Хроники бессмертной туристки

Странное ощущение.

Тишина. Темнота. Пустота.

Вот лежишь, словно глубоко-глубоко под водой, и все, что тебя окружает – тягостное безмолвие и удушающий…

Удушающий? Дышать!

Мгновение ничего не было, но потом…

Пелена сна (или бессознательности?), что секунду назад пронизывала окружающее пространство, спала, явив взору… Взору ли?

Темень. И звенящую, пугающую пустоту.

Ни звука не было слышно вокруг: ни пения птиц, ни шелеста листьев, ни песка, медленно пересыпающегося, словно переступающего по камням мостовой ногами, по дороге вдаль, движимого ветром. Ни… гула в ушах? Ни биения сердца, бешенного или спокойного - все едино, - никакого! 

Слабого, еле слышного обычно за стеной соседствующих звуков, дыхания тоже.

“Сердце… Оно не бьется? И я не… Я не дышу?” 

Паника заполняет разум, переливается за край.

“Задыхаюсь! Я задыхаюсь!”

Инстинкты вопят о том, что необходимо вдохнуть и закричать, позвать на помощь, попытаться выбраться. Безумно хочется схватиться руками за горло (может что-то схватило?), понять, что мешает, пытается убить, но…

Тело не слушается. 

Лежит на чем-то твердом и, кажется, холодном, и не слушается. Руки не хотят подниматься, грудь не вздымается, мышцы закостенели. Горло… Сдавило спазмом? 

Крик застрял где-то в там же, где-то в связках, тишину вокруг разбавило только тихое бульканье и сип, скорее похожие на выпущенный из колеса воздух, чем на чей-то голос.

“Что со мной?”

Тело подчинялось с ужасной неохотой, словно веками лежало в одном положении и давным давно превратилось в камень. Мышцы напряглись, вероятно, скорее от ее испуга, чем потому что могли. Невероятным усилием, спустя несколько попыток осознать себя (или хотя бы границы собственного тела) и пространство вокруг, руки оторвались от земли, но были чуждыми и совершенно не воспринимались, как свои. Движения были скованными, как у старого несмазанного механизма, который запустили только для того, чтобы проверить, способен ли он еще работать. 

Механизм работал. Но… нет, скрипа (или хруста, боже упаси!) не было, движения были, пусть и резковатыми, но хотя бы относительно живыми. Пугала неестественность. Как у куклы. Или робота, которого она подарила племяннику…

Как… у робота?.. Р… работа?

Память нахлынула резко, обрывками, словно всплывающие после крушения обломки корабля. 

Офис. Мерцающие лампы, бесконечные строки кода на экране, крепкий, но уже давно остывший кофе. Неудобный стул. Звук зажеванной бумаги в принтере. 

Давящая усталость, понизывающая все тело и концентрирующаяся в голове комком беспрерывной ноющей мигрени.

“Дедлайны?”

Голова болит все сильнее, в глазах резко темнеет.

Острая, жгучая боль взрывается внутри, легкие горят, становится нечем дышать.

Паника в глазах коллег, страх и глухие уже крики. 

Нарастающая темнота и… пустота.

“Я… умерла?”

Осознание ударило по и так расшатанной нервной системе с новой силой.

Умерла, умерла,  умерла, умерла, умерла, умерла… 

Как же так?

Умерла в погоне за карьерой, за так лелеемым комфортом и спокойствием, за желанием достичь, побороть, заиметь.

Умерла и проснулась… А, собственно, где? И как так вышло?

“Где я? Кто я?”

Тело не дышит, сердце не бьется, двигаться практически невозможно. Невозможно.

Вокруг – кромешная почти тьма, сырость и запах такой… Запах?

Нос почему-то еще работал (как такое вообще может быть?), или же не он, но тело каким-то образом уловило сладковато-приторный смрад, смешанный с кислым запахом чего-то железного и блевотным запахом горелой плоти, расползшийся вокруг. 

Голова поворачивалась с трудом, как у проржавевшей насквозь куклы. Глаза, до того еле-еле различавшие даже пальцы перед собой, неожиданно четко сфокусировались на скрюченной буквально на метр левее фигуре мужчины, лежащим лицом вниз. Одна рука его была вытянута вперед и судорожно сжимала переплет старой, потрепанной черной книги, а вторая, кажется, схватилась за горло. Темное пятно засыхало под ним, но еще немного поблескивало в темноте.

