Хроники Таверны "Три Котелка"

Ненавижу первые ночи на новом месте, особенно когда твой матрас ещё в дороге, а личная банши уже впала в спячку, как сурок.

Я лежала не в постели, а на голом полу, укрывшись дорожным плащом, и пристально смотрела в потолок, где танцевали тени от заходящей луны. Спальня наверху казалась слишком большой, слишком пустой. А здесь, за массивной стойкой, я чувствовала себя… почти как дома, если домом можно назвать лачугу, купленную на последние украденные у самой себя золотые.

Тишину разрезал скрип ставней. Не ветер – чья-то рука.

 — Тьма! Уже в первую ночь.

Я не шевельнулась, лишь прикрыла глаза и коснулась медальона на груди.

 — Эолириэллиандра, ты меня слышишь?

 Из медальона донёсся недовольный шёпот, похожий на шелест мёртвых листьев:

— Слышу. И вижу. Двое. Пахнут дешёвым вином и большими амбициями. Надо было нанять стражу, а не будить меня! Я не сторожевая собака, я Вестница…

— Просто напугай их, – мысленно прервала я её. – Сделай так, чтобы они никогда больше не захотели сюда соваться.

 Наступила пауза, я почувствовала, как в медальоне копится энергия, та самая, что когда-то сводила с ума целые армии. И тогда на всю округу, разрывая ночную тьму, прозвучало не пронзительное предсмертное завывание, а… крик диктора на городском рынке.

 — ВНИМАНИЕ! НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ПРОНИКНОВЕНИЕ! – прогремел голос Лиры, от которого задребезжали стекла в буфете. – В ЛУЧШУЮ ТАВЕРНУ ГОРОДА! ПОВТОРЯЮ, ТАВЕРНУ С ЛУЧШИМИ ЖАРЕНЫМИ ПЕРЕПЕЛКАМИ И ВОСХИТИТЕЛЬНЫМИ ПИРОЖНЫМИ – ГРАБЯТ! АДРЕС: УЛИЦА СТРАЖНИКОВ, 13! СПЕШИТЕ НАПУГАТЬ ГРАБИТЕЛЕЙ И ПОПРОБОВАТЬ НАШ НОВЫЙ ЭЛЬ!

 Я замерла, не в силах пошевелиться от смешанного чувства ужаса и дикого смеха. Вот тьма. Вот что значит навечно привязать к себе банши, не дочитав инструкцию. Теперь у меня не охранная сигнализация, а ходячая (точнее, кричащая) рекламная акция. Снаружи послышался испуганный визг и топот убегающих ног…

Я лежала на полу, прислушиваясь к затихающему хаосу на улице. Первая мысль: хоть бы стражу не подняли. Вторая: и как теперь спать, если мы устроили такой цирк на весь квартал?

Взгляд скользнул по залу, выхватывая знакомые детали. Вот та щербина на полу — от её же чемодана в первый день. А там, над дверью, висела вывеска, которую она прибивала сама, с горькой усмешкой...

 Два дня назад

...Я стояла перед свежевыструганной доской с надписью «Три котелка». Молоток в руке казался тяжелее любого магического жезла.

«Пусть думают, что я чудаковатая хозяйка, — подумала я, забивая первый гвоздь. — Никто не догадается, что один котелок был для любовного зелья, второй — для яда, а третий...»

Я замолчала, давая последнему гвоздю войти в дерево с тихим стуком.

«Третий пока свободен. Для чего-то нового».

Щелчок пальцев — и стулья послушно поползли под столы, будто стадо пристыженных овец. Взмах руки — и осколки разбитой по дороге бутыли собрались в аккуратную кучку. Бытовая магия. Великая мощь для прибирания хлама и придания дому вида «здесь всё под контролем».

Я смотрела на своё новое царство, пахнущее пылью, краской и... одиночеством. От этой мысли стало не страшно, а тошно. «Спокойная жизнь» начиналась. И пахла она затхлостью.

Из медальона на моей груди донёсся довольный скрип, возвращая меня в зал, который теперь пах страхом и адреналином.

— Ну так у нас и была цель привлечь клиентов! — невозмутимо пропела банши. — Реклама, милая, двигатель торговли.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по лицу расползается гримаса, средняя между ужасом и диким смехом.

— Лир... это был не клиент. Это был грабитель. Двое.

— Разница? — проскрипела банши с неподдельным интересом. — И те, и другие приносят деньги. Одни — в обмен на товар, другие... в обмен на свою глупость. Я считаю, мы отлично начали!

Вот тогда я и поняла. Окончательно и бесповоротно.

Моя новая, спокойная жизнь закончилась, даже не начавшись. И — вот чёрт — почему-то это чувство было не таким уж и пугающим. Может, потому что с тошнотворным «спокойствием» этих двух дней было уже покончено.

 
Утро.

Уже через несколько часов сквозь кристально чистые окна таверны «Три котелка» било нагло-беззаботное утреннее солнце. Я как раз вытирала стойку, с наслаждением придумывая для Лиры новые изощрённые способы наказания, когда колокольчик на двери известил о первом посетителе.

 В дверях стоял молодой парень, наверное, только закончивший академию. Он выглядел усталым, но на его лице играла настойчивая, почти одержимая улыбка.

 — Доброе утро, — его жизнерадостный голос резанул по моим усталым нервам. — Это здесь вчера ... ну, такое было представление?

 Тут взгляд упал на его запястье. Браслет. Тот самый, инквизиторский артефакт поиска. И он пульсировал — слабым, но неумолимым светом, прямо в мою сторону. Под лопаткой, на старом шраме в виде звезды, резко и жгуче проснулась боль — глухой отзвук того самого клинка. Вот тьма. Вот так всё и закончится. Не на костре, а здесь, у собственной стойки. Мурашки побежали по спине ледяными иглами.

— Представление отменили, остались только перепёлки и пирожные. Будете заказывать?

— Эээ, да, конечно, — он смутился, но не ушёл. – А у вас мило и тихо, мне как раз не хватало такого места, – улыбнулся он так заразительно, что хотелось тоже улыбаться, несмотря на напряжение.

 Он заметил, как я смотрю на его браслет! Тьма, трижды тьма! Так, я натираю бокалы, и мне все равно, что там у него пульсирует на руке. Парень смущённо прикрыл браслет рукой, словно школьник.

 — Простите, он не всегда так себя ведёт. Только с рядом чем-то по-настоящему сильным, вы случайно не колдунья? – спросил он с наивным любопытством.

 Я фыркнула так естественно, что сама себе поверила. Конечно, так я ему и сказала, что я тёмная ведьма с разрушительной силой и ем детей на обед.

 — Я колдую над пирогами, чтобы тесто не подгорело, — сказала я, голос ровный, как лезвие.
— Ваш артефакт, наверное, на крысиный яд в подвале среагировал. Или на мою старую точилку для ножей. В ней, говорят, есть тёмный металл.

— Нет-нет, он только на тёмную магию! — с жаром начал он объяснять, и глаза загорелись наивным фанатизмом, от которого стало тошно. — Я ищу одну ведьму. Очень опасную! Она скрывается, а мой браслет поймал её след месяц назад где-то здесь, в районе Заводи, но потом всё... пропало...

 И вот он, момент. Незнакомец разложил передо мной карту, начал показывать маршруты, с энтузиазмом рассказывая о своей миссии.

— ...и вот здесь след был самым сильным. Меня, кстати, Ориан зовут. Ориан Эйтерн. А вы?

 Я взяла со стойки второй бокал и принялась протирать его с особой тщательностью.

— Илэйн. Просто Илэйн. — я кивнула в сторону кухни. — А ваша ведьма, наверное, уже далеко. Умные ведьмы не сидят на месте.

Через несколько дней.

Кучу дырявых котелков мне в подвал! Опять он завалился мне на стойку и сейчас будет жаловаться. Может, подговорить знакомых ведьм, пусть изображают зло воплоти, то бишь меня в прошлом…? Он быстренько наставит их на путь истинный и прекратит размазывать сопли по моему рабочему месту. Он же парень неплохой, просто видимо не может отойти от своей программы по улучшению всего недостаточно светлого, но как же бесит!

 — Чего будете заказывать сегодня?

— Может, просто поговорим? Я уже объездил все лавки чёрных ведьм, но мой браслет поиска на них не откликается, но ведь он уловил её месяц назад!

— Слушай, золотце, на двери вроде нет вывески «Психологическая помощь запутавшимся героям» (или кто-то пошутил, после закрытия проверю-ка). Заказывай что-то или освободи место!

— Да-да, конечно, мне твой фирменный тонизирующий отвар и те вкусные пирожные, которыми ты угощала в день открытия!

 Тьма! Надо было угощать чем-то похуже, нет же, решила выпендриться, посмотрите, я умею не только яды варить! Так собралась, улыбаемся и проявляем сочувствие, всё же пару монет он мне принёс.

 — Эй, красавчик, может, тебе просто начать терроризировать, то есть искать кого-то другого?

 Да, от привычки ругаться по-ведьмински надо бы избавляться, как там ругаются светлые? Солнечный луч мне в сапог? Сорняков в огород? Пуд соли в тушёнку? Песок в сандалии? Да уж, надо бы подслушать хоть кого-то.

 Звякнул колокольчик на двери. Ох, демоны. Сегодняшний день официально признан самым провальным на этой неделе. Опять маг?

Но нет. Не «опять». Воздух в зале не дрогнул от свежей, навязчивой чистоты света. Он... сгустился. Стал тяжёлым, как бархат перед грозой. В солнечном сплетении ёкнуло — не болью, а низким, тревожным резонансом. Тёмный. Мёдом им тут намазано? — промелькнула истеричная мысль. Светлые — это беда. Но тёмные... Это катастрофа. Мы чувствуем друг друга не через артефакты, а прямо, кожей, как мелкий тёмный огонёк в глубине живота. И кажется, он уже заметил мой.

