Хулиганка для нага

Воздух. Он всегда здесь особенный. Густой, как бульон, и пахнет на три слоя, которые я различаю кожей, горлом, нёбом.

Первый слой, тот, что тяжело стелется внизу, от партера и оркестровой ямы — это запах зрителей. Сладковатый, приторный дуэт попкорна и сахарной ваты. Запах праздника, который тебе не принадлежит. 
Второй слой висит на уровне манежа, где я разминаюсь перед выходом. Горьковатая пыль старых матов, въевшийся в бархат занавесок грим, чужая потная униформа. Запах рабочей рутины, пота и крафтового клея для блёсток.
А вот здесь, наверху, на этой крошечной площадке под самым куполом — третий слой. Мой. Чистый, острый холод высоты. Он пахнет обезжиренным металлом трапеции, налётом старой смазки на тросах и ледяной пустотой, в которую сейчас придётся шагнуть.
Этим воздухом я живу с того самого дня, когда поняла, что качели на детской площадке — это скучно, а вот оторваться от земли по-настоящему — нет. Он обжигает лёгкие, бьёт в голову. Он — причина и следствие. В нём рождается и восторг полёта, и тот самый чистый, знакомый до дрожи адреналин. Без него нет свободы. Без него — нет меня. 
Если бы мне платили по рублю за каждый раз, когда я вот так вишу над пропастью, я бы давно купила этот цирк и перепрофилировала его в аквапарк. Меньше травм, больше веселья. Но нет. Я всё ещё здесь.
Мия, акробатка высшей категории и главный поставщик адреналина для толпы, пахнущей попкорном. Моя суперсила — не бояться высоты. Моя ахиллесова пята — отчаянно бояться скуки. А тут, наверху, скучно не бывает. Только страшно. Но это почти одно и то же.
А в такт этому страху, уступая ему в громкости, но не в настойчивости, глухо бьётся снизу грохот марша. Он уже не мелодия. Он пульс, тяжёлый и ритмичный, словно удары по натянутой коже барабана. Пульс той самой тёмной, дышащей массы, что колышется внизу: смутные силуэты лиц, синие вспышки экранов, случайные блики на биноклях, ловящих каждый мой шаг. Океан, который я должна заставить ахнуть. Или в котором могу утонуть. Для них — экшн. Для меня — высшая математика из плоти и гравитации.
Пальцы в бинтах, мои верные, вечно ноющие компаньоны, мертвой хваткой впиваются в холодный, залитый чужим и своим потом металл трапеции. Это моя пуповина. Единственная нить, связывающая с миром твёрдых поверхностей и адекватных людей.
Мои ярко-розовые волосы, собранные в тугой, неумолимый пучок, наверное, смотрятся отсюда последним криком моды перед лицом вечности. Последний акцент безумия перед тем, как превратиться в чистую, аэродинамическую форму. 

— И… летим! — доносится снизу голос Сергея, моего ловера. 
Не крик, а рёв, прорвавшийся сквозь собственный шум крови в моих ушах. Это не слово. Это спусковой крючок. Мозг глохнет. Мысли сливаются. Остаётся только тело. Выдрессированное, вымуштрованное, идеальная машина, и этот кусок железа в руках, который сейчас станет центром вселенной.

Толчок. Не от доски, от самой реальности. Я отталкиваюсь от всего знакомого: от законов физики, которые должны меня беречь, от платформы под ногами, от самой себя. На мгновение, пока дерево уплывает из-под ног, в голове проносится картинка: папины руки, подбрасывающие меня, семилетнюю, к потолку нашей хрущёвки. «Лети, дочка!» И мамин испуганный голос с кухни: «Не роняй!». Я тогда не думала, что их страхи станут моей профессией, а крики мамы заменятся рёвом толпы.
Ветер не свистит, он взвывает, ввинчиваясь в уши ледяным, безжалостным сверлом. Он выжимает слёзы, которые тут же срывает и уносит прочь.

Первый вольт — мир кувыркается. Арена плывет у меня над головой расплывчатым световым пятном, лица внизу превращаются в бледные, безликие лепестки. Живот, выточенный годами голода и бесконечных повторений, сжимается в тугой пружинный комок — раз! — и резко выталкивает тело дальше, выше, к следующей точке опоры. Всё идёт чётко. 

Ещё один вольт — уже на чистой мышечной памяти, на автопилоте. Тело само знает этот танец. Кости считают доли секунды, сухожилия поют от натяжения. Мысли, страхи, сомнения, всё отлетело куда-то далеко, осталась только эта идеальная геометрия падения, выверенная до миллиметра. И две сильные, руки внизу, которые должны появиться сейчас, вот-вот, я уже чувствую их тепло кожей предплечий…

И в этот миг крайний луч прожектора — дрогнул.

Нет. Не дрогнул.

Разорвался.

Ослепительно-белый сгусток света, тот самый, что отсвечивал в моих потных ладонях, треснул с тихим, сочным хрустом, будто ломалась кость самого пространства. 
И я упала. Но не в руки. А в воду. Холодную, плотную, чужую воду.

Удар о поверхность, оглушающий, неожиданный, неправильный. Вместо жёсткой хватки, жидкая бесформенность. Вместо знакомых криков арены, глухой булькающий гул. Вода хлещет в нос, в рот, заливает глаза. Холод, острый и цепкий, впился в кожу, мгновенно промочил купальник, ворвался в уши, нос, под стянутые бинты на ладонях. Я инстинктивно втягиваю воздух и вместо воздуха глотаю горьковатую жидкость.

Что за чёрт?!
Мозг, переключённый в режим идеального трюка, на долю секунды зависает с синим экраном. ОШИБКА 404: РУКИ ЛОВЕРА НЕ НАЙДЕНЫ. Никакой воды в техкарте не значится! Под куполом нет бассейна! Я должна быть в сетке или в руках Сергея, а не в предбаннике какого-то неизвестного спа! Режиссёр совсем охренел? Это новый номер? «Акробатка и таинственный океан»? Без предупреждения? Зрители в восторге, наверное. Только я не в восторге. Я тону.
Мысль кристально ясная, как эта проклятая вода. Инстинкт самосохранения, отбросив все шутки, бьёт тревогу. Я дёргаюсь, пытаюсь выплыть, оттолкнуться ото дна. Но дна нет. Только бесконечная, тёмная лазурь вокруг. И тишина. Та самая, что была в нижней точке вольта, но теперь, мёртвая, водная, давящая.
В ушах звенит нарастающий, высокий звук — собственная кровь, сдавливаемая глубиной. Лёгкие, привыкшие к разреженному воздуху высоты, теперь горят огнём, требуя вдоха, который утопит их окончательно. 
«Так вот как оно — захлебнуться», — мелькает мысль, удивительно спокойная.
В глазах темнеет. Не от потери сознания, от воды и отчаяния. Последние пузыри воздуха вырываются из губ и устремляются куда-то вверх, к свету, который уже кажется таким далёким, будто его и не было. 
«Ладно, хоть грим, надеюсь, водостойкий... Мама будет в ярости, если меня найдут в размазанной подводке»,  — абсурдная, истерическая мысль проносится, как спазм.

Запах. Он становится сильнее. Не только озон. Теперь это привкус на языке — медный, как кровь, и землистый, как гробовая почва. Или мне это уже мерещится?
«Значит, так всё и кончается. Не на манеже под аплодисменты, не в больнице от старости, а в каком-то дурацком бассейне-призраке, которого не должно существовать. Провалилась с трюком. В прямом и переносном смысле. Рецензии будут ужасные.»