Фигура, пятно… 

Труп.

Внутри что-то оборвалось, и, если бы тело могло функционировать так, как она того хотела, то ее непременно бы вырвало. Прямо сейчас. Прямо на пол.

“О, Боже, Боже, Боже, Боже! Мертвец, это мертвец!”

Мысли метались от осознания факта наличия в непосредственной близости убитого кем-то или чем-то человека (в такой позе вряд ли умирают от старости) к пониманию того, что тело реагирует… Как-то не так.

Казалось бы, желудку стоило сжаться, а мурашкам заскакать по коже, но ничего. Только визг, так и не вырвавшийся наружу, оглушительный внутренне и такой же бессильный. 

Ноги не слушались, хоть паника и накатывала раз за разом с новой силой, а в голове билась только одна мысль: “Отползти, сбежать, не видеть!”. 

Тело, внемля желанию оказаться как можно дальше, попыталось съежиться и отползти, неуклюже и рвано, словно билось в конвульсиях. 

“Не могу, не могу на него смотреть, не могу!”

Спина ощутила твердость и холод камня под собой. Дальше бежать было некуда, да и сил, в общем-то на это уже не осталось.

В тишине и мороке ночи секунды складывались в часы и тянулись, тянулись, тянулись…

В конце концов, когда мысли успокоились (или просто уже устали от своего непрестанного бега), а в теле вновь появилось некое подобие сил, пусть и окрашенных бесконечной усталостью и скованностью движений, появилось осознание полнейшего одиночества. 

Сущность внутри дрожала, но тело оставалось недвижимым.

“Это ад”. 

Не похоже.

“Мне снится кошмар?”

Тоже, к сожалению, не то.

“Я в коме?”

Предположение имеет место быть, но… Все не то.

“Нет, нет и нет.”

Так не бывает. Это невозможно. Это попросту глупо.

“Я – зомби?”

Неожиданно тишину прорезали странные надсадные звуки. Тело содрогалось, пусть и почти незаметно, а из его горла раздавался непонятный треск, похожий на кашль.

– К… Кар… ер… а тр… руп… а…

Ком застрял в горле.

“Очередная работа без выходных. Главное – не разлагаться слишком быстро.”

Мысль, что она итак разлагается, только ухудшила ситуацию.

Она судорожно ощупала лицо, руки. Кожа была холодной, гладкой, но целой. 

Пока.

Голод и жажда не мучили. Усталости – тоже. Это было единственным “плюсом” в этом кошмаре. 

Тело просто… было. Тяжелое, чужое, непослушное. Она попыталась снова закричать, от страха ли, или для того, чтобы хоть как-то разбавить окружающую пустоту, но получилось лишь хриплое, беззвучное шипение. 

“Отлично. И кричать не могу.”

Наконец, практичность, продиктованная чистым отчаянием, взяла верх. 

“Надо понять. Надо узнать, что это за место. Кто он. Почему я здесь.” 

Книга. 

Книга в руке мертвеца выглядела ключом. Но мысль прикоснуться к его окоченевшим пальцам вызывала новый приступ тошноты. 

Когда все-таки получилось убедить себя в ее необходимости, она глубоко “вдохнула” (попыталась), зажмурилась и, протянув руку с едва заметной дрожью, тронула переплет книги рядом с пальцами трупа. 

Холодный. Шершавый. 

“Противно.”

Словно преодолевая невидимое сопротивление, она сунула пальцы под его руку, пытаясь отодвинуть ее от книги. Окоченевшая плоть была твердой, негнущейся. Отвращение лилось ледяной волной. 

“Господи, только бы не отломить ему палец!”

Спустя секунду пронеслась непрошенная мысль:

“И свой отрывать не хотелось бы…”

С трудом, с внутренним содроганием при каждом прикосновении к холодной коже, она высвободила книгу. Отдернула руку, словно обожглась. Книга была тяжелой, кожа переплета странно… вибрировала? 

Она отползла подальше, к слабому лунному лучу из щели под потолком.

Страницы из плотного пергамента. Странные, угловатые символы. Диаграммы… 

“О Боже.” 

Иллюстрации. Детализированные, жуткие. Скелеты. Тени, вливающиеся в тела. Чаши с чем-то дымящимся. Схемы… рассечения? Некромантия? Слово всплыло из глубин памяти, обрастая леденящим ужасом. Это… это магия смерти. Черная магия. 