— Здравствуй, хозяйка, — раздался бархатный, насмешливый голос. — Какое тёмное сегодня утро, не считаешь?

Говорит и ухмыляется, гоблин его побери!

 Со стороны Ориана послышалось недоуменное ворчание – Солнечное же утро было, совсем эти тёмные по сторонам не смотрят.

 — Вам показалось, дорогой, наверно вы шляетесь, ой, выходите из дома ещё до восхода, вот и кажется, что тёмное! – отвечаю почти со скрежетом в зубах.

 — Ох, простите, — тёмный маг сделал театральный жест рукой, и тени в углу зала дрогнули, будто приветствуя хозяина. — Пока всех зомби обойдёшь — и не заметишь, как ночь прошла. Ну, вы понимаете.

 Опять ухмыляется бесов сын! Меня же так раскроют!

— Так как зовут этот светлый лучик солнца в нашем тёмном городишке?

— Так ты в первый раз? Это же новая хозяйка Илэйн, я уже неделю тут завтракаю самыми замечательными пирожными в городе, тебе тоже стоит попробовать, может станешь чуть добрее, Кайдэн.

 Так вот как его зовут. Кайдэн. Он медленно обернулся на своё имя — плавно, будто у него на это было все время в мире. И я впервые увидела его лицо полностью.

Острые скулы, будто высеченные из гранита. Губы с постоянным насмешливым изгибом, словно знающие какую-то пошлую шутку про всё на свете. И глаза... Цвета застывшего дыма над углями. Не серые, нет. Серые бывают тусклыми. Эти — горели изнутри холодным, оценивающим пламенем. В них читалось: «Я тебя вижу. Вижу насквозь. И мне интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем ты это поймёшь».
Опасный. Безумно притягательный. Как обрыв над пропастью, куда так хочется заглянуть, чтобы почувствовать головокружительный ужас падения. И я уже чувствовала, как почва уходит из-под ног.

 — Пирожные – это замечательно, но мне бы чего-нибудь покрепче и посытнее милая.

 Ну настоящий наглый котяра!

— Покрепче только для вас позавчерашние пирожные! Кушайте, зубы не сломайте!

 Кайдэн рассмеялся — тихо, беззвучно, только плечи вздрогнули. Но тени под его стулом зашевелились.

 — Что ж, — сказал он, подходя к стойке. Его движения были плавными, как у крупного хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Позавчерашние, так позавчерашние. Но с одним условием: вы мне их подадите лично. А то вдруг от злости чего лишнего в тесто подсыпете. Я, знаете ли, очень чувствителен к ядам. Особенно к тем, что пахнут... страхом и старыми секретами.

Поздний вечер, на следующий день.

 В таверне царила приятная вечерняя усталость. Последние посетители допивали свои кружки, а я, стоя за стойкой, подсчитывала выручку. Я почувствовала его раньше, чем увидела – лёгкое движение воздуха и едва уловимый аромат свежей травы и чего-то пряного.

 — Надеюсь, в твоей кассе достаточно, чтобы оплатить мои моральные страдания от тех пирожных, — раздался за спиной низкий, насмешливый голос.

 Я не обернулась, продолжая пересчитывать монеты.

 — Для страданий, вызванных моей выпечкой, у меня есть специальный фонд. Он состоит из одного медяка. И он твой. — Я наконец посмотрела на него. Кайдэн стоял, облокотившись о стойку, с тем самым раздражающе-привлекательным выражением лица, которое хотелось то ли стереть с него, то ли... Нет, только стереть!

 Он мягко вынул из моих пальцев монету, которую я как раз собиралась положить в кучку.

 — Приберегу на память. Как доказательство твоей жестокости, — он спрятал монету, а его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая трещину в броне. — Ну что, как поживает твой личный светлый зайчик? Всё ещё ищет под столами злую ведьму?

— Он не мой. И он не ищет её здесь — беру тряпку, чтобы протереть стойку, давая себе занятие для рук. — А ты что ищешь, Кайдэн? Кроме приключений на свою... ну, ты знаешь.

 Он рассмеялся тихим, тёплым смехом, который совсем не вязался с его репутацией.

 — О, я уже нашёл. Нашёл нечто куда более интересное, чем приключения. Нашёл загадку. — Он наклонился чуть ближе через стойку, понизив голос до шёпота. — Беглая тёмная ведьмочка, что заперла свою силу на семь замков и играет в официантку. Которая варит отвар, от которого у светлых магов теплеет на душе, и при этом изводит их тёмных коллег позавчерашней выпечкой. Это ход, достойный гения. Так кто ты, Илэйн?

 Он смотрел на меня. И это был не просто взгляд — это было вскрытие. Под привычной маской насмешки в его глазах горел неподдельный, острый интерес. Он не хотел разоблачить. Он хотел разобрать на части, чтобы понять, как я устроена. От этого становилось жарко и холодно одновременно.

— Я – хозяйка, которой завтра рано вставать, — попыталась парировать я, стараясь вложить в голос сталь. — А ты мешаешь закрываться.

Но где-то на полпути сталь дала трещину, и сквозь неё просочилась усталость. Голая, неприкрытая, знакомая до тошноты. И он её услышал.

 Кайдэн выпрямился, и весь его вид изменился. Исчезла развязность, растворилась театральность. Он стал... собранным. Опасным по-новому – не как хищник, а как исследователь, нашедший уникальный и ядовитый образец.

— Скажи одно, — его голос стал тихим, почти интимным, без единой нотки насмешки. — Тебе правда нравится эта... игра в нормальность? Подавать эль, улыбаться идиотам и делать вид, что внутри тебя не бушует та самая сила, что может...

Он сознательно оборвал фразу, лишь многозначительно приподняв бровь. «Может что? Спалить полкоролевства? Свести с ума армию? Превратить этот городишко в пепел?» — досказала я про себя. Он ждал. Не ответа — признания.

 Повисла тишина, густая и тяжёлая, как смола. Это не был флирт. Это был вызов. Прямой, безоружный, в самое сердце. В ту самую суть, которую я так тщательно хоронила под слоями праведной хозяйки, горькой ведьмы и просто уставшей женщины.
Я замолчала. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его.

 — Закрываемся, — наконец выдавила я, ловя его беспощадный взгляд. Голос звучал твёрже, чем я чувствовала. — И нет. Не нравится. Но это мой выбор.
На его губах снова дрогнула ухмылка. Но на сей раз в ней не было насмешки. Было что-то другое. Уважение. И это было почти страшнее.

 — Что ж... По крайней мере, ты не скучная, — произнёс он, и в голосе снова зазвучали знакомые нотки. — Это уже многое меняет. До следующего раза, хозяйка.

И он вышел, растворившись в сгущавшихся сумерках, будто и не было его.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась одна в тишине пустого зала, и только сейчас до меня дошло, чем закончилась эта партия.

Он не просто зашёл выпить. Он провёл разведку боем. И ушёл, оставив меня наедине с одним неприятным, леденящим осознанием:

Этот тёмный маг видел меня насквозь. Глубже, чем кто-либо за все эти годы бегства. И теперь игра началась по-настоящему. А я даже не знала правил.

Кайдэн Блэкторн

 
Она не просто работала. Она вела войну.

 Я наблюдал из своего угла, как Илэйн — хозяйка этого убогого, пахнущего пирогами и отчаянием заведения — сражалась с хаосом. Каждое движение за стойкой было точным, почти болезненно выверенным. Она вытирала столы так, будто стирала с них не только грязь, но и память. Разливала эль с концентрацией алхимика, смешивающего яд. И всё это — под непрерывный скрипучий саундтрек банши в медальоне на её груди.

 «Илэйн, этот клиент испортил ауру всего зала своим унынием! Требую компенсации в виде слезы отчаяния!»

«Заткнись, Лир. Или я найду тебе дуэт — ипохондрика и плохо настроенную лютню».

 Да. Вот это уже интересно.

 Ориан, светлый щенок у окна, пялился на неё с тем выражением, которое у его братии колеблется между «подозреваю ересь» и «ах, какая загадочная душа». Бедняга. Он искал монстра, а нашёл женщину, которая, судя по всему, монстров пережила. И теперь донимала свою личную банши вместо того, чтобы сеять хаос. Ирония.

 Но дело было не только в иронии. Дело было в напряжении.

 Оно висело на ней, как второй плащ. В том, как её плечи неестественно прямые, будто ждут удара сзади. Как взгляд скользит по окнам, проверяя выходы. Как пальцы на долю секунды замирают на ручке крана, будто прислушиваясь к чему-то за стенами шума таверны. Она не просто скрывалась. Она выживала. И делала это с упрямством, достойным лучшего применения.

 Мой интерес из праздного стал… профессиональным. Нет, не так. Родственным. Я знал это напряжение. Знаком был вкус постоянной готовности к удару. Разница лишь в том, что я свой давно превратил в броню, в игру, в насмешку. А она носила своё как открытую рану, прикрытую фартуком.

 Она пыталась достать бутыль с верхней полки. Слишком высоко. Она встала на цыпочки, и платье натянулось на напряжённых мышцах спины. На мгновение её щёку осветил луч света, и я увидел бледный, едва заметный шрам, уходящий за воротник. Старый. Аккуратно зашитый. Инстинкт, глупый и не свойственный мне, шевельнулся раньше мысли. Я уже стоял рядом, снимая бутылку до того, как она успела вздохнуть от досады.

