю деревни. Несколько женщин с деревянными ведрами робко ждали своей очереди. Вода в колодце была мутной, с плавающим мусором. Запах стоял неприятный, затхлый.

— И это они пьют? — не удержалась я.

— А что делать, миледи? — вздохнула одна из женщин, постарше, с лицом, изборожденным морщинами и заботами. — Речка далеко, да и там вода не лучше. Летом еще хуже, животики болят у деток, поносы… — Она замолчала, испуганно опустив глаза, как будто сказала что-то лишнее.

Животики. Поносы. Кишечные инфекции. В средневековье – смертный приговор для слабых. Особенно для детей. Я посмотрела на грязных ребятишек, жавшихся у юбок матерей. В моей прошлой жизни я могла лишь пожертвовать деньги в фонд помощи. Здесь… Здесь я была их барыней. Ответственной. Или должна была стать.

— Как тебя зовут? — спросила я женщину.

— Грета, миледи, — прошептала она, не поднимая глаз.

— Грета, — я сделала шаг вперед. Женщина невольно попятилась. Я остановилась. — Эта вода… она делает людей больными. Детей особенно. Так нельзя.

Вокруг воцарилась напряженная тишина. Мужики выглянули из-за плетней. Женщины переглянулись. Страх сменился немым вопросом: «А что ты можешь сделать?»

— Миледи, — робко проговорила Марта, дергая меня за рукав. — Пойдемте уже. Вам вредно на холоде. Да и… не след барыне с мужиками разговоры разговаривать.

Я игнорировала ее. В голове лихорадочно работали шестеренки. Фильтрация. Очистка воды. Песок, гравий, уголь… Но это позже. Сейчас – главное безопасность. Контроль. Нужно было заявить о себе. Не как о больной наследнице, а как о хозяйке.

— Годфри! — позвала я громко, оглядываясь. Старый конюх появился словно из-под земли, прихрамывая, но с выправкой старого солдата. Его единственный глаз (второй был закрыт черной повязкой) внимательно смотрел на меня. — Годфри, деревня находится под моей защитой. Я вижу, здесь трудно. Очень трудно. Но я намерена это исправить. Первое: колодец. Он должен быть чистым. Немедленно. Организуй людей. Вычистить его до дна. Огради от грязи. И найди плотника – сделать крышку. Понимаешь?

Годфри выпрямился, удивленно подняв бровь. Но в его единственном глазе мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Так точно, миледи. Будет сделано. Только вот платить чем? Люди не захотят бесплатно спины гнуть!

Сжав губы, я вынула мешочек с серебром. Дрожащей рукой взяла монету и вложила её в мозолистую руку конюха.

— Второе, — я повернулась к толпе. — Завтра утром я буду здесь. Жду старосту и тех, кто отвечает за поля, за скот. Нужно понять, что можно сделать до весны. Чтобы посеять и собрать урожай, который нас всех прокормит. И чтобы дети не болели от грязной воды.

Никто не ответил. Они смотрели на меня как на призрак или на сумасшедшую. 

— Пойдемте, миледи, — снова заныла Марта. — Уже час ходим. Вам вредно. Надо чайку горяченького попить, согреться.

Чай. Слово прозвучало как бальзам. Голова действительно гудела от переизбытка впечатлений. Ноги подкашивались от непривычной ходьбы в неудобных ботинках и остаточной слабости тела Алисы. Да и холод пробирал до костей.

— Хорошо, Марта, — согласилась я, чувствуя, что силы действительно на исходе. — Идем. Годфри, не забудь про колодец.

— Не забуду, миледи.

***

Обратный путь казался длиннее. Каждый шаг давался с трудом. Мы вернулись в усадьбу, в мою мрачную спальню. Марта усадила меня в единственное кресло у камина, где тлели жалкие угольки.

— Сейчас, миледи, чайку согрею. У меня травки хорошие, успокаивающие. Барон всегда хвалил.

Она засуетилась у маленького столика, где стоял глиняный кувшин и пара таких же кружек. Достала из мешочка щепотку сушеных листьев, засыпала в одну кружку, залила горячей водой из чугунка, стоявшего на треножнике у огня. Запах трав – мятный, чуть горьковатый – разлился по комнате.

Я сидела, прислонившись к спинке кресла, и смотрела на язычки пламени. Картины нищеты, запустения, страха мелькали перед глазами. Сто золотых долга. Ни слуг, ни запасов. Поля в запустении. Больные дети. И графиня Лорвик, жаждущая прибрать Ольденхолл к рукам. Гора проблем. Неприступная крепость. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и отчаяния, теплился тот самый огонек – ярости и решимости. Я жива. Я здесь. И я не сдамся!

— Вот, миледи, пейте, пока горячий, — Марта осторожно протянула мне кружку. Парок поднимался над темной жидкостью. Тот же травяной запах, что и раньше.