“А я… я здесь, рядом с трупом некроманта…”

Рядом с телом валялся потрепанный кожаный футляр. С внутренней дрожью, превозмогая отвращение, она подползла, схватила его и отползла обратно к свету. Внутри – стопка исписанных листов. Дневник. Почерк нервный, угловатый.

“День 43-й. Трактат Морденака! Подлинник! Теория стабильного вселения должна быть…”

“День 57-й. Нужен свежий материал. Здоровый, молодой. Достать почти невозможно…”

“День 68-й. Удача! Женщина. Умерла от лихорадки. Тело почти не тронуто тленом. Достал…” Запись обрывалась, будто автор не решился написать, как именно.

“День 72-й. Все готово. Я готов. Должно получиться. Обязано. Пусть боль будет расплатой, но я справлюсь”

Она подняла глаза от листка к темной фигуре на полу. Эразм, так он подписывался. Материал. Женщина. Умершая от лихорадки. 

“Это я.”

Ее тело. Украденное и использованное в каком-то чудовищном ритуале. Ритуале, который убил некроманта и… привел ее сюда, в это мертвое тело.

“Он умер от боли,” – поняла она, и по спине пробежал холодок. “А я…” 

Она посмотрела на свои бледные, холодные руки. Тронула лицо. 

“Я не чувствую боли.” 

Это осознание не принесло облегчения. Оно было жутким. Еще одним подтверждением ее не-жизни. 

“Я зомби. Настоящий зомби. Оживший труп.” 

Еще один истерический смешок, уже больше похожий на хриплый кашель, чем на скрип, вырвался наружу. Отличный поворот карьеры. Из офисного планктона – в нежить. 

Кто ж думал, что ей попадется такая вакансия… 

***

Страх, холодный и липкий, как паутина в углу склепа, не уходил. Он лишь сменил окраску, превратившись в глухой, всепоглощающий ужас, сплетенный с полной, парализующей растерянностью. Что теперь? Мир перевернулся, законы перестали действовать, а она застряла в этом кошмаре, запертая в непослушной плоти. Она сидела, обхватив колени, прижавшись спиной к шершавой стене, и уставилась в непроглядную темноту широкими, невидящими глазами. Мысли метались, как пойманные птицы. 

Мир? Обрывки из дневника Эразма и странные символы на карте складывались в пугающую мозаику: Аэтерия. Ничего привычного и знакомого, какие-то непонятные горы, реки и города…

Магия, настоящая магия. Боги – один Света, другой Тьмы. И… 

Орден Пылающего Клинка. Охотники. Охотники на нежить. 

На нее. 

Жестокие, безжалостные. 

“Они сожгут меня на костре, как только увидят. Как только почуют.” 

Эта мысль вонзилась ледяным шипом, парализуя остатки воли. 

“Не могу выйти – там смерть. Не могу остаться – здесь безумие и… разложение? Не могу… ничего.” 

Просто сидеть и ждать конца, который, возможно, уже начался внутри.

Дни (или, вернее, отрезки времени, отмеряемые слабым светом, пробивающимся сквозь щели свода, и ее собственным внутренним отсчетом) тянулись в тяжком оцепенении. Страх был постоянным фоном, гулким эхом в пустоте ее существа, но инстинкт выживания, загнанный в угол, начал пробивать себе дорогу сквозь паралич. Она должна была двигаться. Не только чтобы не сойти с ума, но и чтобы… уйти. Когда-нибудь. Когда будет готова. Когда страх здесь станет сильнее страха там.

Она заставляла себя подниматься. Сначала это были жалкие попытки согнуть руку, размять одеревеневшие пальцы, ощутить границы этого нового, чуждого тела. Потом – осторожные шаги по засыпанному обломками полу руин. Каждое движение требовало невероятной концентрации, борьбы за самостоятельность, за то, чтобы не спотыкаться о собственные, все еще непослушные ноги, двигавшиеся с жутковатой, механической точностью. Она методично разминала суставы, растягивала закостеневшие связки, заставляя тело запоминать забытые движения. Это был мучительный труд воскрешения плоти, которая уже не жила.