 Она замерла. Не обернулась. Просто замерла, чувствуя чужое присутствие в своём личном пространстве.

 — Позвольте, — сказал я нейтрально.

 Только тогда она повернула голову. Её глаза — зелёные, как лесная чаща перед грозой — встретились с моими. В них не было ни благодарности, ни страха. Была холодная, чистая оценка. Она взвешивала меня. Как угрозу. Как помеху. Как переменную в своём уравнении выживания.

 — Я бы справилась, — её голос был низким, ровным. Без колебаний.

 — Не сомневаюсь, — ответил я так же ровно. — Но зачем тратить силы на бутылку, когда их может не хватить на что-то важное?

 Её веки дрогнули. Она поняла. Поняла, что я вижу не просто хозяйку, тянущуюся за вином. Поняла, что я говорю не о физических силах.

 — Моих сил хватит, — сказала она, выхватывая бутылку. Её пальцы на мгновение коснулись моих. Холодные. — И на бутылку, и на то, чтобы вышвырнуть навязчивых зрителей через окно.

 — Через которое? — я кивнул на ближайшее, крошечное. — Вряд ли я пролезу. Придётся ломать раму. А вы, кажется, не любите лишний шум и разрушения.

 На её губах — о чудо — дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Горькую. Уставшую.

— Есть задняя дверь. И мусорная яма. Очень глубокая.

 — Соблазнительно, — я сделал шаг назад, давая ей пространство. — Но я ещё не допил свой эль. И не закончил наблюдения.

 — Наблюдайте, — бросила она через плечо, уже отходя. — Только платите. Наблюдения — не бесплатный вид деятельности.

 Я вернулся в свой угол. Улыбка, которая медленно расползалась по моему лицу, не была ни победоносной, ни насмешливой. Она была… признательной.

 Она не играла. Не кокетничала. Она охраняла. Свою территорию. Своё право на эту жалкую пародию на спокойствие. И делала это с такой яростью и такой уязвимостью одновременно, что это было почти неприлично честно.

 Я пришёл в Заводь за тишиной. Нашёл не тишину, а молчание. Тяжёлое, настороженное, полное невысказанных историй. И его хранительницу.

 Игра, если это была игра, только начиналась. Но призом была не она. Призом было понимание. Понимание того, что в этом мире есть ещё кто-то, кто носит свою боль не как украшение, а как доспехи. И, возможно, именно поэтому её пироги такие чертовски хороши.

Ведь они выпечены из упрямства. А это — самый выносливый ингредиент из всех. И самый бесполезный, если за тобой уже пришли.

Я допил эль, ощущая на языке горьковатое послевкусие своего решения. Останусь. Ненадолго. Просто посмотрю, как долго продержится этот хрупкий мирок, построенный на лжи и отчаянии. И, возможно, отгоню пару ворон, пока хозяйка не видит. Не из великодушия. Просто... надоело смотреть, как гаснут одинокие огни. В последний раз это кончилось слишком тихо.

Шрам на лопатке снова ныл. Тупая, назойливая боль, как зуб, в который попала холодная вода. Особенно по ночам, в тишине. Сегодня он болел так, будто хотел выжечь на коже девиз: «Не забывай». Я прижалась лбом к прохладной стене. Ладно, не забываю. Вспоминаю. Ту самую девочку, ту самую ошибку, ту самую боль, которая научила меня, что добро — это роскошь, которую ведьмам не положена.

 У ведьм были непростые отношения с другими магами в этом мире, почему-то их не любили. Да, характер непростой, да любим пакостить, но это черта всех женщин, особенно в юном возрасте. Первая любовь, первое разочарование, первый неверный выбор. Отомстила, ещё раз отомстила, отомстила, чтобы не забыли, и тогда уж пошла дальше, так нас учили в магистериуме. Но жизни Илэйн никогда не вредила, да у неё был огромный магический источник, который просто кричал об опасности, но это не делало её злой. Но у всего есть точка невозврата, последнее её столкновение со светлой инквизицией оставило шрам на лопатке в виде звезды. Он не удалялся никакими мазями и заклинаниями и не давал забыть, что она испытала тогда, когда решила навсегда скрыть себя с радаров поисковых артефактов.

 Тогда она ещё не скрывалась и искренне хотела помогать нуждающимся. Но магия пугает простых людей, она не всегда приятна. К её порогу привели девочку. Лошадь скинула, рука торчала под неестественным углом, по лицу струилась кровь, смешанная со слезами.

 — Помогите, ведьмочка, умоляем! — голос матери был обрывистым, полным отчаяния.

 Кто бы тут отказал? Ее магия, тёмная и обволакивающая, уже тянулась к ребёнку сама, жадно и нежно. Не та сила, что сводила с ума армии, а её обратная сторона — густая, живая тьма, способная сшить порванную плоть и погасить жар. Я чувствовала, как кости под моими пальцами встают на место с тихим щелчком, а лихорадочный румянец на щеках девочки спадает, словно её окунули в прохладную тень. И тут завыла соседка, не заплакала, а именно завыла, дико и истерично:

— Демона вгоняет в дитя! Смотрите, глаза тёмные от скверны!

Какой бред! Ну какой взрослый демон согласился бы на тело ребёнка, но простой народ было уже не остановить! Те, что только что умоляли о помощи, смотрели теперь с ужасом и ненавистью. Ее оттащили от ребёнка, она просила дать ей доделать свою работу и помочь бедной девочке! Но уже открывались порталы инквизиторов, и на руках защёлкнулись антимагические браслеты. Её без слов забрали в подземелья, где держали преступников.

Ее не били, с ней разговаривали, спокойные ледяные голоса спрашивали о злодеяниях, но как признаться в том, чего никогда не делала? И тут вошёл он, верховный инквизитор империи.

 — Такие как ты не должны существовать в нашем мире! Вы несёте тьму и скверну в наш мир. Твоё сознание окутано темной магией, и я должен это исправить.

 Она не увидела клинка. Только ослепительную, обжигающе-холодную боль в плече, когда лезвие из чистого света вошло в её плечо. Это не было похоже на обычную рану, Илэйн чувствовала, как из неё утекает магия, в глаза мутнело и сознание покидало её. Она хотела поскорее потерять сознание, чтобы это всё прекратилось.

 И тут сработал аварийный портал, их выдавали всем ведьмочкам после окончания магистериума, чтобы при опасности жизни к ним перемещалась ближайшая сильная ведьма. К её восхищению из мерцающего тёмного портала вышла Верховная.

 — Лорд Солэрус? Что здесь происходит и почему в плече моей лучшей ученицы твой клинок?

 Дальше она не слышала, потому что провалилась в спасительное беспамятство. Очнулась в светлом кабинете Магистериума на мягком диване, рядом дымился знакомый тонизирующий отвар. Она спасена и больше никогда не попадётся.

Кабинет Верховной Ведьмы Морвенны в Магистериуме. Ночь. Сразу после спасения Илэйн.

 Ледяная ярость, скрытая под маской невозмутимости.

 Воздух в кабинете был густым и тяжёлым, пахло застывшим воском, старыми книгами и звёздной пылью. Морвенна стояла у огромного окна, вглядываясь в ночь, но не видя её. Её пальцы, длинные и бледные, сжимали подлокотник кресла с такой силой, что дерево тихо поскрипывало.

 Она чувствовала это. Даже сквозь стены, сквозь защитные чары. Тусклый, прерывистый трепет боли. Её боли. Её лучшей ученицы.

 Дверь в кабинет отворилась без стука. На пороге стоял он. Лорд Солэрус, Верховный Инквизитор. Его белые мантии казались кощунственно чистыми в этой ночи, пропитанной страданием. Он пах озоном и холодным железом.

 — Морвенна, — его голос был ровным, без единой нотки раскаяния или сомнения. — Ты звала.

 Она не повернулась. Не могла. Боялась, что если увидит его лицо, её контроль лопнет.

 — Ты провёл сегодня допрос с применением мер к одной из моих подопечных, — это не был вопрос. Её голос прозвучал низко и глухо, как отдалённый раскат грома перед бурей.

 — Я исполнил свой долг, — ответил он, делая шаг вперёд. — Угроза была нейтрализована. Её сила подавлена. Сознание... очищено от скверны.

 Слово «очищено» повисло в воздухе, словно ядовитый газ. Морвенна медленно обернулась. Её лицо было маской изо льда, но глаза... её глаза горели зелёным пламенем древней ярости.

 — Ты пытал мою ученицу, Солэрус, — прошипела она. Казалось, воздух в комнате потемнел, а тени зашевелились, тянусь к его белым одеждам. — Лучшую из тех, что у меня были.

 — Я пытал ИСТОЧНИК СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ, Морвенна! — его голос впервые сорвался, в нём прозвучала та самая фанатичная убеждённость, что делала его таким опасным. — Ты что, ослепла? После Алмазного Моста, после того, что она сделала с големом..., мы все видели её мощь! А теперь этот инцидент с девочкой! Она не исцелила её, она ИСКАЗИЛА! Наложила на ребёнка печать своей тьмы!

 — Она спасла ребёнку ЖИЗНЬ! — Морвенна ударила кулаком по столу, и по дубовому массиву поползла сеть трещин. — Та девочка умирала. Никто из твоих светлых целителей не смог помочь. А Илэйн смогла. Ценой своего покоя, своей репутации. И что она получила в награду? Крик «Демон!» и твой клинок в плечо!

 — Она изменила саму природу ребёнка! — не сдавался он. — Жизнь, купленная такой ценой, не имеет смысла! Иногда смерть предпочтительнее скверны!

 Повисла тишина. Ледяная, смертоносная. Морвенна выпрямилась, и её фигура словно выросла, заполнив собой весь кабинет.