И именно в этот миг, когда тело уже готово предательски вдохнуть ледяную жидкость, а сознание растворяется в зелёном мраке, я чувствую тепло. Не внешнее — внутреннее, разливающееся от виска. Тупую, нарастающую боль. А, точно. Головой. Я же ударилась, падая. Значит, это галлюцинация. Предсмертный бред. Сейчас приснится тоннель со светом, бабушка и кот Мурзик...

Но это тепло стало осязаемым. Скользящим, обволакивающим, живым. Оно снаружи. И оно движется.

«Серёжа? — лихорадочно проносится в остатках сознания. — Опоздал, кретин…»
Это не верёвка. Не щупальце. Что-то... мускулистое. Гладкое. Гибкое. Змея? В бассейне? Ну конечно, галлюцинация. Самая идиотская галлюцинация на свете...

Оно обвивает мою талию стальным, но не грубым кольцом, выдавливая из лёгких последний пузырь воздуха с таким бесцеремонным мастерством, будто делало это тысячу раз. И резко, безо всяких прелюдий, выдёргивает из зелёного мрака — вверх, к свету, к звуку, к жизни, которой я уже мысленно махнула рукой.
Воздух ворвался в лёгкие не спасительной волной, а словно кто-то вогнал мне между рёбер ледяную кувалду. Резкий вдох обернулся приступом кашля, грубого и рвущего горло. Я выплёвывала горькую, чуждую на вкус воду, а мир вокруг плыл в белых бликах и гуле, стянув виски стальными обручами боли.

«Голова... Я же ею... об воду? Или Серёжа не поймал, и я об пол?» 
Мысли плыли, как масляные пятна по воде. Или как я сама — беспомощно, без направления, без дна под ногами. Я пыталась открыть глаза, но веки были свинцовые, неподъёмные. 
«Скорая. Должна быть скорая. Или хотя бы администратор с бутылкой воды и фельдшерским взглядом...»
Сначала пришёл звук. Вернее, его полное, оглушающее отсутствие. Тишина. Не цирковая, не звенящая после аплодисментов. Гробовая. Та, что выстилает уши ватой и бьёт по барабанным перепонкам изнутри.
Потом запах. Он просочился сквозь кашель и вкус воды. Не грима, пота и сладкой цирковой пыли. Что-то чужое, древнее и тяжёлое. Сырой камень, воск ладана, прожигающий ноздри озон после бури. 
«Где я? В каком-то... холле? Музее?»
Я всё-таки открыла глаза. Свет резанул, заставив щуриться. Над собой я увидела не купол цирка, не знакомые балки и тросы, и не лицо перепуганного Сергея, а свод из тёмного, почти чёрного лазурита, и в его глубине мерцали, переливаясь, светящиеся узоры. А ещё лицо. Незнакомое лицо.
Оно было слишком прекрасным, чтобы быть человеческим. И слишком странным. Белые, как первый иней, волосы падали идеальной чёлкой на лоб. Из-под неё на меня смотрели голубые глаза  с вертикальными зрачками. Зрачки были расширены, почти круглые. 
«Сотрясение. Галлюцинация, — торжественно, с обречённостью, объявил мой перегруженный мозг. — Красивая, фэнтезийная, с идеальной чёлкой. Зачёт. Теперь можно и в обморок.»
Лицо склонилось ближе. Я почувствовала его дыхание на своей коже прежде, чем осознала сам факт. Оно было прохладным, почти холодным. И пахло... не мятой, нет. Мятой пахнут жвачки и зубная паста. Это был запах холодного металла, озона и чего-то неизвестного, древесного и горького. 

«Нашатырь, что ли?» — мелькнуло где-то на самом дне сознания, последний островок привычного мира.

Взгляд скользил по моему лицу, как сканер: задержался на круглых зрачках, на каплях воды на ресницах, на мокрых розовых волосах, выбившихся из тугого пучка и прилипших ко лбу и скулам.
Потом его пальцы — длинные, изящные, с бледной, почти прозрачной кожей и чуть заострёнными ногтями прикоснулись к моей щеке. Я замерла. Полный, животный ступор. Кролик перед удавом. Ирония судьбы заключалась в том, что метафора в тот миг перестала быть метафорой.

Прикосновение было ледяным. Не прохладным, а именно ледяным, как прикосновение мрамора в подвале. Я дёрнулась, мышечный спазм против неожиданности.

— Эй, холодно! — выдохнула я сиплым, чужим, разбитым голосом.

Но «галлюцинация» не отвечала. Она меня изучала. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул ниже, к моим плечам, обтянутым мокрым, блестящим от воды материалом купальника, и... дальше, к линии талии, к бёдрам, к...
Его брови, тонкие и светлые, чуть приподнялись. Он медленно, с заторможенностью сна перевёл взгляд с моей талии на ноги. На его безупречном лице застыло выражение чистого, незамутнённого когнитивного диссонанса. Как если бы физик увидел, как закон всемирного тяготения внезапно отменился.

— Два... отдельных стержня? Для опоры? — прошептал он с благоговейным ужасом,  — Но они... гнутся. Слишком много сочленений. Как это... удерживает равновесие?
«Стержни? — пронеслось у меня в голове, застрявшей между паникой и истерикой. — Да это ноги, кретин! НОГИ!»
Его рука, до этого касавшаяся лишь моей шеи и лица, потянулась вниз. Ледяные пальцы обхватили мою лодыжку. Я ахнула — не от боли, а от шока. Это было невыносимо интимно, унизительно и абсолютно нечеловечно. Его прикосновение было не любопытствующим, а препарирующим.
— Отпусти! — взвизгнула я, дергая ногой в его хватке.

Но он не отпустил. Его пальцы лишь сильнее сомкнулись, удерживая меня с невозмутимой, пугающей силой, против которой мои рывки были смешны. Он поднял мою ногу, будто осматривал диковинный артефакт на аукционе. Повертел, оценил, потрогал. Мне оставалось только лежать на холодном камне и чувствовать себя самой нелепой, разобранной на части куклой в мире. Его большой палец надавил на подошву, чуть ниже пальцев ног. 
— Свод. Гибкий, пружинящий, — бормотал он сам себе, и в его голосе звучал азарт первооткрывателя. — Механизм для амортизации удара при... прыжке? Ходьбе?
Его вторая рука потянулась к моим пальцам ног. Он взял мой большой палец, аккуратно, с почти нежным любопытством, будто это был хрупкий экспонат из стекла, и отогнул его вверх, к голени. В его глазах вспыхнуло что-то вроде восхищения.

— Диапазон движения... поразителен.
Всё это уложилось в несколько ударов сердца. Для него — вспышка научного экстаза. Для меня — растянувшаяся в вечность агония унижения, страха и нарастающей ярости. Сознание, перегруженное до предела, отбросило логику, приличия и даже инстинкт самосохранения. Остался только первобытный рефлекс. Рефлекс загнанного в угол зверя., который кричал: 
Бей!

— Я сказала, ОТПУСТИ! — это уже был не крик, а хриплый, сорванный рёв, рождённый где-то в глубине диафрагмы. 
Мой мозг, предатель, в последнюю секунду услужливо подсунул картинку: обложка той самой книги про попаданку-боксёршу Юлю, которая всем раздавала хуки.
«Спасибо, — подумала я. — Сейчас самое время вспоминать книжки».
Мысль обрубило.
А потом инстинкт перехватил управление. Я не боксер, я гимнастка. И лягнула.
Удар пришёлся с сочным, костистым, до ужаса удовлетворяющим звуком. Пятка моей стопы, жёсткая от года тренировок, встретилась с его высокомерной, безупречно очерченной скулой.