Я взяла кружку. Глина была горячей, но терпимой. Сделала маленький глоток. Тепло разлилось по горлу, приятное, успокаивающее. Травяной настой. Не чай, конечно, но что-то знакомое. Я сделала еще глоток. Потом еще. Напряжение начало медленно отпускать мышцы. Приятное расслабление накатывало волной. Может, Марта права? Чуть отдохнуть, а потом снова в бой…

Я допила кружку почти до дна, поставила ее на каменный пол рядом с креслом. Закрыла глаза, наслаждаясь теплом, идущим изнутри и от огня. Мысли начали путаться. План… Нужно составить план… Колодец… Поля… Семена… Где взять семена… Деньги… Сто золотых… Графиня…

Вдруг тепло внутри сменилось странным жжением. Легким поначалу, где-то под ложечкой. Я не придала значения – может, трава такая? Но жжение быстро усиливалось, превращаясь в острую, скручивающую боль. Я открыла глаза, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух словно застревал в горле. Сердце – нет, не сердце! – где-то в области желудка что-то начало бешено колотиться и пульсировать, в неконтролируемом спазме.

— Мар… — попыталась я позвать, но голос сорвался на хрип. Я схватилась за живот, согнувшись пополам. Боль была адской, разрывающей. Не как при аварии, нет. Тогда была физическая травма. Это было… другое…

— Миледи?! Что с вами?! — Марта вскрикнула, бросившись ко мне. Ее лицо исказилось ужасом. — Божечки! Опять?! Сердце?!

Она схватила мою руку, но я вырвалась, пытаясь встать. Мир поплыл перед глазами. Тошнота подкатила волной, горькой и неукротимой. Не сердце. Не сердце! Без паники! В мозгу пронеслось осознание, леденящее и ясное. Симптомы… Спазмы в животе, тахикардия, удушье, тошнота… Это не сердечный приступ слабой Лианы. Это… отравление!

— Т… чай… — выдохнула я, смотря на опустевшую кружку на полу. — Отрав… а…

— Что?! Миледи, что вы?! Не может быть! — Марта заломила руки. — Я сама заварила! Травы свои, проверенные!

Но ее слова тонули в нарастающем гуле в ушах. Боль скручивала все сильнее. Темные пятна поплыли перед глазами. Кто-то… Кто-то здесь, в этом доме… Хотел добить слабую Лиану? Или… или уже знал, что слабая Лиана умерла, а на ее место пришла я? И решил убрать новую угрозу сразу? Хаггард? Его сообщники? Графиня Лорвик? Кто?!

Паника, дикая и всепоглощающая, схватила за горло. Нет! Нет-нет-нет! Я что, зря пережила смерть, приняла этот безумный дар, решила бороться – чтобы снова умереть вот так? От чашки подлого, трусливого яда?! В грязной комнате, в чужом теле, даже не начав ничего?!

Яростный протест, жарче адской боли в животе, вырвался изнутри. Я оттолкнула Марту и, шатаясь, встала. Глубокий вдох. Резкий выдох. Что делать при отравлении? Что?!

— Марта! — мой хриплый голос уже ослабел. — Сейчас же! Тазик! Или ведро! Любую емкость! Быстро!

Старуха, ошарашенная, метнулась к кувшину для умывания. Я тем временем, шатаясь, подошла к камину. Угли… Активированный уголь… Природный сорбент… Но как? Жевать? Глотать? Неважно! Надо попробовать!

— Вот, миледи! — Марта подставила под мою дрожащую руку глиняный таз.

Я судорожно схватилась за горло двумя пальцами, засунула их глубоко в рот, давя на корень языка. Рефлекс сработал мгновенно. Меня вывернуло с такой силой, что я едва удержалась на ногах. В таз хлынула полупереваренная жидкость, желчь, все, что было в крошечном желудке Лианы. Боль на секунду отпустила, сменившись жуткой слабостью. Но я знала – это только начало. Яд уже в крови.

— Угли! — прохрипела я, указывая на камин. — Горячие угли! Выгребай! Быстро!

— Миледи, вы с ума сошли?! — завопила Марта.

— ВЫГРЕБАЙ! — заорала я так, что старуха вздрогнула и бросилась к кочерге. Она выгребла на каменный очаг несколько тлеющих угольков. — Теперь… раздави! Чем-нибудь! В порошок!

Марта, бормоча молитвы, схватила тяжелую чугунную ступку со стола и начала со всей силы молотить по углям, превращая их в черную пыль.

Я тем временем схватила кувшин с водой, стоявший рядом. Плеснула воды в таз с рвотными массами – надо было смыть. Потом плеснула на угольную пыль, превращая ее в черную, мерзкую на вид пасту.

— Миледи, что вы… — Марта смотрела на меня как на одержимую.

— Молчи! — Я схватила ложку, зачерпнула этой черной жижи. Запах гари и пепла ударил в нос. — Пить! Надо пить! Сорбент! — Я судорожно проглотила ложку. На вкус – как будто жуешь пепелище. Горько, противно. Но я зачерпнула еще. И еще. Запивая глотками воды из кувшина. 

Жжение в животе не утихало, сердце все еще бешено колотилось, но паника начала отступать перед холодной яростью. Кто-то только что попытался меня убить. Снова. Прямо сейчас. И этот кто-то… Он здесь. Он рядом. Он знает, что я слаба. Он думает, что я легкая добыча!

Я выпрямилась, вытирая рот тыльной стороной руки, оставляя черную полосу. Посмотрела на перепуганную Марту. На черную пасту в ступке. На пустую кружку на полу. 

— Марта, — мой голос был низким, хриплым, но абсолютно четким. — Никому ни слова о том, что случилось. Ни о чае, ни об… этом. — Я кивнула на ступку. — Поняла? Ни единого слова.