— Выйди, Солэрус, — её голос снова стал тихим, но от этого он звучал лишь опаснее. — И запомни. Ты перешёл черту, которую нельзя было переходить. Ты тронул мое.

 Он фыркнул, но в его глазах мелькнула тень... осторожности.

— Угрозы, Морвенна? Тебя это не красит. Она всего лишь одна из многих твоих учениц.

 — Ошибаешься, — она медленно подошла к нему так близко, что могла чувствовать его ледяное дыхание. — Она – та, в кого я вложила больше всего. Та, чья сила, когда-нибудь могла бы затмить мою собственную. И ты... ты своим фанатизмом обрёк её на бегство. Ты сломал мой самый совершенный инструмент. Мой шедевр.

 Она посмотрела ему прямо в глаза, и он, на секунду, увидел в её зрачках не женщину, а нечто древнее и безжалостное.

 — С этого дня, — прошептала она, — твоя вера станет твоей клеткой. Каждый твой шаг будет отбрасывать тень, и в каждой этой тени будешь видеть меня. Я не буду спешить. Я буду ждать. И когда ты будешь чувствовать себя в полной безопасности... я возьму у тебя всё, что для тебя дорого. Начиная с твоей безупречной репутации.

 Она отступила на шаг, и чары в комнате ослабли.

 — А теперь... исчезни. И молись, чтобы у неё не осталось шрамов. Ибо каждый шрам на её коже... я выжгу на твоей душе.

 Солэрус простоял ещё мгновение, его лицо было бледным, но непроницаемым. Затем он развернулся и вышел, не сказав ни слова.

 Дверь закрылась. Морвенна снова осталась одна. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

 — Беги, девочка моя, — прошептала она в ночь, и её голос дрогнул. — Беги, прячься и живи. Накапливай силу. Потому что я сделаю так, что ему больше никогда не будет дела до тебя. Я займу его войной. Войной со мной.

Когда-то давно, во время обучения Илэйн. Личные покои Верховной. Комната с книгами, живым огнём в камине и видом на сад.

 Верховная Морвенна. Сохраняла величественность и тёмные волосы, но в её чертах — усталость и следы былой страсти, которую она научилась сдерживать.

 Верховная Морвенна стояла у камина, её профиль освещался живым огнём. В отличие от стерильного кабинета, здесь пахло дымом, старым пергаментом и сушёными травами — запах, до боли знакомый и чуждый одновременно.

 — Твоя бабушка, — начала она, не глядя на меня, — была сильнейшей целительницей, какую я знала. Она могла говорить с землёй и ублажать духов леса. Но мир за пределами её чащи… он не прощает такой простой веры.

 Она повернулась. В её тёмных глазах не было льда, в них горел огонь — угасший, но когда-то очень яркий.

— Твоя мать унаследовала её силу. И моё упрямство. Она считала, что её крови и инстинктов достаточно, чтобы диктовать свою волю миру. Она была права. До поры. Пока мир не ответил ей тем же. — Голос Морвенны дрогнул, впервые за всю нашу беседу. — Я не смогла её уберечь.

 Я застыла, не в силах вымолвить слово. Она говорила не как наставник с учеником, а как… родственник. Трагичный и виноватый.

 — Я вижу в тебе их обеих, — она сделала шаг ко мне. — Силу твоей бабушки. И её доброту. И огонь твоей матери. Её гордыню. — Она остановилась передо мной. — Эта смесь… она либо создаст тебя, либо убьёт. Я не позволю случиться последнему. Не из желания контролировать. А потому что больше не переживу ещё одной потери.

 — Вы… вы не можете просто запереть меня здесь! — вырвалось у меня, но уже без прежней злобы, с отчаянием.

 — Я и не собираюсь! — в её голосе впервые прозвучала страсть, настоящая, не сдержанная. — Я пытаюсь дать тебе инструменты! Не для того, чтобы ты стала «как все», а для того, чтобы ты могла защитить то, что тебе дорого! Чтобы, когда ты вернёшься в свой лес, ты могла постоять за них не только грубой силой, но и умом! Чтобы тебя не сломали, как сломали её!

 Она смотрела на меня, и в её глазах была не просто воля Верховной. Там была боль женщины, потерявшей дочь, и отчаянная надежда не потерять внучку.

 — Я не хочу, чтобы ты забыла свою бабушку. Боги, нет. Её знания — это твоё наследие. Но одно лишь наследие не спасёт тебя от клинка в спине или от яда в кубке. Я хочу, чтобы ты была сильнее. Сильнее её. Сильнее своей матери. Сильнее даже меня. Но для этого ты должна научиться жить в этом мире, а не только в своём.

 Я смотрела на неё и вдруг с невероятной ясностью поняла. Она не враг. Она — скала, о которую разбились её мать и бабушка. И она предлагает мне не клетку, а якорь. Жестокий, неудобный, но способный удержать на плаву в бурю.

 — Я… я не знаю, смогу ли я быть такой, как вы хотите, — тихо сказала я.

 На её усталых губах дрогнула тень улыбки.

— Я и не хочу, чтобы ты была такой, как я. Я хочу, чтобы ты была жива. Всё остальное — детали.

 Я вышла из её покоев. За спиной не захлопнулась дверь клетки. Передо мной открылся опасный, сложный путь. И впервые у меня появился проводник, который, возможно, вёл меня не туда, куда я хотела, но искренне желал мне не сгинуть в пути.

Шрам на лопатке ныл ровно так же, как и в первую ночь после того клинка. Но теперь к физической боли прибавилось что-то новое — ощущение клетки. Казалось, стены Магистериума, эти древние, пропитанные магией камни, смыкаются вокруг меня. Взгляды учеников, полные страха и любопытства. Шёпоты за спиной: «Это та самая, её сам Верховный Инквизитор...»

Морвенна отгородила меня от Солэруса ледяной стеной своей ярости. А в личных покоях пыталась дать мне новые стены – крепкие и надёжные. Но любая стена, даже с лучшими намерениями, всё равно остаётся стеной.

Осталось одно ясное, простое желание — исчезнуть. Не от боли, не от страха даже, а от этой удушающей роли. От необходимости быть то грозной Морриган, то несчастной жертвой, то многообещающим алмазом в оправе чужих амбиций.

Я должна была перестать быть мишенью. А для этого нужно было перестать быть заметной. Стереть себя с карты их мира.

Я скиталась без цели, пока не наткнулась на Эфирную Заводь.

Город лежал в чаше древней долины, и воздух над ним переливался, как дрожащее марево над раскалённым камнем. Это и был эфир — не магия в привычном смысле, а её плотный, вечный отголосок, пропитавший землю, воду и сам воздух.

 Я остановилась на холме, глядя вниз, и впервые за долгое время моя внутренняя буря стихла. Моя собственная сила, всегда такая яркая, такая заметная для сканеров и артефактов Инквизиции, здесь… растворилась. Не исчезла — стала просто ещё одной нитью в гигантском, мерцающем полотне. В Заводи быть могущественной ведьмой — всё равно что быть самой шумной волной в океане. Бессмысленно. Здесь всё было пронизано тихой, древней силой.

Здесь были свои странности.

Эфирные отливы. Иногда магия «оседала», становилась вязкой и ленивой. В эти дни даже простые заклинания требовали усилий, а воздух гудел низким, убаюкивающим гулом. А иногда, наоборот, эфир «поднимался», и тогда по улицам танцевали эхо-призраки — не призраки людей, а призраки мгновений: обрывок чужого разговора десятилетней давности, тень от давно срубленного дерева, жест, застывший в воздухе. Местные называли это «погодой» и не обращали внимания. Для меня это было доказательством: Заводь помнила всё. И в этом вечном архиве моя собственная история терялась, как капля в море.

Здесь не колдовали на площадях — магия была в самом камне мостовых, в росе на траве, в свете, что преломлялся в зыбком воздухе. Она не была ни светлой, ни тёмной — она была фоновой. И это значило, что можно было жить не вопреки своей силе, а просто… рядом с ней. Не пряча её, но и не выставляя напоказ.

 Именно тогда и созрел план. Не прятаться в норе, а построить что-то настолько обычное, настолько необходимое для этого странного, живущего своей жизнью городка, чтобы стать частью его ткани. Место, куда приходят не за чудесами, а за куском тёплого пирога и моментом тишины. Место, которое защищала бы не только её мощь, но и простая человеческая привычка к нему.

 Так появились «Три Котелка». А позже появилась и Элис.

Девочка боялась не своей силы — она боялась последствий. Боялась, что её дар снова всё испортит, что её снова назовут странной, опасной. Она была живым напоминанием того, от чего сбежала Илэйн. Но в Эфирной Заводи, где странность была нормой, а магия — просто ещё одним оттенком жизни, этот дар мог найти себе место. Мог стать ремеслом. Делом.

 Я смотрела на эту перепачканную землёй девочку с её глазами, полными того же недоумения перед миром, что я когда-то знала слишком хорошо. Воздух в дверном проёме застыл, густой от эфира Заводи и моего собственного нерешённого вопроса.
Захлопнуть дверь. Сохранить свой хрупкий, только что отстроенный покой. Или... рискнуть?
Сердце ёкнуло — не страхом, а узнаванием. Я видела в ней себя. И, кажется, уже знала ответ.

У стойки стояло существо, больше похожее на оживший ком грязи, чем на девочку. Из-под слоя земли проглядывали светлые, испуганные глаза и кончик носа. От неё пахло мокрой почвой, дрожжами и... лёгким электрическим трепетом зелёной магии. Та самая, дикая, необученная сила, что заставляет семена прорастать за ночь, а цветы — поворачиваться к солнцу. И вся эта сила сейчас дрожала в одном маленьком, перемазанном комочке отчаяния.