Что-то хрустнуло. Надеюсь, не моя нога.
Он не издал ни звука. Вообще. Ни крика, ни стона. Лишь короткий, резкий, шипящий,  выдох вырвался из его сомкнутых губ, и в нём было куда больше изумления, чем боли. Его голова резко дёрнулась в сторону от силы удара. И из тонкой, безупречно прямой ноздри выступила капля. Не красной крови. Чего-то тёмного, густого, почти чёрного в холодном свете залов. 

Голубые глаза с вертикальными зрачками расширились до абсолютно круглых, по-человечески шокированных. И в этой синей бездне, на миг лишённой всякого величия, промелькнула целая буря: первобытная ярость, оскорблённое недоумение и самое страшное, дикий, ненасытный, почти восторженный интерес.
Его пальцы разжались. Потеряв и точку опоры, и остатки равновесия в этом отчаянном рывке, я грузно и нелепо свалилась с мраморного бортика обратно в изумрудную воду бассейна.

Всплеск. Холод. Мрак.

На секунду мир снова схлопнулся в тишину и мрак. Выплюнув последний пузырь воздуха, я в панике рванулась к поверхности. Отчаянно заработала руками и ногами, особенно той самой ногой, которая только что отметила этого странного типа по морде, и на этот раз вынырнула сама, цепкими, дрожащими пальцами впиваясь в шершавый мраморный край.
Я откашлялась, давясь и вытирая лицо, и подняла взгляд.

И вот тогда я увидела это. Целиком. Не обрывки, не намёк, не деталь. Всё.

Он стоял, слегка согнувшись, прижимая ладонь к своей теперь уже не безупречной скуле. А ниже... Ниже пояса не было тела. Не было ног. Было другое. Огромный, мощный, покрытый переливающейся в свете чешуёй цвета белого золота и тёплого мёда змеиный хвост. Он бил по гладкому мрамору пола с глухим, гневным стуком, как разъярённый бич, оставляя длинные мокрые полосы. От талии и до самого пола, изгибаясь тяжёлой, мускулистой дугой, живой и пугающей. Никаких намёков на ноги. Никакого «костюма». Никаких спецэффектов.
Все мои жалкие, отчаянные теории про галлюцинации, про сотрясение мозга — рухнули. Вместе с остатками здравого смысла, понимания мира и законов физики. Передо мной стояло чудовище. Изумительное, с лицом холодного ангела и белыми, как смерть, волосами. Но чудовище.....

«Ляяя... — беззвучно выдохнуло сознание. — Ну конечно. Кого боялась с детства? Змей. В кого и вляпалась? В царя-змея. Идеальная гимнастика, Мия. Сальто прямо в серпентарий».

И вдруг это чудовище.... выпрямилось во весь свой неестественный, внушающий трепет рост. Убрало руку от лица. На бледной коже теперь красовалось пятно, а из ноздри по-прежнему сочилась та самая тёмная, почти чёрная жидкость. Оно не вытерло её тканью или рукой, лишь медленно, с почти непристойной точностью, провело языком по верхней губе, смазав чёрную каплю. Жест был на редкость животным, инстинктивным, лишённым всякого намёка на человеческую культуру. И от этого в тысячу раз более пугающим.

Его вертикальные зрачки, только что круглые от шока, снова сузились в опасные, холодные щёлочки.
— Любопытно, — прошипел он. Его бархатный голос, прежде нейтральный, был теперь наполнен тихим, звенящим холодом и острыми, как бритва, осколками чего-то хищного. — Очень... любопытно.

 В его вертикальных зрачках не было ни капли человеческой ярости. Только гибельная, леденящая душу заинтересованность. Как будто я не ударила его, а нажала самую увлекательную кнопку на пульте управления, и теперь он ждал, какой же смешной, писклявый звук издаст эта заводная игрушка.

А у меня в голове стучало только одно, простое и ясное, как удар собственного сердца: «КАКОГО ХРЕНА. Какого хрена я тут торчу. Надо тикать. Сейчас. Сейчас же». Сердце, кстати, колотилось где-то в районе горла, вытеснив оттуда здравый смысл.

Это не было решением. Это был закон природы. Если перед тобой стоит нечто прекрасное, странное и явно недружелюбное — ты бежишь. Даже если это галлюцинация. Даже если это предсмертный бред. Даже если я в коме — я хочу видеть котиков, ангелов и свет в тоннеле! Пушистых, крылатых, сияющих. Стандартный набор души, покидающей бренное тело. А не голубоглазого змея с учёной степенью и кровоподтёком, который смотрит на меня, как на нерешённое, но чертовски занимательное уравнение.

 ... И я поплыла. Не к нему. От него. Инстинкт диктовал одно: создать дистанцию. Любую.
«Ну что, Васильева, — прошипела я себе под нос, работая руками в резком, паническом кроле, который больше походил на конвульсию ракообразного. — Отрабатывай все те бесплатные заплывы в школьном бассейне, куда тебя гоняла физручка. Личный рекорд — двадцать пять метров за шестнадцать секунд, поставленный назло тренерше Марине Ивановне, которая орала «Васильева, вы плывёте, как тонущая белка!». Если этот змеевидный красавец плавает хоть на секунду хуже белки, то есть меня, то у меня есть шанс».
Вода, густая и изумрудная, плохо поддавалась. Она была тяжёлой, словно жидкий нефрит, и холодной не как бассейновая прохлада, а как глубинное дыхание пещеры, обжигающее лёгкие. Каждый гребок давался с усилием, будто я продиралась сквозь студенистый, упругий гель. В ней не чувствовалось привычной плавучести, было ощущение, что она вот-вот схватится и застынет, как янтарь, и я останусь навеки в этой прозрачной гробнице с глупым выражением лица и растрёпанными розовыми волосами. Дыхание, отточенное на пике купола, теперь рвалось и булькало, как у выброшенной на берег рыбы. 
«Дыши, дура, дыши! — стучало в висках. — Как на вольтижке — когда тебя подбрасывают в воздух, чтобы сделать тройное сальто, а потом ловят. Только здесь страховка — твой собственный вопль в голове, застрявший, как кость в горле».
Но на тренировке не было этой адской тяжести, будто на тебя упала вся страховочная сетка разом, да ещё и намокла. Опутала, обвила, впилась влажными, грубыми ячейками в кожу. Мышцы, привыкшие к полёту, горели от непривычной нагрузки, каждая связка кричала о предательстве. «Мы для красоты и грации, а не для этого мокрого безумия!»
Я доплыла до дальнего края, ухватилась за шершавый мрамор и изо всех сил попыталась выпрыгнуть. Руки дрожали, пресс судорожно сжался, пытаясь вытолкнуть тело вверх.
 «Гоп!» — мысленно скомандовала я своим ногам, привыкшим к толчку от трапеции. Ноги, мокрые и предательски скользкие, ответили: «Ага, щас, сама вылезай, мы в отпуске» — и заскользили по гладкому бортику, не оставив на поверхности ничего, кроме жалких, мокрых следов, которые тут же исчезли. Я шлёпнулась обратно в воду, глупо и беспомощно. В горле встал ком от ярости и отчаяния. Казалось, даже гравитация здесь другая — злая, прилипчивая, липкая.