— Да, миледи, — прошептала она, крестясь. — Но кто же… кто посмел…

— Кто-то, кто очень хочет моей смерти, — перебила я. — Сейчас. Пока я ещё слаба. Пока Ольденхолл беззащитен. — Я сделала шаг вперед, к двери, все еще держась за живот, но уже не сгибаясь от боли. Только от ярости. — Но теперь они узнают, Марта. Теперь они точно узнают, на что я способна, чтобы защитить свою жизнь! И мое оружие – не меч. А вот это. — Я указала на свой лоб, а потом на ступку с углем. — Знания. И воля. Ради этого… — Я коснулась груди, где под платьем билось молодое, отравленное, но живое сердце. — Ради этого дара… я сотру в порошок любого, кто посмеет мне угрожать!

Черная паста из растолченных углей обожгла горло, оставив вкус пепла и горечи. Я проглотила еще одну ложку, запивая большим глотком воды из кувшина. Желудок взбунтовался, сжимаясь в мучительном спазме. Еще одна волна тошноты подкатила к горлу, горькая и неукротимая.

— Миледи, остановитесь! Вы себя убьете! — Марта в ужасе схватила мою руку, но я вырвалась, зачерпывая еще мерзкой жижи.

— Наоборот, — прохрипела я, чувствуя, как сажа царапает пищевод. — Это… единственный шанс… не умереть. Сорбент. Впитывает токсины. — Еще ложка. Еще глоток воды. Держись, желудок. Держись.

Мое тело – тело Лианы – слабое, не привыкшее к таким издевательствам, сотряслось в сухом позыве. Но я заставила себя проглотить. Знания из прошлой жизни бились в висках, как набат: “Активированный уголь - это экстренная мера при отравлении неизвестным токсином. Связывает яды в ЖКТ. Не дает всосаться.” Здесь не было белых таблеток из аптеки. Здесь был пепел моего камина. Но он сработал! Жгучая боль в животе, та бешеная тахикардия, что заставляла сердце колотиться как бешеное, начала чуть стихать. Не уходить, а отступать, как волна после прилива. Яд всё еще был во мне.

— Воды… еще воды, — скомандовала я, протягивая Марте кувшин.

Марта, бледная как стенная штукатурка, кивнула и бросилась к двери.

— Сейчас, миледи! Из колодца принесу свежей!

— Нет! — я чуть не закричала, резко обернувшись. Голова закружилась, но я удержалась, вцепившись в спинку кресла. — Не из колодца! Ту… что кипяченая осталась. В чугунке. Или… просто чистую из кувшина. Только не из деревни! — Мысль о возможном отравлении источника мелькнула ледяной иглой. Здесь доверять нельзя никому.

Марта замерла, ее глаза расширились от нового ужаса.

— Вы думаете… они могли… и там? — прошептала она, оглядываясь на дверь, как будто убийца стоял за ней.

— Не знаю, — отрезала я, делая еще глоток воды прямо из кувшина. Вода была прохладной, чистой на вкус. Пока что. — Но рисковать нельзя. Пока не выясним, кто и почему… доверять можно только тому, кто под нашим прямым контролем. Марта, ты поняла?

Женщина кивнула так быстро, что ее чепец съехал набок. Она схватила чугунок с очага – там еще оставалась горячая вода – и налила в кувшин.

— Вот, миледи. Горяченькая. Пейте.

Я взяла кувшин, не выпуская из рук. Пить. Нужно много пить. Чтобы вымыть остатки яда и помочь углю сделать свое дело. Я прижалась спиной к холодному камню камина, чувствуя его жесткую поддержку. Слабость накатывала волнами, смешиваясь с остатками боли и адреналином, который лил в жилы холодную ярость. Я сидела на полу, в грязном платье, с черными разводами сажи на лице и руках, и пила. Глоток за глотком.

Мои глаза были прикованы к пустой глиняной кружке, валявшейся на полу рядом с тазом, где еще плавали следы моей рвоты. Орудие покушения. Простое. Подлое. Эффективное.

— Кто мог это сделать, Марта? — спросила я тихо, но так, что она вздрогнула. — Кто имел доступ? К травам? К кухне? Ко мне?

Марта опустилась на корточки рядом со мной, ее руки дрожали.

— Миледи… я не знаю! Клянусь всеми святыми! Травы – мои, я их сама собирала и сушила! Заварила я сама! Принесла вам сама! Никто не прикасался! Разве что… — Она замялась, кусая губу.

— Что «разве что»? — мой взгляд стал жестче. — Говори.

— Повариха… Гретхен… Она заходила на кухню, пока я травы искала. Говорила, что ужин готовить надо. Но… она же давно у нас служит! Зачем ей… — Марта снова заломила руки. — И потом, кружку я сама вам подала!

— Гретхен… — я запомнила имя. — Кто еще? Кто еще был в доме сегодня? Кроме нас, Годфри и Тома?

— Никого, миледи! Том во дворе с Беллой возился, Годфри, как вы велели, пошел к колодцу деревню собирать… А Гретхен… она потом ушла в свою каморку, рядом с кухней. Говорила, голова болит.