Она училась ходить заново. Училась брать предметы – сначала неуклюже роняя их, потом с трудом удерживая. Училась говорить. Набирала воздух в легкие – бесполезный, мучительный рефлекс прежней жизни – и пыталась выдавить из горла хоть что-то внятное. Получался лишь хриплый, сдавленный шепот, слова коверкались, как будто язык был чужим. Но даже этот жалкий лепет был лучше полной, гнетущей немоты, звенящей в ушах. Она шептала обрывки мыслей, названия предметов из сумки Эразма, ругала свое тело – тренировала не только мышцы, но и голосовые связки, борясь с оцепенением речи.

Сумка Эразма стала ее первым учебником и арсеналом. Как только пальцы обрели подобие ловкости, она тщательно, снова и снова, перебирала содержимое.

Тяжелый нож в грубых ножнах – холодный, страшный, символ насилия, к которому ее душа, даже в этом состоянии, не могла привыкнуть, но теперь она рассматривала его иначе: инструмент выживания, а не только орудие убийства. Клочки плотной ткани – для заплат? Возможно. 

Пузырьки со странными жидкостями: один источал резкий, аптечный запах, от которого щипало несуществующие слезные железы (антисептик?); другой – сладковатый и тошнотворный, как гниющие цветы (яд? наркотик?). Иголки, грубые нитки – инструменты для починки, которые теперь, возможно, пригодятся для починки нее самой. Мысль об этом могла бы убить, если бы она уже не была мертва. Плотный плащ стал ее броней, щитом от враждебного мира и отражения собственного, пугающего облика. Она закутывалась в него, пряча тлен.

Ее пальцы то и дело нащупывали кулон на шее – холодный камень в черной оправе. Иногда, в полной тишине, она улавливала слабое, едва заметное мерцание внутри него, тусклый свет, похожий на тление угля.

“Батарейка для зомби,” – проносилось в голове с горькой, почти истеричной усмешкой.

И вот она уже на нуле. Теперь главный вопрос – где в этом проклятом мире найти розетку для вечной нежити? 

Но так или иначе это мерцание… оно было связью с чем-то. С жизнью? С магией? С самой сутью ее нынешнего существования? Она не знала, но наблюдение за тусклым светом камня стало странным утешением. 

Вид Эразма все так же вызывал приступы леденящего отвращения и немого вопроса: 

“Почему я?”

Но теперь к этому примешивалось что-то еще – острое, жгучее. Имя. У него было имя. 

У нее его не было. 

Она была Призраком прошлого, Чудовищем в руинах, Ошибкой магии. Безымянным Ужасом. Это горело внутри, сильнее страха, сильнее отвращения. Быть никем в этом новом мире было хуже, чем быть монстром.

Однажды, подходя к провалу в стене – своему ежедневному рубежу, за который она все еще не решалась переступить – она остановилась. Ветер, доносивший запахи сырости, пыли и чего-то далекого, живого, шевелил клочья ее волос под капюшоном. Руины вокруг, эти молчаливые свидетели прошлого величия и нынешнего падения, казалось, ждали. 

Ждали ее решения. 

Она посмотрела на свои руки – бледные, с проступающими темными прожилками, но уже более послушные. Посмотрела в щель, ведущую в неизвестность Аэтерии. 

Страх сжал ледяное кольцо вокруг того, что когда-то было сердцем. Но под ним, глубже, зрело другое чувство. Невозможность остаться. 

Имя. Оно должно было прийти. Не данное кем-то, а выбранное. Рожденное здесь, в тени страха и камней. 

Оно должно было стать щитом и мечом. Ключом.

Она глубоко втянула воздух, которого не чувствовала, и прошептала в полумрак, обращаясь к руинам, к теням, к самой себе:

– В… – речь все еще давалась непосильным трудом. – Весп… Веспер. 

Слово повисло в воздухе, странное, звучное, чуждое ее прошлому, но… ее. Оно не несло памяти, только намерение. 

Намерение быть. Намерение идти. Намерение спрятать чудовище за этим именем и выжить.

Имя было выбрано. Обещание себе дано. Дальше оставалось только одно – показать его миру.

Веспер натянула капюшон плаща глубже, перекинула сумку через плечо, ощутила холодную рукоять ножа у бедра. Последний раз окинула взглядом убежище-тюрьму – груду камней, где она родилась заново в ужасе и немоте. Потом повернулась к провалу в стене. 

К выходу. К новому для нее миру – Аэтерии.

Шаг. Еще шаг. Она переступила границу руин и растворилась в серых сумерках старого города, оставив за спиной лишь шелест плаща по камням и ледяное эхо страха, которое теперь несла с собой. 