Обернулась, откидывая мокрые розовые пряди со лба.
Змеюка даже не сдвинулся с места. Стоял там же, в той же позе небрежной грации, лишь слегка склонив голову. На его безупречном лице не было ни гнева, ни досады,  лишь чистейшее, ненасытное аналитическое любопытство. Его хвост, массивный и переливающийся, лежал неподвижно, но самый кончик — тонкий и выразительный, как палец дирижёра, мерно покачивался из стороны в сторону, отсчитывая ритм моего позора. Такт. Пауза. Мой стук сердца. Ещё такт. Боже, да он дирижирует моей паникой.

Мозг, отчаянно цепляясь за остатки здравомыслия, подкинул новую, абсурдную теорию. «Если это всё-таки мой бред после падения... может, я могу им управлять? Типа, я же тут главный шизофреник? Эй, ты! Красивый змеевидный кошмар! А ну быстро спать! Исчезни! Превратись в котика! Ну или хотя бы в упитанного ужа с добрыми глазами!»

Я зажмурилась на долю секунды. Открыла.

Он не исчез. Не превратился. Его вертикальные зрачки лишь ещё больше сузились, словно ловили фокус на интереснейшем экземпляре — на мне. Точнее на моём идиотском выражении лица, на котором, наверное, читалась вся эта дурацкая, беззвучная молитва про котиков. Молитва, потерявшаяся где-то между рёбрами, так и не долетевшая до небес.

«Всё. Хватит. Пора просыпаться. Просыпаться и ТИКАТЬ!»
Мой взгляд, острый и отчаянный, наконец зацепился за низкую каменную скамью у стены, вырезанную в форме волны. За кусок твёрдого, реального мира, который не собирался превращаться в змею или кота. А за ней — тёмный арочный проем, теряющийся в тенях. Не дверь. Выход. Или хотя бы иллюзия. Но даже иллюзия сейчас была твёрже и реальнее, чем эта вся кошмарная ящеричная реальность.
Адреналин, горький и до боли знакомый, снова хлестнул по жилам. Не волной, а ударом тока, выпрямившим позвоночник и прошившим мозг белой, жгучей ясностью. Циркач — всегда атлет. Атлет в панике — беда вселенной. И этой вселенной пришёл писец. С розовыми волосами и скользкими ногами.
Раздумывать было смерти подобно. Я оттолкнулась от борта, сделала два скользящих, почти балетных шага по мокрому кафелю (спасибо, хореография!), и мир сузился до плоскости пола, точки опоры и цели. Всё как в хорошем номере. И — прыжок! Запрыгнула на скамью, чтобы одним слитным движением рвануть к арке. Мышцы вспомнили радость толчка, короткого полёта, победы над земным притяжением. На миг я снова была собой. Той, что летает.

«Бабах! Приём с возвышения! Десять баллов из десяти у любого уважающего себя судьи, если не считать, что подошвы скользят, как по маслу, а судья — змеехвостый гигант с учёной степенью по анатомии паникёров!»
Это был красивый, отчаянный, абсолютно профессиональный прыжок. Тот самый миг, когда ты перестаёшь быть телом и становишься чистой, выверенной траекторией. Когда мышцы помнят то, что мозг уже забыл — как падать, чтобы не разбиться. Как лететь, чтобы не упасть. И он же стал моей роковой ошибкой. Потому что с высоты скамьи я на долю секунды зависла в воздухе, идеальная, неподвижная мишень. И именно в этот миг что-то длинное, молниеносное и невероятно сильное обвило мою талию. 
Я повисла в воздухе, беспомощно болтая ногами. Они ещё дёргались, искали опору, отказывались верить, что полёт окончен. Воздух свистел в ушах, но это был уже не ветер свободы, а пустой, унизительный звук пойманной мухи, которая всё ещё надеется, что стекло однажды исчезнет. Его хвост. Он тащил меня обратно, через всю гладь бассейна, без усилия, с мягким шипящим звуком, похожим на смех. На смех существа, которое никогда не смеялось, но хорошо изучило анатомию чужого унижения. Шершавая, прохладная чешуя впивалась в мокрую кожу моего бока, под тонким слоем купальника. Каждое мелкое движение его мускулов передавалось мне, как тихий, насмешливый телеграф: «Сиди. Не дёргайся. Ты — добыча». 
«Так, Мия. Тебя только что поймали на удочку, и ты даже не успела подумать про каламбур про «хвост судьбы». Позор. Снимают полбалла за остроумие в экстремальной ситуации. И два балла за самонадеянность. И десять — за тупость. В общем, ты в глубоком минусе, подруга.»
И вдруг его хватка изменилась. Хвост скользнул выше, обвил меня чуть ниже груди, приподнял… и плавно, неотвратимо перевернул.
Мир опрокинулся с болезненной чёткостью. Не плавно, как в замедленной съёмке, а резко, рвано, без предупреждения. Гравитация, эта стерва, тут же схватила всю кровь и рванула её к голове. Вкус металла на языке. Звон в ушах. Чувство, что сейчас из глаз пойдёт не просто слезы, а чистое, неподдельное отчаяние. В висках застучали два маленьких, яростных молоточка. 
«Это мы, — стучали они. — Твои последние нервные клетки. Мы ещё держимся. Но вообще-то у нас обеденный перерыв, так что поторопись». 
Я висела вниз головой. Мои мокрые розовые волосы свисали к полу, как бахрома дешёвой, но очень драматичной люстры. 
Его же лицо оказалось прямо перед моим, но тоже перевёрнутым. Я смотрела на него снизу вверх — нет, сверху вниз — нет, чёрт, я вообще перестала понимать, где верх, а где низ в этой гребаной реальности. Он был так близко, что я видела тончайшие чешуйки-блики на его коже у висков. Они переливались утренним инеем, первым льдом на лужах, дыханием зимы, которая пришла и забыла уйти. И эти проклятые вертикальные зрачки, в которых теперь плясали отражения моей перевёрнутой, искажённой рожи. Я смотрела на себя его глазами. И себе не понравилась. Слишком испуганная. Слишком живая. Слишком… 
«Супер. Теперь он изучает мои носовые пазухи. И, кажется, с научным интересом заглядывает в декольте. Всё, карьера стриптизёрши в гареме царя-змей началась. Мама, ты счастлива? Говорила же — найду я стабильную работу в сфере развлечений».

— Структурно нестабильная конструкция, — произнёс он своим бархатно-шипящим голосом, не отводя пронзительного взгляда. — Центр тяжести смещён к верхней части туловища. Падение головой вниз — статистически наиболее вероятный исход при потере равновесия. Как ваш вид вообще дожил до создания цивилизации?

Я попыталась что-то выкрикнуть, но вся кровь прилила к голове, давя на глаза. Получилось лишь хриплое, беспомощное: «Пусти… чокнутый…»
— Чокнутый, — повторил он, смакуя слово, как дегустатор редкое вино. — Производное от «чок»? Удар? Смещение? Очевидно, оскорбление. Эмоциональная, нерациональная реакция. Любопытно.