«Голова болит». Удобно. Я посмотрела на ступку с остатками угольной пасты. На свои черные пальцы. На Марту, которая смотрела на меня с животным страхом – не за себя, а за меня. Она была здесь. Она принесла чай. Но… она же и помогла. Рискнула, выполняя мои безумные приказы. Если бы она хотела меня убить, стоило ли ей возиться с углем? Она могла просто наблюдать, как я корчусь в агонии. Нет. Марта была чиста. Пока что. Оставались Гретхен… и возможность, что яд был подложен в травы раньше. Кем-то, кто знал, что слабая Лиана пьет успокаивающие настои.

Я поставила кувшин. Вода внутри плеснула. Живот уже не скручивало в адских спазмах, но слабость была осязаемой. Сердце билось часто, но уже не бешено, а ровно и устало. Уголь и вода делали свое дело. Я была жива. Выжила.

— Марта, — сказала я тихо, глядя на дрожащие угольки в камине. — Подними кружку. Аккуратно. Вдохни запах. Чем пахнет чай? Только травами?

Марта, осторожно подняла пустую кружку. Поднесла к носу. Вдохнула глубоко, сосредоточенно.

— Травы… мята, мелисса… и… — Она вдруг сморщила нос. — Что-то… горьковатое. Еле уловимое. Как будто… полынь перезрелая? Но я полынь не клала! И запах… не совсем полыни. Чуть другой. Терпкий.

— Запомни этот запах, Марта, — приказала я. — Запомни хорошо. И осмотри травы, которые остались. Ищи что-то чужеродное. Любую травинку, которая кажется незнакомой или подозрительной. Не трогай руками! Покажи мне.

— Сейчас, миледи! — Марта метнулась к своему мешочку с травами, стоявшему на столике. Она развязала его и осторожно высыпала содержимое на чистый угол стола. Пригнулась, вглядываясь, перебирая сухие листочки кончиком ножа.

Я тем временем попыталась встать. Ноги дрожали, но держали. Я подошла к столу, опираясь на спинки стульев. Посмотрела на рассыпанные травы. Зелено-серо-коричневая смесь. Знакомые очертания мяты, мелиссы… и что-то еще. Несколько сухих, тонких стебельков с мелкими листочками, более темными, почти сизыми. Марта ткнула в них ножом.

— Вот, миледи. Эти. Я такие не собирала. Не знаю, что это. Запах… да, тот самый. Горький, терпкий.

Я наклонилась, стараясь не дышать слишком глубоко. Растение было незнакомым. В моей прошлой жизни я не была ботаником. Но интуиция, подкрепленная холодным страхом, кричала: “Это оно!”. Яд, подброшенный в травы. Возможно, давно. Ждал своего часа. Ждал, когда «слабая» Лиана выпьет свой успокоительный чаек и тихо отправится к отцу. А я… я просто попала под раздачу. Или не просто? Может, кто-то уже знал о моем «пробуждении»? Но, это невозможно…

— Убери это, Марта, — сказала я ровно. — Заверни в тряпицу. Спрячь поглубже. Это наша улика. Не говори пока никому. — Я посмотрела на нее. — А травы… все, что осталось… сожги в камине. Сейчас же. И мешочек выбрось. Или тоже сожги.

— Сожгу, миледи! Сейчас же! — Марта схватила со стола уголок старой скатерти, осторожно завернула подозрительные стебельки, сунула сверток за пазуху. Потом смахнула остальные травы в охапку и бросила их в камин. Огонь охотно принял сухую пищу, затрещав, вспыхнув ярче на мгновение. Запах горелых трав смешался с запахом пепла.

Я наблюдала, как горит мое прошлое «спокойствие». Как горят иллюзии. Никакого спокойного начала. Никакой передышки. Война началась в ту же секунду, как я открыла глаза в этом мире. Война за право просто жить.

— Марта, — я повернулась к ней, когда огонь поглотил последний листок. — С этого момента… никакого чая. Никаких настоев. Ничего, что не приготовлено тобой при мне. Воду пить только кипяченую, из этого кувшина или чугунка, который ты сама наполнила из нашего запаса. Еду… готовь сама. Из того, что принесено из деревни под нашим присмотром. Ничего не принимай из рук Гретхен. Ничего. Поняла?

— Поняла, миледи! Клянусь! — Марта крепко сжала руки на груди, где лежал зловещий сверток. — Но… а Гретхен? Что с ней делать? Вызвать? Допрашивать?

Я задумалась. Вызвать сейчас? Устроить допрос? Слабая, едва стоящая на ногах барышня против потенциальной отравительницы? Слишком опасно. Я не знала, одна ли она. Не знала, кто за ней стоит. Графиня? Сосед? Бывший управляющий Хаггард? Нападать в лоб сейчас – глупо. Я была уязвима. Как физически, так и позиционно.

— Нет, — сказала я тихо, но твердо. — Пока – ничего. Веди себя как обычно. Скажи ей… скажи, что я опять плохо себя почувствовала после прогулки. Сердце. Что я сплю. Что не надо беспокоить. Никому не говори про… — я кивнула на таз и ступку, — …про это. Пусть думают, что их план сработал. Или почти сработал. Что я слаба и почти умираю. Поняла?

Марта кивнула, понимание мелькнуло в ее испуганных глазах.

— Поняла, миледи. Пусть думают. А мы… а вы?