Путь начался.

Тишина руин, ставших ей убежищем и тюрьмой, была почти осязаемой. Веспер стояла у узкой бойницы в полуразрушенной стене, скрытая глубокой тенью, и наблюдала. Внизу, извиваясь между холмов, словно серая змея, тянулась дорога. Она была ее единственным окном в живой мир Аэтерии – миром, для которого сама Веспер была ходячим кощунством.

Дни, а может, и недели, с тех пор как она выбралась из склепа-колыбели, слились в монотонную череду страха, осторожного изучения своего нового тела и молчаливого наблюдения. Страх, холодный и липкий, все еще жил где-то глубоко внутри, но его голос приглушился. Его сменило что-то новое, непривычное – спокойствие. Необыкновенное, почти ошеломляющее спокойствие.

Она не чувствовала голода. Ни капли. Воспоминание о грызущей пустоте в желудке, вечном спутнике прошлой жизни, казалось теперь чем-то невероятно далеким, почти мифическим. Жажда? Ее горло не пересыхало, язык не лип к нёбу. Усталость – этот изматывающий груз, вечно давивший на плечи, затуманивавший мысли, – просто исчез. Ее тело было тяжелым, чужим, двигалось с механической скованностью, но оно не требовало отдыха. Она могла стоять часами, наблюдая за дорогой, и не чувствовать ни малейшего желания присесть. Это было... освобождением. Диким, абсурдным, но освобождением. Она была мертва, но впервые за долгие годы – не измотана до смерти.

Ее внимание привлек шум. Снизу, по дороге, двигалась повозка, запряженная парой унылых кляч. Два человека – мужчина и женщина в грубых домотканых одеждах – шли рядом, их голоса, сперва неразборчивый гул, долетали обрывками по мере приближения.

– ...а в Грейфолке, слышь, целую семью вырезали! – несся испуганный голос женщины. – Говорят, упыри ночью в окна влезли. Малыша... малыша даже не нашли.

– Тише ты! – сердито шикнул мужчина, оглядываясь по сторонам, словно тени руин могли скрывать уши. – Не каркай! Инквизиция не дремлет. Слышал, сам Верховный Следователь где-то в округе крутится. Говорят, кого схватит с малейшей червоточинкой – того на костер, без разговоров. Жестокий, как сам Умбра.

– Да уж... – вздохнула женщина. – Страшно стало. Любая нежить – зло, это понятно, но... сжигать-то за подозрение?

– Зло оно и есть зло! – мужчина стукнул кулаком по борту повозки. – Разумная, неразумная – все одно! Вытравить надо, под корень. Орден знает свое дело. Лучше перебдеть, чем потом целые деревни хоронить. Помнишь, что под Бливкирном было?

Женщина содрогнулась и замолчала. Повозка скрипя миновала руины и скрылась за поворотом, унося с собой шепот страха и ненависти.

Веспер отшатнулась от бойницы, прислонившись спиной к холодному камню. Ее метафорическое сердце, если бы оно еще могло биться, сжалось бы в ледяной ком. 

Вытравить. Под корень. На костер.

Слова звенели в абсолютной тишине ее сознания. 

Орден. Инквизиторы. Это были не просто названия из дневника Эразма или слухов – это была смерть, ходячая и беспощадная, с мечами и артефактами, способными почувствовать ее, разорвать, сжечь. 

Ее спокойствие, такое хрупкое, дало трещину, заполнившись леденящим ужасом. Мир не просто не знал о таких, как она – он уничтожал саму мысль о возможности их существования. 

Она была Абсолютным Злом в глазах всех. Единственная ее надежда – остаться невидимой.

Но страх, парализовавший ее в первые дни, теперь толкал к действию. Сидеть в руинах означало медленно рассыпаться или ждать, пока ее найдут и уже не разваливаться, а сгорать (хотелось бы вставить “заживо”, но физически это уже невозможно). Размышлять о том, как долго она будут гореть, пока сознание не пропадет, и будет ли она чувствовать, как теряет конечности, было страшно. Нужно было понять этот мир, чтобы выжить в нем. И для этого требовались знания, недоступные среди обломков прошлого.

Риск был огромен, почти безумен. 

Но необходимость была сильнее. 