— А тебя не учили, что знакомство начинают с имени, а не с лекции по анатомии? — просипела я, чувствуя, как от виска к виску пульсирует боль. — И вообще, вежливые люди сначала ставят собеседника на ноги. Ну… или на то, что у вас там вместо ног.
Он замер. Впервые за всё это время. Мгновение, когда мир задерживает дыхание, чтобы посмотреть, что будет дальше. Не просто остановился, а будто завис между ударами сердца. Его вертикальные зрачки дрогнули, расширяясь ровно на долю миллиметра. 
— Имя, — произнёс он медленно,  — Ты требуешь… имя.
— Не требую. Прошу. — я попыталась пожать плечами в позе летучей мыши и чуть не провернулась вокруг своей оси. — Есть разница. Требуют дань и налоги. А имя просят. Ну, знаешь, чтобы знать, кого посылать, если что-то пойдёт не так. А что, у вас тут безымянный режим? По номерам общаетесь? — в моём голосе прорезалась знакомая, едкая нотка. Та, что всегда вылезала наружу, когда страх перегревался и превращался в наглость. — Тогда я первая. Мия. Циркачка, воздушная гимнастка, в данный момент,  висящая вниз головой и очень, очень недовольная. Недовольная — это медицинский термин, кстати. Означает: «если ты меня сейчас не поставишь нормально, я, возможно, сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем».
Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. Так смотрят на трещину в любимой вазе, которую считали неубиваемой. С ужасом, с восхищением, с тихой, безнадёжной радостью: «Она всё-таки живая. Она может разбиться».
А потом его губы, бледные, тонкие, безупречные, чуть дрогнули в углах. Не улыбка. Нет. Слишком мелко, слишком глубоко, слишком похоже на судорогу забытого чувства. Мышечная память того, что не использовалось столетиями. 

— Сайхан, — произнёс он. — Император. И ты…
Он сделал паузу. Такую, от которой у меня внутри что-то ёкнуло и покатилось вниз по перевёрнутому позвоночнику, застревая в рёбрах, царапая позвонки, падая в живот холодным, тяжёлым комком предчувствия.

— …первая, кто попросил меня назвать своё имя за последние триста лет.
Я смотрела в его перевёрнутое лицо, и в голове стучала одна-единственная, дурацкая, но отчего-то очень чёткая мысль:

«Триста лет. Триста гребаных лет никто не спрашивал его имя. Он что, тут как комнатный цветок стоял? Поливают, подрезают, но по имени не называют?»
— Триста лет? — выдохнула я, чувствуя, как кровь тяжело пульсирует в висках. — Серьёзно? А как же... ну, не знаю... «Эй, ты», «Ваше чешуйчатоство», «Повелитель клубков»? Вариантов же масса! Никто не догадался спросить, как тебя там, по-простому?

Его вертикальные зрачки дрогнули. Расширились. Сузились. Снова расширились. Как будто я ткнула пальцем в оголённый нерв, и теперь он не знал, то ли отдёрнуться, то ли напасть. Или лизнуть в ответ, чисто для науки.

— Повелитель клубков, — повторил он медленно, смакуя каждое слово, словно пробовал незнакомую еду. — Любопытный эпитет. Не встречал ранее.

— Ну, я вообще мастер эпитетов, — буркнула я, пытаясь хоть как-то стабилизировать своё положение. — Особенно когда вишу вниз головой в руках у мужика с хвостом. Тут такое в голову лезет… ты бы знал. 

Он молчал. И смотрел. И в этом молчании было что-то новое. Не холодное сканирование, а… растерянность? Смесь? Как у ребёнка, которому показали новую игрушку, но инструкцию не дали.
Его взгляд больше не препарировал — он читал. Медленно, слово за словом, черта за чертой.  Глаза — круглые, без вертикали, без намёка на его природу. Зрачок не шевелится — значит, не видят в темноте. Уязвимы. Брови — одна сейчас выгнулась, и он проследил это движение, как следят за редким оптическим эффектом. Губы — задержался на них чуть дольше, и от этого взгляда мне захотелось их облизать, но я сдержалась.
«Всё, змей поплыл. Триста лет никто не называл его мужиком, и тут я, со своим длинным языком и отсутствием инстинкта самосохранения. Сейчас у него крыша поедет и искры из хвоста посыплются. Хотя… из чего у них там крыша? Из чешуи? Ну значит, чешуя поедет. Тоже зрелище».

— Мужик с хвостом, — повторил он, и вдруг уголок его губ дрогнул. — Любопытная классификация. Обычно меня называют «ваше величество» или «повелитель». Твой вариант... свежее.
Он не закончил фразу. Вместо этого сделал то, от чего у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Приблизился.

Медленно. Плавно. Как змея, которая не торопится, потому что знает — добыча никуда не денется. Его лицо оказалось в опасной близости от моего, настолько близко, что я перестала видеть что-либо, кроме его глаз. Этих проклятых голубых бездн с вертикальными зрачками. 
Я перестала дышать. Нет, серьёзно — лёгкие просто взяли и объявили забастовку. Воздух кончился, а вдохнуть я не могла, потому что между нами не осталось расстояния. Только его дыхание — холодное, с привкусом озона и той самой древней, сладковатой пылью, касалось моих губ.

«Что он делает? — панически заметалось в голове. — Что он, чёрт возьми, ДЕЛАЕТ?»
Его хвост — эта живая, мускулистая удавка, чуть сжался на моей талии. Напоминание. Я в его власти. Полностью. Абсолютно. Где-то в груди бешено колотилось сердце. Я чувствовала каждый его удар — в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые судорожно вцепились в его плечи. (Когда я успела? В какой момент мои руки перестали просто болтаться в воздухе и нашли опору? Предательницы.)

«Спокойно, Мия, — приказала я себе голосом, который внутри звучал как писк комара. — Это просто игра. Он проверяет границы. Не дёргайся. Не показывай слабость».

Но тело не слушалось. Оно замерло, как кролик перед удавом. 

— И да, — произнёс Сайхан, и его голос стал тише, но в этой тишине не было ни капли слабости, только обманчивая, вкрадчивая мягкость хищника перед броском. — Ты единственная, кто разговаривает со мной не шёпотом и не глядя в пол.

Его слова повисли в воздухе между нами. Интимные. Неожиданные. Как признание, которое он сделал не потому, что не выдержал, а потому что захотел. Потому что решил: я должна это знать.

И в этот самый момент, когда надо было проникнуться глубиной момента, осознать, какую честь мне оказывают, может, даже прослезиться от умиления. В моей голове заиграло. Громко, на всю мощность внутренних динамиков, с оркестром и струнными.

«ЕДИНСТВЕННАЯ МОЯ-Я-Я-Я-Я-Я-Я, С ВЕТРОМ ОБРУЧЕННАЯ-Я-Я-Я....,» — заливался Филипп Киркоров в моём черепе, блёстками осыпая только что построенный Сайханом момент чистой, хрупкой интимности.

Я мысленно зашипела на свой мозг: «Серьёзно?! СЕЙЧАС? Ты выбрал этот момент, чтобы устроить дискотеку девяностых?!» Но мозг только подкрутил громкость. «ЗАЧЕМ МНЕ ТЕПЕРЬ ЗАРЯЯЯЯ....» — вторил хор моих тайных психических отклонений. 
И тут до меня дошло. Я вишу вверх ногами. Уже хрен знает сколько времени. Вся кровь прилила к голове. К голове, в которой и так с логикой не всегда всё в порядке. А тут  полный прилив, почти цунами. Конечно, у меня там теперь вместо мыслей  музыкальные хиты конца девяностых! Это не я идиотка. Это гравитация. Гравитация — вот настоящая причина, почему я сейчас не соответствую моменту. 