— А мы, Марта, — я сделала шаг к окну, глядя на серый, унылый двор Ольденхолла, — будем готовиться. К обороне. — Я повернулась к ней. Лицо было бледным, в саже, волосы растрепаны, платье в грязи и угольной пыли. Но в глазах горел огонь. — Первое: приведи сюда Годфри. Только его. Тихо. Чтобы никто не видел. Скажи… скажи, что нужна помощь с камином. Или еще что-то. Но чтобы пришел сейчас же.

— Сейчас, миледи! — Марта бросилась к двери, двигаясь с неожиданной для своих лет прытью.

Я осталась одна. Слабость все еще тянула вниз, но адреналин и страх за жизнь не давали упасть. Я подошла к пыльному зеркалу. Отражение было жалким и страшным одновременно: юное лицо, искаженное напряжением, огромные глаза, горящие недетским огнем, черные разводы, как боевая раскраска. Я коснулась груди. Мне снова удалось перехитрить смерть. Во второй раз.

— Ты хотел меня убить? — прошептала я своему невидимому врагу, глядя в отражение. — Не вышло.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Годфри. Старый конюх, инвалид. Его единственный глаз (второй скрывала черная повязка) с недоумением скользнул по моему виду, по тазу с рвотой, по ступке с черной пастой, по дыму от догоравших трав в камине. Но он не проронил ни слова. Просто выпрямился, насколько позволяла хромая нога, ожидая приказа. Солдатская выучка.

— Годфри, — сказала я, глядя ему прямо в единственный глаз. — В доме предатель. Кто-то пытался меня отравить. Сейчас.

Его единственная бровь резко ушла вверх. В глазу вспыхнула ярость, мгновенная и дикая, как у старого волка, почуявшего угрозу возле логова.

— Кто, миледи? — спросил он глухо. — Назовите имя. Я…

— Нет, Годфри, — я перебила его. — Не сейчас. Не так. Они думают, что я умираю. Или почти умерла. Пусть так и думают. Это наше преимущество. — Я сделала шаг к нему. — Ты служил моему отцу. Ты знаешь Ольденхолл. Знаешь людей. Крестьян. Слуг. Соседей. Мне нужна информация. Тихо. Без шума. Кто приходил в поместье последние дни? Кто интересовался мной? Кто мог подбросить яд в травы Марты? И… кто из наших еще здесь, кому можно доверять абсолютно? Кроме тебя и Марты.

Годфри задумался на секунду. Его взгляд стал острым, аналитическим.

— Из своих… только парнишка Том, миледи. Сирота. Рот на замке. Предан, как собачонка. Остальные… все разбежались. Из чужих… — Он потер подбородок. — Гонец от графини Лорвик был два дня назад. Напоминал про долг. Злой был. Грозил. Потом… трактирщик из села Седжвик заезжал, спрашивал, не продадим ли мы последнюю клячу. Да… Гретхен, повариха, вчера вечером куда-то отлучалась. Говорила, к сестре в деревню. 

— Гретхен… — имя снова всплыло. — И трактирщик из Седжвика… Это поместье сэра Кадвала, да?

— Так точно, миледи. Волк Кадвал. Алчный пес. На земли наши давно глаз положил.

Паутина заговора начинала проступать. Кадвал. Лорвик. Долг. Земли. Моя смерть решала все их проблемы красиво и законно. 

— Хорошо, Годфри. Слушай внимательно. Вот что нужно сделать…

Холодный камень под босыми ногами, едкий привкус пепла во рту и леденящая ярость в груди – вот что осталось после ночи борьбы. Я стояла у окна, глядя на серый рассвет, окутывавший Ольденхолл. Годфри, получив мои тихие, жесткие инструкции, исчез так же бесшумно, как и появился. Марта возилась у камина, пытаясь вычистить следы – таз, ступку, черные разводы на камне. Ее руки дрожали, но в движениях была какая-то новая решимость. Страх сменился преданностью, выкованной в горниле общего врага.

— Миледи… — она робко окликнула. — Вам бы отдохнуть. Вы же едва на ногах стоите.

Я не обернулась. Слабость валила с ног, каждая мышца ныла, голова гудела, но я не могла спокойно спать. Яд был связан, но не побежден до конца. Опасность не миновала. Она притаилась за этими стенами, в лице поварихи Гретхен, в угрозах графини Лорвик, в алчности соседа Кадвала. 

— Нет времени отдыхать, Марта, — ответила я, хрипло, но твердо. — Я должна видеть. Все. Сейчас, своими глазами. Пока они думают, что я при смерти. Пока у нас есть элемент неожиданности. Одевайся потеплее! Мы идем.

— Но, миледи! — Марта ахнула. — Вам же доктор…

— Доктору здесь делать нечего, — резко перебила я, наконец поворачиваясь к ней. — Мой лучший лекарь сейчас – это время. И знание. Знание того, что у меня есть. Или, вернее, чего нет. Иди. И… собери нам что-нибудь съестное. Что-то простое. Хлеб, сыр. Из наших запасов.

Марта поняла. Она кивнула, быстро накинула платок и скрылась за дверью. Я же подошла к пыльному зеркалу. Отражение все еще пугало: бледное, с синяками под глазами. Я набрала воды из кувшина в таз и начала умывать лицо и руки. Холодная вода освежала, прогоняя остатки дурмана и помогая мыслить трезво.