Выбрав момент, когда дорога пустовала, Веспер, закутавшись в темный плащ Эразма, скользнула из руин, как тень. Она двигалась не по дороге, а параллельно ей, прячась в кустарнике, используя овраги. Каждый шорох заставлял ее замирать, каждый крик птицы отдавался эхом тревоги в ее безмолвном внутреннем мире. 

Она была чужим телом в чуждом мире, идущим навстречу смертельной опасности ради шанса понять правила игры, в которой ставкой была ее вторая, такая нелепая, жизнь.

***

Деревушка, обозначенная на одной из потрепанных карт Эразма как Рябиновый Окристь, оказалась крошечным скоплением дымных избушек вокруг каменной часовенки с потускневшим символом солнца над дверью. 

Запах навоза, дыма и человеческой жизни ударил в ее нечувствительные ноздри информационной волной – резкой, чуждой. Веспер прижалась к задней стене часовни, внутренне замерев. 

Здесь, рядом с освященной землей, ей было особенно неуютно. Но ей необходимо было добраться до ее цели – скромной пристройки к часовне, служившей, судя по вывеске, библиотекой и архивом прихода.

Дверь скрипнула предательски громко, когда она, дождавшись, пока старый сторож-священник удалится вглубь деревни, проскользнула внутрь. 

Пахло пылью, старым пергаментом и воском. 

Полки, заставленные книгами и свитками, казались сокровищницей, хотелось зачитываться каждой страницей, впитывать новую, такую необходимую информацию, но время работало против нее. 

Дрожащими, но уже более послушными пальцами она схватила несколько томов, сулящих ответы: Хроники Аэтерии от Рассвета Мира, Боги: Этерион и Умбра – Две Ипостаси Бытия, Расы Света и Тени, Основы Магических Дисциплин, Систематика Нежити и Нечисти: Распознавание и Уничтожение.

Унести все было невозможно. 

Она уселась в самый темный угол, за груду старых церковных облачений и непонятных коробов, и начала листать, впитывая информацию с жадностью утопающего. 

Мир был сложным. Непривычным. Пугающим в какой-то степени. Но и притягательным, все-таки как минимум запар на работе тут точно не было. Как и работы, собственно, – вряд ли кто-то пожелает взять на работу зомби.

Страницы мелькали, открывая картины мира: величественные королевства людей, редкие анклавы эльфов в глубине лесов, почти истребленные племена зверолюдей, руины древних империй (как же это запомнить?). Боги – Этерион, Бог Жизни, Света и Порядка, и Умбра, Бог Смерти, Хаоса и Тьмы (Боги, серьезно? Как в ее прошлом мире или… Подумаем об этом после). Их энергии – Аэтер и Нокт – основа всей магии, светлая магия – исцеление, защита, изгнание тьмы, требующая веры и чистоты, а темная, соответственно, – некромантия, разрушение, иллюзии, несущая расплату и коррупцию.

Внезапно шелест прекращается. Взору Веспер предстал раздел, от которого похолодело даже ее мертвое тело. 

Нежить. 

Гниющие гули, клацающие скелеты, ужасающие призраки, могущественные личи, леденящие вихри... Зомби. Каждое существо – порождение Нокта, орудие зла, жаждущее плоти или жизненной силы. 

Описания их уничтожения были детальными, методичными. “Разумная нежить – опаснейшая ересь и иллюзия, порожденная коварством темных сил или безумием наблюдателя. Любое подозрение требует немедленного очищения Светом.” 

Слова жгли похлеще обещанного гостра. Она смотрела на гравюру, изображавшую сожжение некоего разумного гуля, и видела себя. 

Уникальная? Да. 

Чудовище? Безусловно, в глазах этого мира. 

Ее спокойствие окончательно улетучилось, оставив лишь кристально чистое понимание: она – аномалия, ошибка, подлежащая исправлению. Навсегда и везде – вне закона, вне сострадания. Вне жизни.

Вернувшись в руины под покровом сумерек, Веспер долго сидела среди камней, перебирая тайком почерпнутые знания. 

Страх сжимал ледяные тиски, но где-то глубоко, под ним, зрела упрямая мысль – она умерла один раз. Второй раз просто так не сдастся. 

Если этот мир хочет ее уничтожить – она его сначала увидит. Увидит все, что не успела в прошлой жизни, будучи запертой в четырех стенах офиса. Свобода от потребностей, дарованная смертью, была ее единственным оружием и сокровищем. 

Она будет странствовать. Стать призраком, тенью, невидимым наблюдателем. Но для этого нужна маска. И она ее себе создаст.