— Я... я просто хотела помочь кошке, — выдавила она, и голосок её задрожал. — А у меня всё как всегда... всё испортилось... Деньги украли...

Я смотрела на неё. Минуту назад я ещё сомневалась. А теперь, глядя на эти испуганные глаза, в которых читалась не просто просьба о помощи, а мольба о пропуске в нормальную жизнь, все мои сомнения рассыпались в прах. Я уже знала, что сделаю. Чёрт побери.
Я, собравшаяся было указать на дверь, тяжко вздохнула.
— Ты... — начала я, и голос прозвучал суше, чем я планировала. — Ты умеешь мыть полы?

Элис растерянно кивнула.

 — А перебирать травы? Отличать шалфей от чемерицы с закрытыми глазами?

— Д—да... — прошептала она.

— Что ж, — Илэйн тяжело вздохнула, будто соглашаясь на собственную казнь. — Поздравляю. Ты теперь мой... подмастерье. Бесплатный. На испытательном сроке. И если выльешь кипяток хоть на одного гостя — выкину на улицу вместе с твоими проросшими одуванчиками. Понятно?

Элис кивнула так, будто ей предложили не мыть полы, а принять корону. Её глаза, ещё секунду назад полные слёз, теперь сияли такой немыслимой надеждой, что у меня в груди что-то болезненно сжалось. Тьма, во что я ввязалась?
Но когда она, спотыкаясь, потащила свой узелок в угол, а потом немедленно уронила ведро с грохотом на всю таверну, это сжатие сменилось странным, почти забытым чувством. Не покоем. Совсем наоборот — предчувствием грядущего хаоса. Но в этом хаосе, пахнущем мокрой землёй и наивной верой в чудеса, вдруг обнаружился... смысл.
Впуская Элис внутрь, я укрепляла не просто таверну. Я строила альтернативу. Хрупкий, пахнущий дрожжами островок в мире, который всё делил на «своих» и «чужих». И этот островок стоял на зыбкой, вечно помнящей почве Заводи, которая, как оказалось, и была самым надёжным фундаментом для тех, кто хотел просто жить, а не вечно доказывать своё право на существование.

Тьма! Прошла уже неделя с тех пор, как эта земляная девочка — Элис — ввалилась в мою жизнь. «Три Котелка» из голой идеи превратились в нечто, что уже пахло не свежей краской, а привычкой. Утренний кофе, дневные настои, вечерний эль — всё это, как оказалось, можно вбить в расписание даже самых неорганизованных жителей Заводи. Элис принесла с собой хаос, пахнущий мокрой землёй и наивной верой в чудеса. Иногда я ловила себя на мысли, что постоянно падающие из её рук кастрюли, разбивающиеся горшочки с рассадой и неловкие извинения шёпотом стали таким же фоном, как шипение самовара.

 Но вот чего не хватало — так это крепких ворот у моей крепости. С пьяницами и скандалистами я справлялась — один мой взгляд чего стоил. Но каждую ночь, запирая дверь, я знала: всё, что стоит между мной и внешним миром — это деревянная щеколда. Несерьёзно. Особенно для бывшей богини войны, играющей в официантку.

 Утром в «Трёх Котелках» пахло, как положено: кофе, сдоба, и под этим — вечный эфирный гул Заводи. Но сегодня в этот коктейль вплетался новый запах — запах чужой неуверенности. Отличное начало дня, ничего не скажешь.

 У стойки стоял человек-гора в поношенной униформе городской стражи. Он вертел в могучих пальцах кожаный мешочек с монетами, словно боялся явить миру его скудное содержание. Ну конечно, ещё один, кому некуда деваться. Только бы не оказался пьяницей.

 — Хозяйка, — его голос был глуховатым, как стук об землю полена. — Слышал, вам человек нужен. Для порядка. Дружинникам платят скудно, а у меня... семья скоро прибавится.

 Я протирала бокал до кристального блеска — вот именно до этого блеска, а не как Элис, которая оставляет разводы, — и оценила его взглядом. Честное, обветренное лицо. Плечи, которыми можно дверь придавить, а не просто открыть. Из кухни опять донёсся знакомый грохот. Девочка, кажется, сегодня решила побить рекорд по количеству уроненных мисок. Ну хоть не на виду у клиентов. И глаза этого великана — усталые, но прямые. Не вороватые. Это уже что-то.

 — Семья — это единственная уважительная причина для всего на свете, — отозвалась я, ставя бокал с таким звоном, что он, казалось, замер в воздухе. — Кроме опозданий с выпечкой. Дрова, говорят, вы колете одним взглядом. А гостей усмирять?

 Гоблинские потроха, я же как на собеседовании. «А каковы ваши слабые стороны?» Только вместо стула — табурет, а вместо надзирателя из Гильдии — ведьма с бокалом в руке.

 — Бывало, — он коротко кивнул. — Без лишнего шума.

 Кратко. Мне нравится. Устал от слов, как и я.

 — Что ж… — я ленивым жестом указала на входную дверь. К чёрту церемонии. — Ваша первая задача — присматривать за нашим... архитектурным украшением. На карнизе. Он появился тут сам собой неделю назад — видимо, эфирные отливы вымыли его из памяти города. Как будто у этого города недостаточно своих призраков. Иногда он бывает нервным.

 Человек-гора по имени Гаррет повернул голову к притворно спящему каменному горгулье. Существо издало едва слышный скрип, будто переворачиваясь во сне.

 — Понял, — без тени удивления сказал Гаррет. — С каменным братом мы как-нибудь договоримся.

 «Каменный брат». Ох уж эти мужчины и их братства. Сейчас ещё на брудершафт пить начнут.

 Из медальона на моей груди донёсся презрительный шёпот:

 — О, великий защитник! Пришёл усмирять мебель! Мой следующий плач будет посвящён падению профессионализма в охране!

 Лира, заткнись, или я зашвырну тебя на самый высокий карниз, к твоему новому «брату». Я мысленно послала банши успокаивающий образ вишнёвого пирожного, и та притихла, недовольно похрустывая.

 Элис принесла в таверну детский беспорядок и наивную веру в чудеса. Гаррет принёс в неё тишину и уверенность. Как два краеугольных камня — хрупкий и несокрушимый. Тьма, да я строю не таверну, а крепость. А крепости, как назло, требуют гарнизона.

——

Недели две спустя, глубокой ночью, в дверь таверны забарабанили кулаки так, что, казалось, с петель сорвут. Опять. Ну конечно, именно в ночь, когда я наконец-то легла спать до полуночи.

 На пороге стоял мальчишка, старший сын Гаррета, задыхаясь от бега и ужаса.

 — Хозяйка! Мама... с мамой плохо! Повитуха говорит, ничего не выходит... она уже не кричит!

 Ледяная рука сжала моё сердце. Перед глазами встала не эта женщина, а другая девочка с неестественно вывернутой рукой, и крики: «Демона вгоняет!» Нет. Не сейчас. Не эту память.

 — Горячую воду! Чистые простыни! МНОГО! — мой голос прозвучал резко, как удар хлыста, заглушая внутреннюю дрожь. Я схватила свою походную сумку, где лежали не только шалфей и ромашка, но и кое-что посильнее. Только бы не пришлось. — Элис! Держи дом! Если кто придёт — говори, что закрыто по семейным обстоятельствам!

 «Семейным». Ирония. Моя «семья» сейчас состоит из банши в медальоне, девочки-садовода и каменного горгула. И вот сейчас я бегу спасать жену молчаливого великана, которого наняла две недели назад. Логика где? А, точно, я её оставила в Магистериуме вместе с вилками для жареного павлина. 

——

 Дом Гаррета пах страхом, потом и кровью. Повитуха, испуганно крестясь, отошла от кровати. Я отстранила её, и мои пальцы легли на горячий, мокрый лоб роженицы. Тьма… какая же она горячая. Я закрыла глаза, отбросив все блоки, все страхи. Просто работа. Как починить сломанный стул. Только стул — живой, и от тебя зависит, будет ли он дышать.

 И тогда по комнате разлилась моя тьма — густая и бархатная. Не та, что сводила с ума армии. Другая. Та, что была как тёплое одеяло, как глубокая ночь, убаюкивающая боль, мягко направляющая уставшие мышцы. Она была жизнью, самой её сутью, и она заставляла сжавшееся тельце ребёнка развернуться и сделать первый вдох.

 Гаррет стоял в дверном проёме, впиваясь пальцами в косяк так, что дерево трещало. Он не видел ярких вспышек. Он видел, как тени в углах комнаты стали гуще и спокойнее. Как тяжёлое, хриплое дыхание жены выровнялось, сменившись глубоким, усталым покоем. И услышал — чистый, яростный крик нового человечка. Он смотрел не на меня, а на свою жену, но его взгляд скользнул по моим рукам, всё ещё излучающим лёгкое, тёплое мерцание. Он видел. И понимал. Но в его глазах не было ужаса. Только шок, потрясение, а сквозь них пробивалось что-то древнее и простое — бездонная благодарность. Да, хорошо, не смотри так. Я просто сделала то, что должна была. Не делай из этого эпическую сагу.

——

На рассвете я вышла из дома, чувствуя себя выжатой, как тряпка после генеральной уборки всего подземелья разом. Воздух пах дымом и влажной землёй — обычным утром Заводи. За мной вышел Гаррет.

Он не сказал ни слова. Могучий стражник, вчерашний городской служака, молча склонился передо мной в низком, почти рыцарском поклоне. Так низко, что его коротко стриженные волосы коснулись утренней росы на траве.