Через несколько минут мы вышли на крыльцо. Утренний воздух был влажным и холодным, пробирая до костей даже сквозь грубое шерстяное платье. Марта несла небольшую корзинку, прикрытую тряпицей. Во дворе уже копошился парнишка Том – тощий, как щепка, с взъерошенными волосами и большими испуганными глазами. Он поил из старого ведра несчастную клячу Беллу, которая стояла, понуро опустив голову.

— Том! — окликнула я его.

Он вздрогнул, как заяц, чуть не опрокинув ведро. Его глаза округлились от страха.

— М-миледи? Вам… вам нельзя! Вы же больны!

— Уже лучше, Том, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее. — Покажи мне конюшню. И амбары. Все хозяйственные постройки.

Том перевел испуганный взгляд на Марту. Та кивнула ему ободряюще, но в ее глазах тоже читалось беспокойство.

— Да, Том, веди барышню. Аккуратно, под ноги только смотри!

Конюшня оказалась полуразрушенным сараем с прохудившейся крышей. Внутри пахло сыростью, прелым сеном и навозом. Стояла одна Белла. Остальные стойла пустовали, заваленные хламом и паутиной.

— Где другие лошади? — спросила я, хотя знала ответ.

— Хаггард продал, миледи, — прошептал Том, потупив взгляд. — Говорил… на нужды поместья. На лекарства вам. А пахать… пахать не на чем, земли запущены.

— А что вот это? — я ткнула ногой в груду какого-то ржавого железа в углу.

— Старый плуг, миледи. Сломался еще до зимы. Кузнец Фридрих говорил, чинить бесполезно, металл никудышный.

Великолепно. Ни тягловой силы, ни инструмента. Мы двинулись к амбарам. Первый – огромный, с покосившимися дверями. Том с трудом отодрал одну створку. Внутри – пустота, пыль, да мышиный помет. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в крыше, высветил лишь голые стены и голый земляной пол.

— Здесь хранили зерно? — уточнила я, стараясь не вдыхать затхлый воздух.

— Да, миледи. Но… — Том замялся. — После прошлого урожая… зерна мало было. Хаггард большую часть продал. Остальное… мы с Годфри и Мартой как-то препрятали.

— Покажи, что осталось, — приказала я.

Мы перешли к соседнему, меньшему амбару. Здесь запах был чуть лучше – сена и… плесени. Том отворил дверь. Внутри – несколько полупустых, поеденных молью мешков, сложенных горкой. Рядом – огромная куча сена, но оно было серым, местами почерневшим от сырости. Я подошла, тронула мешок. Зерно внутри было мелким, щуплым, с явными признаками вредителей.

— Это все? — спросила я, не веря своим глазам. На все поместье? На людей? На скотину, которой… да, которой тоже почти не было?

— Да, миледи, — прошептал Том. — Ячмень. Да овса немного. И сено… но оно плохое. Белла ест неохотно.

— А запасы на зиму? На эту зиму? — Голос сорвался. Где логика? Где хоть какая-то предусмотрительность?

Том и Марта переглянулись. Ответ был написан на их лицах. Какие запасы? Мы едва пережили прошлую зиму.

— Покажи огороды, Том, — скомандовала я, чувствуя, как холодная ярость снова подкатывает к горлу. Хаггард. Проклятый управляющий. Он не просто украл. Он целенаправленно разорил поместье, оставив его умирать. И моя смерть стала бы последним гвоздем в гроб Ольденхолла.

Мы обошли усадьбу. Там, где должны были быть огороды – грядки с зеленью, корнеплодами – царил хаос. Заросли бурьяна в рост человека, кое-где торчали жалкие остатки прошлогодней капусты, изъеденные слизнями. Земля – тяжелая, глинистая, непаханая.

— Почему не обрабатывали? — спросила я, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении.

— Работников нет, миледи, — вздохнула Марта. — Мужики в деревне свои наделы еле тянут. А Хаггард… он только кричал да требовал барщину, а толку… Инвентаря нет, семян не давал. Да и руки опустились у людей.

Мы пошли дальше, к полям. Дорога превратилась в грязную колею. Картина, открывшаяся за покосившимся забором поместья, была удручающей. Огромные пространства земли лежали под паром, но не так, как должно было быть – ухоженно, готовясь к новому севу. Нет. Они зарастали бурьяном, кустарником, мелкой порослью. Кое-где виднелись жалкие участки озимых – чахлые, желтоватые стебельки. Земля выглядела бедной, истощенной.

— Сколько земли пашем? — спросила я Годфри, который неожиданно появился рядом, прихрамывая, но держась с солдатской выправкой. Его единственный глаз зорко осматривал окрестности.

— Треть, миледи. От силы. — Он махнул рукой в сторону жалких всходов. — Вот там ячмень кое-какой. Там овес. Остальное… запущено. Силы не хватает. Да и земля устала. Урожаи все хуже.

— А что там? — я указала на большой участок, явно когда-то паханый, а теперь густо поросший каким-то колючим кустарником.

— Поле под паром должно было быть, — хмуро проговорил Годфри. — Да лет пять как уже. Хаггард сказал – пусть отдыхает. Только вот… — Он махнул рукой. — Отдыхает оно так, что теперь и не расчистить. Корни уже врослись.

Пять лет под паром? Без должного ухода? Это не отдых. Это убийство плодородия. Я почувствовала, как сжимаются кулаки. Разруха была не случайной. Она была методичной. Целенаправленной. Кто-то очень хотел, чтобы Ольденхолл перестал существовать. Чтобы земли стали «бесхозными» или такими жалкими, что их можно было купить за бесценок!