В одной из книг Весп увидела то, что могло бы ей помочь – артефакт, именуемый Слезами Феникса, каплями вечного пламени жизни, способный остановить любое тление. 

Миф? Возможно. Но это был луч надежды, маяк в кромешной тьме ее существования. Северные города, откуда пришли слухи о нем, отныне будут ее ориентиром.

На рассвете она развела маленький, тщательно контролируемый костерок в самом глухом уголке руин. В огонь полетели опасные улики – все листки Эразма с рунами Тьмы, заметки по некромантии, кроме самой старой книги и холодного кулона на ее шее. 

Ключевые формулы поддержания тела, ритуалы подзарядки – она перевела их в мысленные схемы, заучила до автоматизма, выцарапав углем лишь самые необходимые символы на внутренней обложке новой книжечки, еще не заполненной некромантом (видимо, носил с собой запасные). 

Записки Вечной Туристки. Ее личный дневник. Новая жизнь с чистого листа.

Ирония названия заставила ее губы дрогнуть в подобии улыбки. Зомби-турист. Смех да и только.

***

Следующая деревня, Каменный Брод, встретила ее настороженными взглядами, но без открытой враждебности. 

Веспер, глубоко натянув капюшон, вошла в крошечную лавку. Голос звучал чужим, монотонным, но она заставила его дрогнуть, изображая робость.

– Ткань... для заплат на дорожную одежду, – прошепелявила она, избегая прямого взгляда. – Иголки, крепкие нитки. И... травы душистые, для сушки в платяном шкафу от моли. 

Ложь лилась тяжело, каждое слово казалось неподъемным грузом, но девушка искренне порадовалась, что справилась с таким сложным делом.

Торговец, угрюмый мужчина с обветренным лицом, покосился на ее скрытое лицо, но кивнул. Пока он собирал заказ, Веспер завела осторожный разговор:

– Дороги на север... надежны ли? Слышала, к Грохмолку ведет старый тракт? Он опасен сейчас?

– Дороги? – фыркнул торговец. – Как повезет. Бандиты, твари лесные... а нонче еще и нежить активизировалась. Орден патрули гоняет, да толку мало. На север? Там Суронные Топи начинаются. Гибельное место. 

– К сожалению, мой путь лежит через них…

– Дуракам совет не нужен, – Он сунул ей сверток. – С вас три серебряных.

Она заплатила, стараясь двигать руками плавно. 

Покупка была сделана. Теперь – отработка маскировки. 

Позже, на окраине деревни, она заставила себя отломить крошечный кусочек ягоды с куста, долго жевала ее совершенно безвкусную теперь мякоть, а остальное уронила в траву. 

Увидев группу детей, дрожащих от утренней прохлады, она намеренно сжала плечи, изобразив мелкую дрожь. 

Наблюдала за выражением лиц прохожих, пытаясь копировать мимолетные улыбки, гримасы усталости. 

Это был изнурительный труд, постоянная игра на грани провала. Страх разоблачения отныне был ее вечным спутником, тенью, от которой не спрятаться даже в тишине леса.

Она шла на север, следуя указаниям угрюмого торговца. 

Лесная тропа вилась среди древних деревьев, их кроны пропускали лучи солнца, рисующие золотые узоры на мшистой земле. Веспер остановилась на краю поляны, где ручей, поблескивая, пробивался сквозь камни. 

Ни голода, ни жажды, ни усталости. Только мерный, неспешный ход ее неживого тела и абсолютная тишина внутри, не нарушаемая криками инстинктов. Это было даром. Странным, ужасным, но даром. Она достала из сумки дневник и уголь. На чистой странице, старательно выводя буквы, она написала:

“Год Первый. Летоисчисление непонятное.

Тело стабильно, кулон требует внимания. Легенда держится. Дорога на север ведет к слухам. Цель: Окаменевшая Слеза в Городе Трех Башен. Путь продолжается.”

Она закрыла дневник, пальцы чуть дрогнули на потертой коже обложки. На ее лице, обычно неподвижном, дрогнули уголки губ, наметив подобие улыбки. 

Путь продолжался. Но это было уже завтра. Сегодня же она была просто Веспер, Вечная Туристка, ловившая тихий релакс на краю поляны в теле, которое больше не просило есть, пить или спать. 

И в этой тишине, несмотря на все, звучал слабый отзвук свободы.