Он выпрямился. В его глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Вот чёрт. Именно этого не хватало.

— Хозяйка... — его голос сорвался. 

— У тебя родился сын, Гаррет, — тихо, но чётко перебила я, не давая ему сказать то, что потом будет висеть, между нами, вечным долгом. — Крепкий. Здоровый. И у меня в таверне ждёт неубранный подвал. Да и Элис, наверное, уже пол таверны залила, пытаясь «помочь». Больше нам не о чём говорить. 

Он замер, и по его лицу пробежала тень. А потом — медленное, обдуманное понимание. Он кивнул. Один раз. Твёрдо.

— Да, хозяйка, — сказал он, и в его голосе вновь появилась привычная сталь, но теперь она была другой — не броней, а опорой. — Сын. Спасибо за... отвар для жены. Он ей очень помог.

Вот и договорились. Он будет делать вид, что я всего лишь дала травяной отвар. А я буду делать вид, что не видела, как он плакал. Идеально.

С того дня Гаррет стал не наёмником. Он стал молчаливым фундаментом «Трёх Котелков». Он колол дрова так, будто каждое полено было его личным врагом, ставил на место пьянчуг одним взглядом и ворчал что-то под нос каменному горгулу, который в ответ благосклонно поскрипывал, будто одобрял.

А я иногда ловила на себе его взгляд — спокойный, преданный и знающий. И понимала, что обрела не слугу. Я обрела старшего брата, который будет охранять мой покой так же яростно, как я когда-то — совершенно случайно, между утренней выпечкой и вечерним элем — подарила жизнь его сыну.

Тьма. А я ведь хотела просто спрятаться. Получила, что хотела. Только в придачу — семью. Самую странную и неудобную семью на свете.

И чёрт возьми, я ни за что бы её не променяла.

Демонова пятка! Ещё пять минут. Всего пять минут тишины и покоя, чтобы стойка наконец засияла так, как положено, а не как у тех нерях из «Весёлого тролля». И чтобы зайчик Ориан сидел тихо, как мышь, уткнувшись в свои свитки.

И конечно, именно в этот момент с кухни доносится этот звук. Не просто шлепок, а тот самый, противный, влажный звук, который может означать только одно: магия Элис снова устроила непредусмотренную творческую самодеятельность.

— Он... он ожил! — доносится испуганный шёпот девочки.

А у меня, милая, сейчас оживёт моё терпение, и ты не обрадуешься.  

­— Что ожило, золотце? — спрашиваю я голосом, в котором уже намечается лавина.

И тут он выкатывается… Вишнёвый, наглый и чавкающий. И этот его скрипучий голос... Прямо как у того преподавателя риторики в Магистериуме, который вечно придирался к моим интонациям, когда я вызывала огненных демонов.

«Неплохая текстура, но баланс кислотности оставляет желать лучшего».

Вот мрак. Вот настоящий, беспросветный мрак. Мой идеальный день официально окончен. Он даже не успел начаться.

Ориан, разумеется, сияет. — Как мило!

Мило? Да я сейчас покажу, как это «мило» будет размазано по полу.

 А этот каменно-шоколадный батончик Кайдэн уже тут как тут. И конечно, не упускает случая вставить свои пять медяков. «Тебя недопекли». Очень смешно. Я тебя самого не допеку, если не уберёшь эту ухмылку.

И конечно, великая Эолириэллиандра не может остаться в стороне. Её скрипучий голос прямо вибрирует от удовольствия у меня на груди. «О, летопись моя пополнится!» Заткнись, Лир. Или я найду способ запечатать этот медальон навозом.

А эта кондитерская катастрофа уже носится по залу и критикует мою полировку бокалов! Да я его сейчас сама отполирую... об стену.

— Малыш Ори, милый, — говорю я, и мой голос звенит, как лезвие. — Поймай. Эту. Проклятую. Выпечку.

Он опять пытается возражать! «Он такой выразительный!» Всё, приехали.

— Или он станет твоим ужином. Вместе с моим недовольством.

Так-то лучше. Вижу, пошевелился. Теперь бы ещё Кайдэну кивнуть, чтобы он перекрыл выход... и можно начинать охоту на говорящий десерт.

...В этот момент пирог, пытаясь увернуться от тени, совершил роковую ошибку — он прыгнул прямо на мою только что вымытую, идеально сияющую стойку.

Время замедлилось. Я видела, как крошки от его дрожащего тела медленно падают на глянцевую поверхность. Я видела отпечаток его липкого дна. Я слышала его победный крик: «Ага! Не догнали!»

И в этот миг из-за двери кухни высунулось перепуганное личико Элис.

— Простите, мисс Илэйн! Он просто такой... живой и... и... Сэнди! — выпалила она, сама испугавшись собственной дерзости. — Потому что он как песок... рассыпчатый...

Повисла тишина. Даже тени Кайдэна замерли.

Сэнди.

Пирог замер, его крошечный рот приоткрылся от изумления. Он обрёл имя. И, похоже, ему это страшно понравилось.

— Сэнди... — проскрипел он с придыханием. — Да. Это достойно моей текстуры. Я принимаю это имя! 

— Нет, — тихо сказала я. — Ты – Головная Боль в тесте. И сейчас ты перестанешь быть всем этим.

Моя рука молнией метнулась к нему. Но он, окрылённый новым именем, ловко отпрыгнул, оставив на стойке ещё одно липкое пятно. 

— Слишком медленно, хозяйка! — протрещал он. — Ваши движения лишены изящества! 

Из медальона донёсся едва слышный, полный одобрения шёпот:

— Великая Эолириэллиандра признаёт: имя дано. Теперь этот кондитерский вызов обрёл личность. Битва становится эпической.

Я мысленно послала ей образ медальона, летящего в помойное ведро.

— Прекрасно, — сказала я, останавливаясь и скрестив руки на груди. Тени Кайдэна тоже замерли. — Поздравляю с получением имени. А теперь, Сэнди, давай заключим сделку.

Пирог насторожился.

— Сделку? Я не вижу, что у тебя есть для меня.

— У меня есть твоя свобода. И миска со свежими вишнями.

Я кивнула Элис, и та, вся сияя, кивнула в ответ и бросилась на кухню.

— Вишни... — в голосе Сэнди прозвучала слабая, но узнаваемая нота жадности. — Это... приемлемое предложение. Но что ты хочешь взамен?

— Ты прекращаешь портить мою стойку, критиковать моих гостей и носиться по залу. Ты получаешь почётное место на тарелке и статус десерта дня. А я получаю назад свой покой.

Сэнди задумался. Было видно, как его корочка шевелится в раздумьях.

— И... и мне позволят иногда высказывать мнение о качестве теста?

— Только если тебя об этом попросят. И только в уважительной форме. 

В этот момент Элис вернулась, неся миску с сочными, тёмно-красными вишнями. Запах был волшебным.

Сэнди медленно подкатился к краю стойки.

— Что ж... — сказал он, стараясь сохранить достоинство. — Я согласен на эти условия. В интересах... кулинарного искусства.

— Умный выбор.

Я протянула руку, и он, уже без прежней дерзости, запрыгнул мне на ладонь. Он был тёплым и на удивление лёгким.

— Великая Эолириэллиандра благосклонно отмечает: битва окончена. Не силой, но дипломатией и... взяткой, — проскрипела Лира.

— Заткнись, Лир. Ты получишь свою долю вишен. Молча. 

Я отнесла Сэнди на самую красивую тарелку и поставила его на стойку. Он устроился с видом короля, взирающего на свои владения. Ориан с облегчением выдохнул. Кайдэн фыркнул, но в его глазах читалось одобрение.

Кризис был устранён. И, как ни странно, в таверне стало на одного постоянного клиента и критика больше.

Ночь в таверне выдалась на редкость тихой. Не слышно было ни песен подвыпивших посетителей, ни шуршащего обсуждения сплетен, ни даже весёлого гомона и хохота трёх весёлых подружек, регулярно заглядывающих в Три котелка. Тишина была густой и тяжёлой, будто туман, наползающий с болот.

Всё потому, что в маленькой комнатке наверху, где обычно спала Элис, было жарко и душно, а воздух гудел от напряжения. Девочка металась в лихорадке, её светлая магия, обычно такая нежная, взбесилась и вышла из-под контроля. Цветы в горшках на подоконнике то расцветали неестественно яркими красками, то мгновенно сгнивали на корню. От её кожи исходил тусклый, больной свет.

Я сидела на краю кровати, прижимая к её горячему лбу тряпку, смоченную в прохладной воде с мятой. Руки мои дрожали. Передо мной снова стояла та девочка с переломанной рукой. Только теперь я не могла просто взять и исцелить её.

— Держись, малышка, — шептала я, вытирая пот с её бледного лба. — Ты сильнее этого.

Из медальона на моей груди донёсся негромкий, тревожный скрип, похожий на шуршание высохших листьев.
— Опять? — прошептала Эолириэллиандра, и в её голосе не было ни капли привычного сарказма. — Снова эти детские страдания? Я, конечно, Вестница Закатов и Плакальщица по Ушедшим Эпохам, но даже моё терпение... Илэйн, она же вся горит. Её жизненная сила трепещет, как последний лист на ветру. Противный, хрупкий, человеческий звук.

— Тихо, Лир, — мысленно ответила я, чувствуя, как холодок от медальона растекается по моей коже. — Не сейчас.

 Дверь скрипнула. На пороге стоял Ориан. Он не сказал ни слова, просто вошёл и встал на колени с другой стороны кровати. Его светлая магия робко обвивалась вокруг запястья Элис.

 — Она не справляется, — тихо сказал он. — Её дар... он слишком силён для неё.