Мы спустились в деревню. Утро было в разгаре, но активность – минимальная. У колодца толпилось несколько женщин с ведрами. Увидев нас, они замерли. Страх и недоверие читались в каждом взгляде. Староста Грета, с которой я говорила накануне, осторожно вышла вперед, низко поклонилась.

— Миледи. Колодец… Годфри сказал чистить. Мужики собрались. Сейчас начнут.

— Хорошо, Грета, — кивнула я, стараясь выглядеть спокойной, несмотря на адскую усталость внутри. — Это первое. Вода должна быть чистой. Чтобы дети не болели. — Я оглядела покосившиеся избы, тощих кур, копошащихся в грязи, пустые загоны для скота. — Сколько семей в деревне? Сколько взрослых работников? Сколько скота?

Грета переглянулась с другими женщинами. Вопросы были необычными. Барыни обычно интересовались только оброками.

— Семей… двадцать пять, миледи. Работников… мужей годных к труду… от силы тридцать. Старики да малые не в счет. Скотины… — она горько усмехнулась. — Корова на три семьи. Козы есть. Да куры. Свиней после мора прошлой весной почти не осталось.

Двадцать пять семей. Тридцать работников. И это чтобы обработать все поля Ольденхолла? Невозможно. Даже если бы земля была плодородной, а инструменты и скот – в наличии. А тут… запустение, бедность, страх.

— А долги? — спросила я тихо. — Перед поместьем? Налоги?

На лицах мужиков, выглянувших из-за плетней, мелькнула паника. Грета потупилась.

— Миледи… прошлый урожай… он был скупой. Что собрали… часть Хаггард забрал, часть… мы себе на пропитание оставили. А налоги графине… они же с поместья, не с нас. Хотя… — Она замолчала, не решаясь продолжать.

— Хотя Хаггард сдирал с вас три шкуры, чтобы собрать хоть что-то для графини, да? — закончила я за нее. Она молча кивнула. — А теперь графиня требует долг с меня. Большой долг.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Они понимали. Понимали, что долг графини – это дамоклов меч над поместьем. Над их домами. Над их жизнями. И если новая, юная барышня не справится… Что тогда? Графиня заберет земли? Продаст их? А им… куда идти?

— Миледи, — внезапно проговорил седой старик, опираясь на палку, — земли… они плохие стали. Не родит ничего. Не по нашей вине. Стараемся как можем.

— Знаю, — ответила я. Не по их вине. По вине Хаггарда. По вине того, кто стоял за его спиной. Того, кому была выгодна смерть барона, а теперь и моя. Я посмотрела на этих людей. Запуганных, изможденных, но не сломленных до конца. В их глазах, кроме страха, читалась тусклая искра надежды. На меня? На чудо? Они были частью моего наследства. Самым ценным и самым уязвимым активом. Без них Ольденхолл – просто клочок бесплодной земли.

— Работа начнется завтра, — объявила я громко, так, чтобы слышали все. — На чистке колодца и на полях. Я разберусь с долгами. Разберусь с землей. Но мне нужны ваши руки. Ваша сила. И ваша верность. Кто со мной?

Тишина. Потом Грета сделала шаг вперед.

— Мои муж и сыновья будут, миледи. За чистую воду… за шанс… стоит потрудиться!

За ней робко выступил еще один мужик, потом другой. Не все. Многие все еще смотрели с недоверием. Но начало было положено.

Мы с Мартой и Годфри пошли обратно к усадьбе. Я шла, глядя под ноги, но не на грязь. Я видела запущенные поля, пустые амбары, ветхие избы. Видела лица крестьян – испуганные, но в некоторых – проблеск надежды. Видела Марту с корзинкой, в которой лежал скромный паек – наш единственный надежный запас еды. Видела решимость в глазах Годфри и робкую преданность Тома.

В усадьбе меня ждала холодная, мрачная комната и груда проблем, каждая из которых казалась неразрешимой. Ни денег. Ни скота. Ни инструментов. Плодородная земля загублена. Долг – сто золотых. И враг, уже нанесший удар и готовящий новый.

Я остановилась на пороге, обернувшись к Годфри.

— Хаггард, — сказала я тихо. — Он просто сбежал? Или… ему помогли сбежать? Кому выгодно было разорить Ольденхолл до основания?

Годфри нахмурился, его единственный глаз сузился.

— Выгодно, миледи… — он кивнул в сторону, где за холмами должно было быть поместье сэра Кадвала. — Соседу. Он давно слюни пускает на наши западные луга. Пастбища хорошие. Да и графине… ей проще иметь дело с сильным соседом, чем с… — Он запнулся, не решаясь сказать «с больной девчонкой».

— Чем со мной, — закончила я за него. 

Я вошла в холодный холл, гулко стуча каблуками стоптанных башмаков по голому камню. Эхо разнеслось по пустым комнатам. Бедность. Запустение. Запуганные люди. И смерть – моя смерть – была бы не трагедией. Нет. Она была бы очень удобным решением. Для Кадвала и для графини Лорвик. Для всех, кто жаждал прибрать к рукам эти земли, уже обескровленные, но все еще потенциально ценные. Вот только как узнать, кто конкретно стоял за моим покушением?