Мысль меня успокоила. Ну, насколько вообще может успокоиться человек, висящий вниз головой в хвосте у змеи и слушающий Киркорова у себя в черепе. Я сглотнула. Горло пересохло, как в пустыне.
— Ну... — мой голос прозвучал хрипло, почти шепотом, — Если ты хотел привлечь моё внимание, мог бы просто свистнуть. Или спеть. Или там... хвостом по полу шлёпнуть. А то нависаешь, как потолок в хрущёвке...

«Или спеть, — эхом отозвалось в голове. — Господи, зачем я это сказала? Теперь он ещё подумает, что я предлагаю ему спеть. А если он согласится? Что, если у них тут поют? Что, если у него голос, как у Киркорова? Я не выживу. Я просто не выживу в мире, где змеи поют Филиппа». Но вслух я, конечно, ничего не добавила. 

Он моргнул.
Всего один раз. Медленно. Как сова, которая только что проснулась и не понимает, какой это год и кто эта розовая чудачка, несущая какую-то околесицу про хрущёвки и пение. 
Я буквально увидела, как в его голове проносится мысль: «Триста лет молчания, величия, абсолютной власти — и всё, чтобы в итоге стоять тут и слушать от инопланетного существа, которое висит вниз головой у меня в хвосте, предложение спеть? Что дальше? Танцевать? Хвостом шлёпнуть, как она выразилась?» 

На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул, но я готова была поклясться: где-то в глубине этих голубых бездн сейчас происходил тихий, благородный, трёхсотлетний когнитивный коллапс. И я — его непосредственная причина. 

— Ты не боишься, — произнёс негромко Сайхан, и это был не вопрос. Констатация факта с оттенком удивления. С лёгким, едва заметным, но всё же — уважением?

— Боюсь, — честно ответила я. — Очень. У меня внутри всё трясётся. Просто я... ну, знаешь, когда страшно, я начинаю болтать. Или лягаться. Это такой защитный механизм. В детстве меня водили к психологу, она сказала: сублимация через вербализацию. А я сказала — спасибо, док, я и так знала, что я болтушка.
— Сублимация? Защитный механизм, — повторил он, смакуя слова, будто пробовал редкое вино, растягивая удовольствие на языке. Кончик его хвоста лениво качнулся из стороны в сторону, скользя по мрамору с тихим, сухим шелестом, — Любопытно. У нас принято замирать или нападать. Болтовня как способ защиты... — он чуть склонил голову, и белая прядь волос скользнула по скуле, — ...Нестандартно. Ты полна сюрпризов.
— Я вообще нестандартная, — буркнула я. — Ты ещё не видел меня в хорошей форме. Там такое начинается... — я нервно хохотнула, и звук получился сдавленным, булькающим. — Цирк уехал, а клоуны остались. В прямом смысле.

Я осеклась, потому что поймала его взгляд. Он смотрел на меня как-то... иначе. Не как на задачу. Не как на экспонат под микроскопом. А так, будто я только что сказала что-то важное. Что-то, что он теперь будет прокручивать в голове, как дорогую заводную игрушку, пытаясь понять принцип её работы.

— И часто ты… нестандартна? — спросил он. Голос стал тише, в нём появилась та самая бархатная, обволакивающая интонация, от которой у нормальных девушек должны подкашиваться колени. У меня они и так подкашивались от перепада давления, так что эффект оказался смазанным, но где-то в животе всё равно предательски ёкнуло.

— Постоянно, — выдохнула я. — Это моя суперсила.

— Суперсила, — эхом отозвался Сайхан. На мгновение его взгляд ушёл в сторону, будто он заглянул внутрь себя, перебирая древние знания, как чётки. Хвост замер, превратившись в тяжёлую, неподвижную статую. Потом резкий, короткий кивок. — Что ж...

Он не закончил фразу. Вместо этого его хвост пришёл в движение — плавное, текучее, гипнотическое, как танец кобры под дудочку факира, и мягко, почти нежно, поставил меня на ноги. Я даже не поняла, как это произошло: одно кольцо разжалось, другое подхватило, перевернуло, опустило. Это было похоже на то, как вода огибает камень — без усилий, но с абсолютной, неоспоримой властью. На долю секунды мне показалось, что это движение было даже... бережным? Но я решила не обманываться. Змеи не умеют быть бережными. Они умеют только сжимать. Или ждать. А этот, кажется, умел и то, и другое виртуозно.
Колени дрогнули. Мир качнулся, поплыл мутными разводами, но не успел рухнуть, потому что его рука всё ещё была на моём плече, а хвост на талии — живой, пульсирующий мышечный корсет. Я стояла, утопая ступнями ног в холодном, шершавом мраморе, и чувствовала, как кровь медленно, тяжело отливает от головы, унося с собой остатки того дурацкого, пьяного куража, что держал меня вниз головой. Оставалась только я. Мокрая. Дрожащая крупной, противной дрожью. И он. Близко.

Слишком близко, чтобы я могла дышать. Слишком близко, чтобы не замечать, как его пальцы, прохладные и сухие, начинают медленное движение вниз по моему плечу, оставляя за собой дорожку из мурашек. А кончик хвоста, тонкий и гибкий, как отдельное живое существо, скользнул чуть выше по талии, к рёбрам, будто проверял, есть ли там пульс. Или просто искал тепло. Это было не больно. Это было... ни на что не похоже. Пугающе интимно. До мурашек, которые побежали уже не по коже, а где-то глубоко внутри, по самому позвоночнику.

Я вздрогнула от контраста: моя разогретая паникой и движением кожа, мокрая и горячая, встретилась с его ледяным прикосновением, и по телу побежали мурашки, не имеющие никакого отношения к холоду воды. Они были какие-то другие — сладкие, острые, запретные.

— Стоишь? — спросил Сайхан.

— Стою, — выдохнула я. — Кажется.

Он не убрал руку. Не убрал хвост. Просто стоял и смотрел сверху вниз, и я только сейчас, на твёрдой земле, поняла, насколько он огромный. Рядом с ним я чувствовала себя лилипуткой рядом с башней — маленькая, мокрая, розововолосая и совершенно беспомощная. От него пахло холодом, озоном и ещё чем-то древним, как сама земля. Этот запах заполнял лёгкие, вытесняя оттуда остатки здравого смысла.

— Тёплая, — прошептал он, и это слово прозвучало как заклинание,  — Очень тёплая.

— А ты... — мой голос сорвался на хрип, царапнул горло, — Ты как холодильник. У вас тут все такие?

Он чуть наклонил голову, обдумывая вопрос. Кончик хвоста качнулся, то ли в такт мыслям, то ли просто от любопытства. Это было завораживающе — наблюдать, как его тело живёт своей отдельной, но абсолютно синхронной жизнью.

— Нет, — ответил он наконец. — Только я. Это... особенность моей крови.
Я моргнула. Кровь. Точно. Чёрная, густая, холодная. Я видела, как она текла из его носа после моего удара — тяжёлая, как ртуть, капля, которая, кажется, прожигала воздух на своём пути.

— Кровь у тебя тоже... того, — ляпнула я,— Не красная.

— Верно, — кивнул он. — У нагов кровь тёмная. Чем сильнее магия, тем она темнее. У людей, насколько я знаю из легенд, кровь красная.