— Не «для неё», — поправила я его, и мой голос прозвучал резко и устало. — Он силён, и всё. А её просто с детства учили, что такая сила — это не дар, а проклятие, которого нужно стыдиться и которого нужно бояться. Страх — это яд. Он не ослабляет силу, он лишь заставляет человека направить её против самого себя.

Из медальона донёсся тихий, одобрительный скрип.
— Наконец-то ты заговорила как настоящая Морриган. Без этой глупой жалости. С холодной, как скала, правдой.

Я посмотрела на Элис, на её сведённые судорогой пальцы.
— Знаешь, что самое сложное? — прошептала я. — Простить себя за тот вред, что ты причинила...

Вдруг Элис зашевелилась.
— Я... я всё испортила, — прохрипела она. — Трава... вся завяла... я ведь только хотела помочь...

Её магия рванулась из неё болезненной, зелёной вспышкой. Цветок на тумбочке сгнил за секунду. Ориан ахнул, отшатнувшись.

— Вот чёрт! — резко вскрикнула Лира. — Илэйн, отойди! Эта энергия... она ядовита для всего живого! Она выжжет тебя изнутри!

Но я не отшатнулась. Моя собственная сила, та самая, глухая и запертая на семь замков, дрогнула внутри, как старый пёс, учуявший волка. Она не рвалась наружу. Она просто... встала на дыбы. Создала внутренний щит, барьер из самой моей сути. Магия Элис, дикая и ядовитая, билась о него, как волны о скалу, не в силах пробить древнюю, тёмную породу, из которой я была высечена. Это не требовало усилий. Это было как не дышать под водой — моё естественное состояние.

— Ничего, — прошептала я ей в волосы, чувствуя, как её магия бьётся о мою кожу. — Ничего, золотце. Траву можно вырастить заново. Ты не одна!

— Безрассудная! — завопила Лира, и её голос впервые за многие годы звучал не театрально, а по-настоящему испуганно. — Я же говорила! Ты всегда лезешь в самое пекло! За чужих! За этих... этих мимолётных созданий, что увядают быстрее, чем я успеваю сложить оду их бренности!

Я чувствовала, как медальон на моей груди леденеет, будто банши пыталась выжечь ядовитую магию силой собственного отчаяния. Это было бесполезно, но... трогательно.

— Всё в порядке, Лир, — мысленно успокоила я её, не отпуская Элис. — Всё в порядке. Я держусь.

И постепенно, дрожь в теле девочки стала стихать. Дикий свет погас. Лихорадка отступала. Она засыпала.

— Фу—у—х, — выдохнула Лира, и её голос снова стал скрипучим и усталым. — Ну вот. Отмучилась. На этот раз. Напоминаю, что за моральный ущерб, нанесённый моей возвышенной сущности этим зрелищем, я требую... нет, не вишнёвое пирожное. Я требую, чтобы ты сейчас же выпила что-нибудь покрепче чая. И чтобы я это видела. И чтобы ты... жила. Пока я не разрешу тебе иначе.

Уголок моих губ дрогнул в слабой улыбке. Даже её забота звучала как ультиматум.

Я осторожно высвободилась из объятий спящей девочки и подняла взгляд на Ориана. Он смотрел на меня с изумлением.

— Как ты...?

— Иногда, — перебила я его, слыша, как медальон на груди наконец-то перестал леденеть и издал тихий, умиротворённый скрип. — Сила – не в том, чтобы что-то изменить, а в том, чтобы просто... быть рядом. И выстоять.

Я вышла из комнаты. Внизу, в пустом зале, пахло дымом и деревом. Я потрогала медальон.

 — Спасибо, Лир.

— Не за что, — буркнула она. — Просто не вздумай привыкнуть к таким подвигам. Мой голос не для того, чтобы стать траурной арией на твоих похоронах. Теперь о моей компенсации...

Я улыбнулась. Да, это был мой дом. Со всеми его ранами, страхами и... вечно ворчащей, но преданной семьёй.

Я спустилась вниз, в пустой и тихий зал. Воздух всё ещё гудел от остаточной магии, пахло дымом, деревом и... одиночеством. И ещё одним — его запахом. Дождь, дуб и что-то острое.

 Он сидел за своим привычным столиком в углу, в тени. Но не развалившись с привычной небрежностью, а ссутулившись, уставившись в почти полную кружку. Кайдэн не поднял головы, когда я подошла, но я знала — он чувствовал меня так же остро.

 — Ну что, хозяйка, — его голос прозвучал приглушённо, без обычной язвительности. — Справилась с очередным пожаром, устроенным этим маленьким солнышком?

 — Справилась, — коротко бросила я, опускаясь на стул рядом. Моё тело вдруг почувствовало всю тяжесть ночи. — Не она виновата. Её научили бояться собственной тени.

 Он медленно поднял на меня взгляд. И в его обычно насмешливых глазах я увидела то, что видела лишь раз или два за всё время нашего знакомства — не притворную, а настоящую, глубинную усталость. Усталость, которой сотни лет.

 — Знаешь, что самое отвратительное в этих светлых? — спросил он тихо, и его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. — Они не просто лгут другим. Они заставляют тебя лгать самому себе. Они вкладывают тебе в голову их устав, их правила, их «добро» и «зло». А когда ты понимаешь, что мир не чёрно-белый, а тысячи оттенков серого и кроваво-красного... оказывается, что ты уже давно ненавидишь часть себя самого за то, что она не вписывается в их проклятые рамки.

 Он отпил, поморщился, будто эль был отравлен.

— Эта девочка... она боится, что её сила сделает из неё монстра. А я... — он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, — ...я годами боялся, что во мне не хватит «зла», чтобы меня оставили в покое. Что я недостаточно тёмный для своих и недостаточно светлый для других. Вечно где-то посередине. Вечно ни свой, ни чужой.

 Он замолчал, снова уставившись в кружку. В тишине зала его дыхание было единственным звуком.

 — Они научили её бояться силы, — прошептал он, и его голос вдруг сорвался, став тихим и уязвимым, как у того мальчишки, каким он, возможно, был сто лет назад. — А меня... меня научили стыдиться того, что я иногда... чувствую. Что мне бывает... больно. И одиноко.

 Он не заплакал. Слёзы — это для тех, кто позволяет себе слабость. А Кайдэн давно запретил её себе. Но в его глазах стояла та самая, непролитая, окаменевшая боль, которую я узнавала в собственном отражении.

 Я не сказала ничего. Не стала подшучивать, не стала утешать пустыми словами. Я просто протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его сжатую в кулак руку.

 Он вздрогнул, как от ожога. Его пальцы дёрнулись, но он не отнял руку. Наоборот, его кулак разжался, и его пальцы сцепились с моими с такой силой, что стало больно. Будто он тонул, а моя рука была единственным якорем.

 — Её звали Лианна, — прошептал он, и имя прозвучало как стон, вырвавшийся вопреки его воле. — Моя сестра. Не брат. Сестра. Её сила... тёмная, как и моя, но хрупкая. Как паутинка. А они... — его голос сорвался, и он с силой сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, вставший в горле. — Они твердили, что она должна быть жёстче. Сильнее. А она не могла. И однажды... однажды она просто погасла. Её сила... она не взорвалась. Она... схлопнулась. Вместе с ней. Я пришёл, а в комнате... пустота. Холод. И тишина.

 Он замолчал, сжимая мою руку так, что кости хрустнули. Его дыхание стало прерывистым, горло сжимали спазмы, но слёз не было. Только сухая, беззвучная агония.

 — И после этого... после этого ты думаешь, Лэйни... — моё имя вырвалось у него шёпотом, надломлено и горько, — ...ты думаешь, я могу спокойно смотреть, как они калечат других? Как они учат их бояться того, что должно быть их частью?

 Он умолк, и в тишине зала его прерывистое дыхание было громче любого крика. Его пальцы всё ещё сжимали мою руку, словно он боялся, что, если отпустит — его унесёт в ту самую пустоту, что забрала сестру.

Я не знала, что сказать. Никакие слова не могли исцелить такую рану. Вместо этого я высвободила свою руку из его хватки. На мгновение в его глазах мелькнула паника, но затем я просто развернула свою ладонь и снова обвила её вокруг его руки — уже не как якорь, а как укрытие.

— Она не одна, — тихо сказала я. — И ты — тоже.

Он закрыл глаза, и его плечи чуть дрогнули. Это не были рыдания. Это было смиренное, безмолвное признание того, что броня, которую он годами выковывал, дала трещину. И, возможно, впервые за долгие годы он позволил кому-то увидеть это.

— Знаешь, — прошептал он, не открывая глаз, — я ненавижу твою выпечку. Она слишком... добрая.

Уголок моих губ дрогнул.

— А я ненавижу твой сарказм. Он слишком острый.

— Идеальная пара, — он издал короткий, хриплый звук, что-то среднее между смешком и стоном.

Мы сидели так в тишине — два острова, нашедшие друг друга в океане одиночества. И впервые за долгое время тишина не была врагом. Она была просто тишиной, а в ней — тёплое, живое биение двух сердец, что наконец-то перестали биться в одиночку.

Таверна "Три Котелка", поздно вечером.

— Я не понимаю. След был таким ясным... а теперь ничего. Как будто её просто не стало. Или... она научилась чему-то, чего нет в наших учебниках, — Ориан с недоумением вертел в руках потухший браслет.

Я с лёгкой улыбкой поглядывала на Ори, не переставая протирать бокалы из-под эля.

— Может, твоя ведьма оказалась не такой уж и страшной? Может, она пьёт чай по утрам и ненавидит, когда хлеб падает маслом вниз?