— Марта, отнеси еды Тому. Потом вместе с Годфри приходите в столовую. Как раз отобедаем и обсудим, что нам делать дальше…

Холодная, пустая столовая. Длинный дубовый стол, на котором тускло мерцала единственная сальная свеча. Ее дрожащий свет выхватывал из мрака мои руки, сжатые в кулаки на грубой поверхности стола, и два лица напротив – Марты, усталое и преданное, и Годфри, изборожденное шрамами и непроницаемое. Запах горелого жира и пыли висел в воздухе. В корзинке между нами лежали остатки скудного ужина: черствый хлеб, кусок твердого сыра, пара луковиц.

Я отломила кусок хлеба, но не ела. Он лежал на столе, крошась. Голод был, но он мерк перед увиденной разрухой. Всё было еще хуже, чем я могла предположить.

— Марта, Годфри, — мой голос прозвучал тихо, но отчетливо в гулкой тишине. — Я знаю, что Ольденхолл – разорен. Знаю, что нам угрожают. Знаю имена: Кадвал, Лорвик. Но я… я многое забыла. Или не знала никогда. Не интересовалась. — Я посмотрела на них по очереди. — Расскажите мне о соседях. О нашем сюзерене. О том… что происходило здесь, пока я болела. Пока отец… — Голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Пока отец был жив. Всё, что может быть важно для всех нас.

Марта вздохнула, перебирая кончики платка.

— Соседи… Ближайший – сэр Кадвал. Поместье его – Седжвик – за холмами на востоке. Земли богатые, луга тучные. Сам он… — Она поморщилась. — Волком его зовут не зря, миледи. Жадный до чужого. Грубый. Нашего покойного барона… не жаловал. Все норовил спорные земли у речки оттяпать. Барон ваш, царство небесное, до последнего отбивался. А после его смерти… — Она кивнула в сторону окон, за которыми царила тьма. — Трактирщик его наведывался, Беллу нашу выкупить норовил за гроши. Да и гонцы графини Лорвик… они всегда через Седжвик едут. Неспроста, поди.

— Графиня Лорвик, — я подхватила имя. — Наш сюзерен. Что о ней говорят? 

Марта опустила глаза.

— Графиня… могущественная, миледи. Вдовствующая. Муж ее, граф, при короле служил, большая честь была. Умер года три назад. А она… умная, говорят. Жесткая. Поместья свои в кулаке держит. Любит порядок. И… прибыль. — Марта понизила голос. — Говорят, при королевском дворе у нее связи. С кем-то из советников. Потому и безнаказанна. Кто ей перечит? Барон ваш… он был гордый. Не лебезил. Может, потому и налоги у нас всегда выше были, чем у других? А долг… — Она горько усмехнулась. — Хаггард, проклятый, наверное, по ее указке и разорял нас, чтобы потом она прибрала к рукам земли за бесценок.

Я перевела взгляд на Годфри. Его единственный глаз был устремлен на пламя свечи, лицо непроницаемо.

— Годфри? — спросила я. — Ты служил отцу. Ходил с ним в столицу, когда он навещал сюзерена или по делам? Что видел? Что слышал? О графине? О дворе?

Старый солдат медленно поднял взгляд. В нем не было страха Марты. Была осторожность. 

— Видел, миледи, — проговорил он хрипло. — Не раз. Графиня… Марта права. Умна. И холодна, как зимний камень. Принимала барона вашего в большом зале. Сидела высоко. Смотрела сверху вниз. Глаза… как у змеи. Выспрашивала про урожай, про доходы. Барон ваш… он не врал, миледи. Честный был. Говорил как есть: земли беднеют, климат не тот, налоги тяжкие. А она… — Годфри плюнул в сторону камина, где тлели угли. — Улыбалась тонко. Говорила: «Надо старательнее, барон. Королевская казна не терпит недоимок. А король… он нынче не в духе. Волнения на границе с Арнеей. Слухи о заговорах… Не время подводить!».

— Заговоры? — я наклонилась вперед, ловя каждое слово. — Какие заговоры? При чем тут отец?

Годфри помолчал, как бы взвешивая слова.

— При дворе, миледи… там всегда змеиное гнездо. После смерти старого короля… нынешний, Эдмунд, молод. Регенты правят. Герцог Веймар и… графиня Лорвик. Говорят, дерутся как пауки в банке. Веймар – за войну с Арнеей, чтобы земли оттяпать. Графиня – за мир, да торговлю. Барон ваш… он был старой закалки. Верный присяге. Не лез в интриги. Но… земли наши граничат с Арнеей. Пусть и через горы. И когда арнейские рейдеры прошлой весной угнали скот у Кадвала, а потом и у нас… — Годфри стиснул кулак. — Барон потребовал у графини солдат для защиты границы. А она… отказала. Сказала, войска нужны на востоке, против мятежников барона Келлгара. А Келлгар… он был союзником герцога Веймара.

Пазлы начали складываться в мрачную картину. Не просто жадность. Политика. Большая игра. Отец, честный и прямой, попал под перекрестный огонь враждующих клинков при дворе. Он просил защиты для своих людей и земель – и получил отказ. От графини, которая видела в нем помеху или пешку в своей игре против Веймара? А Кадвал… его скот тоже угнали. Получается, понёс убытки. Но он был хитрее? Или у него был иной покровитель?

— И что было дальше? После отказа?