— Ну, легенды не врут, — я развела руками, демонстрируя себя целиком, и тут же пожалела об этом, жест получился слишком открытым, слишком доверчивым. — Красная кровь, круглые зрачки, отсутствие хвоста — полный комплект человека из ваших страшилок.

Он проследил за моим жестом, и в его глазах мелькнуло что-то... тёплое? Живое? Я не успела понять, взгляд снова стал прежним, изучающим, чуть сощуренным. 

— Ты знаешь, где ты? — спросил он наконец, возвращаясь к более насущным вопросам.
Я огляделась, пользуясь тем, что меня больше не держат вверх ногами. Бассейн с изумрудной водой, которая всё ещё мерно покачивалась после моего заплыва. Мраморные колонны, уходящие в темноту, такие огромные, что в их тени мог бы спрятаться целый цирковой шатёр. Лазуритовый свод с мерцающими узорами, похожими на карту незнакомых созвездий. Тишина, которая давит на уши, как подушка — ватная, плотная, абсолютная.

— Ну... — протянула я, — Если честно, я надеялась, что ты мне скажешь. Потому что пять минут назад я была в цирке, под куполом, готовилась делать тройное сальто, а теперь... — я дёрнула плечом, насколько позволял его хвост, и почувствовала, как чешуя царапнула по мокрому купальнику, — ...Теперь я в «Властелине колец», только бюджет явно больше, а сценарий кто-то потерял.

— Цирк, — эхом отозвался он. — Тройное сальто. «Властелин колец».

— Это всё слова, — кивнула я. — Но вообще-то я ждала ответа. Где я?
Он подался вперёд. Всего на полкорпуса, но этого хватило, чтобы воздух между нами стал плотнее, почти осязаемым, а сердце пропустило удар, сорвалось в пропасть и забилось где-то в горле. Хвост на талии чуть натянулся, подтаскивая меня за ним, и мне пришлось сделать шаг, чтобы не потерять равновесие. Потом хватка расслабилась, но расстояние между нами уже стало другим. Ближе. Опасно ближе. Я слышала его дыхание — ровное, тихое, холодное.

— Ты в Империи Нагов, — сказал он просто. — В моём дворце. В моём личном бассейне.

Я моргнула.

— В империи... кого?

— Нагов, — повторил он терпеливо, как учитель, объясняющий таблицу умножения туповатому ученику. — Змеелюдей. Мы — правящая раса этого мира. А ты...
Он замолчал. Подбирал слова. И от этой паузы у меня внутри похолодело сильнее, чем от его прикосновений. Холодок пробежал не по коже, а где-то внутри, по самым важным органам, сжимая их в тугой, болезненный комок.

— А я? — выдохнула я.

— А ты, — он склонил голову, и в его голосе проступило то самое благоговейное изумление, с которым он рассматривал мою стопу, — Ты — человек. Из легенд. Из мифов. Существо, которое не должно существовать в этой реальности.
— В смысле не должно? — я даже дёрнулась, насколько позволял хвост, и чуть не упала, потому что ноги всё ещё плохо слушались. — Я существую. Я вот тут, перед тобой. Мокрая, замёрзшая, с идиотским чувством юмора. Мы вообще-то пирамиды построили! Интернет! Телепузиков!

Он смотрел на меня с тем же выражением, с каким учёный смотрит на внезапно оживший экспонат — с благоговением, с ужасом, с ненасытным желанием понять.

— Я не знаю этих слов, — сказал он. — Но я знаю одно: ты — первая. И единственная. В этом мире больше нет людей. Только ты.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Воздух застревал в горле, не желая превращаться в слова. Из горла вырвался только сиплый, совершенно нечеловеческий звук — то ли всхлип, то ли сдавленный смех.

— Охренеть, — выдохнула я наконец.
И замерла, глядя в его голубые бездны с вертикальными зрачками. До меня медленно, тяжело, как та вода, из которой меня вытащили, доходил масштаб катастрофы. Она не просто накрывала меня с головой — она просачивалась в каждую клетку, пропитывала кости ледяным ужасом.

— Так я не попаданка, — выдохнула я. — Я экспонат.

— Ты — открытие, — поправил он. — Величайшее открытие тысячелетия.
«Величайшее открытие тысячелетия». Слова застряли в голове, как заноза. Я же всю жизнь хотела быть открытием. Только думала — в акробатике. Чемпионкой мира. Чтобы на обложках писали: «Мия Васильева — новый рекорд, новая высота». А теперь? Открытие для нагов. Не человек, а легенда, которую засунут в музей или под стекло. Ирония вышла на новый уровень. Выше, чем я когда-либо забиралась под куполом.

— Открытие, — повторила я вслух. Глухо, без выражения. Попробовала слово на вкус. Горькое. — Значит, я теперь открытие.

Он кивнул, не сводя с меня глаз.
Я хотела сказать что-то ещё. Про цирк. Про Серёжу, который, наверное, уже с ума сходит, не поймав меня. Про то, что мне домой надо, срочно, немедленно, сию секунду. Но слова застряли где-то в горле, смешались с водой, которую я наглоталась, и вместо этого я просто спросила:

— А можно мне хотя бы полотенце?
Сайхан моргнул. Второй раз за сегодня. Кажется, я его снова удивила. Его идеальное, холодное лицо на миг потеряло свою бесстрастность, став почти человеческим.

— Полотенце?
— Ну да, — я обхватила себя руками, пытаясь согреться, и поняла, что дрожу уже не от холода, а от нервного истощения. — Я мокрая, замёрзшая, стою перед императором змеелюдей в мокром купальнике, и мне только что сказали, что я — единственный человек в этом мире. Я имею право хотя бы вытереться, прежде чем начинать паниковать по-настоящему.

Кончик его хвоста, до этого мирно покачивавшийся в такт мыслям, замер на полу. Потом коротко дёрнулся, то ли удивление, то ли смех, который не нашёл выхода через губы.

— Полотенце, — произнёс он, и в этом слове мне послышалось что-то новое. То ли одобрение. То ли предвкушение. — Разумно. Пожалуй, с этого и начнём.
Он поднял руку и коротко щёлкнул пальцами. Резкий, сухой звук разнёсся под сводами, заметался эхом между колонн.
Я моргнула, и в следующее мгновение из тени за колонной бесшумно выскользнула фигура. Я даже не поняла, откуда он взялся — просто материализовался из воздуха, как фокусник, только без «оп-ля». Ещё один наг. Не такой, как Сайхан. Тоньше, изящнее, без этой подавляющей мощи — скорее тень, чем властелин. В длинном серебристом одеянии, с лицом, скрытым капюшоном, из-под которого доносилось только ровное, беззвучное дыхание. В руках он держал стопку мягкой, пушистой ткани.

— Для гостьи, — бросил Сайхан, даже не глядя на слугу.
Тот бесшумно приблизился, положил ткань на каменную скамью у стены. Я только сейчас заметила, что там, оказывается, скамья есть — длинная, из такого же холодного мрамора, вся в замысловатой резьбе. Слуга исчез так же незаметно, как появился, растворившись в темноте, будто его и не было.

— Благодарю, — пробормотала я и, не дожидаясь приглашения, шагнула к скамье. Подхватила верхний, самый пушистый халат. Ткань оказалась невесомой, тёплой, с длинным ворсом, который мгновенно впитал влагу с моей кожи, оставляя после себя ощущение сухого тепла и лёгкого покалывания.

«Полотенце, халат — какая разница, когда он пушистый? Главное, что не нагишом стоять».