— О, наш светлый рыцарь разочаровывается в чёрно-белой картине мира, – без злобы усмехается Кайдэн. — Как трогательно. Готовься, скоро узнаешь, что у инквизиторов тоже бывает плохое настроение.

— Я не рыцарь. Я просто хочу понять! Если она не совершала тех ужасов, которые ей приписывают, то почему все её так боятся?

Тьма моего подвала, ну какой он милый в своей наивности.

— Ладно, Ори. Есть один человек, Старый Томас. Он знает всё, что происходит в городе. Если кто и слышал о... необычных личностях, так это он. Он как дворник — видит всех и всё, но его никто не замечает.

Кайдэн приподнимает бровь, и хоть и не меняет позы, но сразу видно его напряжение. — Томас? Тот, что торгует дурацкими свистульками? Сомнительный источник, хозяйка.

— У меня мало вариантов. И... я не хочу действовать в одиночку. Ори, ты пойдёшь со мной. Кайдэн, будь рядом. Наблюдай. Если что-то пойдёт не так...

— Даааа дааа. Я сделаю вид, что не знаю вас обоих? Ладно. Но за работу наблюдателя я требую пожизненную скидку на вишнёвые пирожные.

 ___

Информатор должен был ждать меня и Ориана у площади, но как его найти в этой толпе никто из нас не подумал, и никто не вспомнил, что сегодня ярмарка и обычно немноголюдная площадь сегодня кишит весёлыми горожанами, да ещё и стражами.

 — Ну и как мы его найдём?! Он не выйдет. пока эти мундиры тут топчутся. Илэйн, скажи, что у тебя есть план.

Плана, конечно же, не было, но будем импровизировать, как всегда.

Я достала медальон — тёплый от тела, с выщербленным краем. Мой личный кошмар и лучшее приобретение. Иногда, вроде сейчас, я забывала, как он вообще оказался у меня на шее. А потом вспоминала ту дурацкую лекцию в Магистериуме и свою вечную спешку.
«Чтобы пробудить банши, капни кровью девственницы на место её привязки», — бубнил преподаватель. А у меня был аврал, дипломная работа «Эфирные сущности низшего порядка» горела, и искать какую-то мифическую девственницу было некогда. «Чёрт с ним, — подумала я тогда. — Моя кровь тоже красная». Капнула на предполагаемое «место» — старый камень в заброшенной часовне. Только позже, читая талмуд уже после церемонии, я нашла сноску: «...при использовании крови заклинателя, сущность привязывается не к месту, а к личности заклинателя. Процесс необратим». Так у меня появилась личная, вечно недовольная, падкая на вишнёвые пирожные банши в медальоне. Не Вестница Закатов, а карманный рупор с манией величия.
Я прищурилась, оценивая площадь. Простым ограблением тут никого не напугаешь.

— Лира, проснись! Нужна небольшая провокация.

— Опять работа? — проскрипел из медальона недовольный шёпот. — А за сверхурочные мне платят? Или мне снова заплатят «вечной благодарностью», которая пахнет старыми носками и разочарованием?

— Ладно, пирожное дам понюхать дома!

— Вишнёвое! Так чего кричим-то? – воодушевилась банши.

 — Что-что? Кричи, насилуют, только сделай это со стороны того фонтана.

Малыш Ори смотрел на меня с таким ошарашенным выражением, но не успел ничего возразить. А на всю площадь, с другой стороны от нас, прогремело пронзительное:

— ЛЮДИ! НАСИЛУЮЮЮТ! – Банши решила от себя добавить драматизма – НАСИЛУЮТ СИДЯ! ВЕЖЛИВО!

 — Э-э-э... это как? — прошептала я в медальон, чувствуя, как у самой подкашиваются ноги от нелепости.

— Не знаю, я прошлую жизнь не помню, может, всем станет интересно?

 И действительно, эффект был: оживлённая площадь затихла, и на лицах читалось недоумение. Все взгляды устремились к фонтану. И не только взгляды – стражники пришли в себя первыми и устремились туда, расталкивая толпу. Пока стража искала невидимую жертву и не менее невидимого насильника, из-за телеги с бочками выглянул перепуганный Старый Томас и быстрым шагом направился к нам.

— Бежим? – шёпотом спросил Ориан, глядя на начинающийся хаос у фонтана.

— Куда? Вся стража сейчас там. Здесь самое безопасное место. Здравствуй, Томас. Какие новости?

А со стороны фонтана всё ещё доносилось озадаченное — Граждане! Кто кричал?

 — На, держи, хозяюшка, — прошептал Томас, вкладывая мне в ладонь тугой, маленький свёрток, обёрнутый в вощёную бумагу. — Для тебя. От той, что с севера. Говорит, «пригодится, когда соберутся тучи».

 Та, что с севера. Сердце ёкнуло. Это мог быть только кто-то из круга Верховной. Значит, Морвенна следила. И помогала. Тайно.

 — А про… про мою ведьму? — несмело спросил Ориан, который стоял рядом, всё ещё не понимая всей глубины происходящего. Он смотрел на свёрток с наивной надеждой — вдруг там зацепка для его поисков.

 Томас посмотрел на него, и в его старческих глазах мелькнуло что-то вроде жалости.

— Про твою ведьму, парень, я ничего не знаю. Да и, по правде, — он понизил голос, — прекратить бы тебе твои поиски. Следы-то не только ты один читать умеешь. Твои шаги громкие. Очень. По ним сюда уже идут. — Он кивнул в сторону удаляющихся стражников. — Не все в мундирах. Будь осторожнее.

 И, прежде чем Ориан успел что-то возразить или понять намёк, Томас бесшумно растворился в толпе, как будто его и не было.

Мы вернулись в тихий дворик «Трёх Котелков». Ориан был подавлен.

— Ничего, — бормотал он, больше для себя. — Значит, не тут. Надо проверить карту ещё раз… Может, след обрывается у реки…

 Он был настолько поглощён своим поиском, что даже не подумал спросить, что в свёртке. Для него это была неудачная вылазка. Для меня — тревожный знак.

 Я развернула вощёную бумагу. Внутри лежали засушенные цветы лаванды и молочая, связанные чёрной шёлковой нитью — старинный оберег «от чужих глаз и назойливых вопросов». И под ними — тонкий серебряный диск размером с монету, с едва заметным знаком: стилизованное древо с тремя корнями. Личная печать Верховной Морвенны. Не письмо. Не приказ. Намёк. «Я знаю. Я здесь. Защищайся».

 Кайдэн, молча наблюдавший со своего поста в тени арки, мягко вынул диск из моих пальцев. Он покрутил его на свету, и на его губах появилась та самая, знакомая ухмылка, но на сей раз без насмешки — с холодным пониманием.

 — О, — произнёс он тихо, чтобы не слышал Ориан, ушедший вглубь двора, чтобы в одиночестве изучать карту. — Подарочек от твоей бывшей начальницы. Не письмо поддержки, а инструмент. Если нажать на центр… — Он слегка надавил пальцем, и диск на мгновение излучил мягкий, тёплый свет, тут же погасший. — …сигнал. Для своих. Значит, твоя Верховная не только знает, где ты. Она оставила здесь свою метку. На случай, если тебе понадобится… экстренный выход. Или подкрепление.

 Он положил диск мне обратно в ладонь, и его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг моих.

— Это не просто оберег, Лэйни. Это заявление. Что ты не одна. Даже здесь. Особенно здесь.

 В этот момент Ориан обернулся, его лицо озарила новая, мальчишеская надежда.

— Эй, Илэйн! Я тут подумал! А что, если она использует не тёмную, а какую-то другую магию? Может, мой браслет её не видит, потому что…

— Потому что пора заканчивать эту игру, солнечный зайчик, — мягко, но неумолимо перебил его Кайдэн. — Здешний информатор тебе отказал. Твои следы привлекли сюда лишнее внимание. А хозяйка, — он кивнул на меня, — только что получила намёк, что её покой куплен дорогой ценой и висит на волоске. Может, хватит бегать за призраками и пора начать защищать то, что есть?

 Ориан замер, его энтузиазм померк. Он посмотрел на свёрток в моих руках, на серьёзное лицо Кайдэна, потом на свою карту. И впервые в его глазах промелькнуло не просто разочарование, а сомнение. Не в своей миссии, а в том, что он вообще ищет в этом месте, среди этих людей.

 — Я… — он сглотнул. — Ладно. Может, вы правы. Сегодня не мой день.

 Он взял свою карту и медленно побрёл в таверну, оставив нас во дворе.

 Я сжимала в руке серебряный диск. Он был холодным, но в этой прохладе чувствовалась сила. Сила прикрытия. Сила долга. Сила того, что даже изгнанная и скрывающаяся, я всё ещё была частью чего-то большего.

 — Ну что, — Кайдэн склонил голову набок. — Чувствуешь себя как пешка на доске могущественных покровителей?

— Чувствую себя как… точка на карте, которую кто-то обвёл кружком, — ответила я честно. — Со словами «Не трогать. Своя».

 Он рассмеялся — тихо, беззвучно.

— Что ж, кружок – это уже больше, чем у большинства. Теперь вопрос: что ты будешь делать, когда те, кому велено «не трогать», всё-таки решатся? Будешь звать на помощь издалека? Или покажешь им, почему эту точку и вправду стоило обвести?

 Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл вслед за Орианом, оставив меня наедине с оберегом, подарком Верховной, и тяжёлым, новым знанием.

 Война изменила масштаб. Это была уже не просто моя личная битва за выживание, а часть большой, тихой игры. И моя таверна, мой неуклюжий, шумный, пахнущий пирогами дом, только что стала одной из фигур на этой доске.