Я закуталась с головой, чувствуя, как возвращается способность соображать. Халат пах травами — сухими, пряными, незнакомыми. В этом запахе было что-то древнее, успокаивающее, как травяной чай перед сном. Но это был тёплый запах. Почти уютный. Почти домашний.

— Спасибо, — сказала я уже спокойнее, выглядывая из вороха ткани, — Реально спасибо. Я уже начала думать, что тут вообще ничего тёплого не водится.

— Водится, — отозвался Сайхан. — Просто я редко мёрзну.
— Счастливый, — вздохнула я и тут же вспомнила, с кем разговариваю. — Ой. То есть... ваше величество? Простите. Я не хотела... ну, в смысле, спасибо за полотенце. И за то, что не дали утонуть. И за то, что... в общем, спасибо.

Он смотрел на меня. Молча, пристально, изучающе. Скользнул взглядом по мокрым розовым волосам, торчащим из пушистого кокона, по лицу, по глазам, которые я сама не знала, что сейчас выдают. Будто пытался поверить в то, что видит. Или запомнить.

— Пожалуйста, Мия-человек, — сказал он тихо.

Впервые за всё время он назвал меня по имени. И это «человек» прозвучало не как клеймо, а как... титул? Как звание, которым можно гордиться? Странно. Я не успела додумать эту мысль.

Он сделал паузу. Всего на секунду, но в этой секунде что-то изменилось. Воздух между нами будто загустел, стал вязким, как мёд, и холодным, как лёд.

— А теперь... — голос стал другим. Жёстче. Официальнее. В нём не осталось и следа от той бархатной интонации,  — Стража.

Слово ударило в тишину, как хлыст. Из темноты арочного проёма бесшумно выскользнули две фигуры. Они будто материализовались из самой тьмы — бесшумные, текучие, хищные.
—  Стой! Стой! Стой! Какая стража?! — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Мы так не договаривались! Я вообще-то ещё ничего не подписывала! И у меня халат только что появился, между прочим! Я теперь в халате, я могу паниковать! И требовать объяснений! А ты сразу — стража?!

Я дёрнулась, насколько позволял его хвост, и уставилась на него в упор. Тёплый, пушистый, пахнущий травами халат придавал уверенности. Или иллюзию уверенности. Ворс приятно щекотал кожу, но под ним всё равно колотилось сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.
Сайхан моргнул. Четвёртый раз за сегодня. Кажется, я ставлю рекорды. 

— Ты... — начал он, но я уже не слушала.

Потому что стража вышла на свет, и я увидела их.

Наги. Настоящие, живые, не император.
Я замерла. Внутри всё сжалось в тугую пружину, так всегда бывало перед сложным элементом, когда от страха остаётся только холодная, звенящая готовность. Только сейчас эта пружина была не во мне — я сама была этой пружиной, натянутой до звона в ушах. Впервые в жизни я видела других нагов. Не одного Сайхана, а настоящих стражников из плоти и чешуи.
Их было двое. Огромные. Выше меня на голову, с мощными хвостами, переливающимися тёмной чешуёй. У одного чешуя отливала синевой, у второго  зеленью. В свете факелов эти отливы вспыхивали, гасли и вспыхивали снова, как сигнальные огни. Форма серебристо-чёрная, облегающая, с металлическими вставками на плечах. Лица... у них были лица. Не маски. Разные. Один с широкими скулами и тяжёлой челюстью, с глубокими складками у рта, будто он привык хмуриться, второй с точеными чертами, почти красивыми, с тонкими, нервными ноздрями, которые уже подрагивали, втягивая воздух.

Они смотрели на меня.

И в их глазах горело то же самое, что я видела у Сайхана в первые минуты: благоговейный ужас и ненасытное любопытство. Они замерли на долю секунды, войдя в свет; вертикальные зрачки расширились, жадно вбирая моё лицо, мокрые розовые волосы, круглые глаза.

Я физически ощутила, как их взгляды скользят по мне, ощупывают, сканируют, не верят. Это было похоже на прикосновение — холодное, липкое, чужое. И одновременно — я сама не могла оторваться.
«Боже, — подумала я, — они смотрят на меня как на пришельца. А я на них — как на змей. Настоящих, живых, разумных змей. Которые ходят, разговаривают, служат императору. И у них есть имена, семьи, привычки... У того, что слева, наверное, жена и дети. А тот, красивый, наверное, пользуется успехом у местных нагинь. Мы тут все друг для друга инопланетяне. Планета пришельцев, мать её. И я теперь тоже в этом цирке выступаю».
Один из стражей, тот, что слева, с синеватой чешуёй, чуть наклонил голову, и его ноздри дрогнули, втягивая мой запах. Я почти услышала, как воздух входит в эти длинные, узкие ноздри, как он растекается внутри, оседая на вкусовых рецепторах, о которых я ничего не знаю. Хвост за спиной дёрнулся — непроизвольно, как у собаки, увидевшей невиданное. Кончик хвоста описал в воздухе короткую дугу и замер, дрожа.

Я вздрогнула. И сама не заметила, как моя рука метнулась к Сайхану — вцепилась в его хвост, в холодную чешую, в единственное, что было рядом. Он был холодным. Но рядом с ним было почему-то... не так страшно. Или  страшно было так, что хотелось за кого-то держаться.

— Стоять, — негромко сказал Сайхан.

И стражники замерли. Мгновенно. Словно их выключили. Даже хвосты перестали дрожать, просто упали на пол безжизненными жгутами.
— Это — государственная тайна, — голос императора стал жёстким, как лезвие. — Вы ничего не видели. Ничего не слышали. Никому ни слова. Ни жёнам, ни братьям, ни командирам, — он делал паузы между каждым запретом, и в этих паузах было слышно, как потрескивают факелы и как бешено колотится моё сердце, — Если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь произошло,  вы лишитесь не только языка, но и хвоста. А потом головы. Я ясно выражаюсь?

Стражники синхронно склонили головы. Хвосты прижались к полу. Я видела, как побелели костяшки пальцев на руках того, что слева — он сжимал древко копья так, будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, возможно, так и было.

— Да, повелитель.

— Отведите гостью в западное крыло, — голос Сайхана снова стал ровным, официальным. — Личные покои. Никто не должен к ней приближаться. Она под моей личной защитой. И под моим личным наблюдением.
Последние слова он выделил голосом, и я поняла: это не для них. Это для меня. Предупреждение. Или обещание.

— И позовите Лэйшу, — добавил он. — Пусть займётся обустройством.
Хвост на моей талии, я почти забыла, что он всё ещё там, медленно, с явной неохотой разжался. Каждое кольцо распускалось отдельно, будто прощаясь, будто не хотело отпускать. Чешуя скользнула по пушистой ткани халата, и я вдруг почувствовала себя странно... пустой. 
На месте, где только что было тепло его тела (тепла ли? холода?), остался холодный след, как от компресса, который слишком долго держали. Ноги едва держали. Колени подгибались, икры сводило судорогой — сказалось напряжение, которое я только сейчас начала осознавать.

Я сделала вдох. Ещё один. Воздух входил в лёгкие со свистом, царапал горло. Собрала остатки сил, как перед сложным элементом, когда от страха уже не остаётся ничего, кроме холодной, звенящей готовности.

— Нет, нет, подожди! — выпалила я, поворачиваясь к Сайхану. — Даже не думай меня вот так просто сдать каким-то хвостатым с широкими скулами! Я вообще-то ещё ничего не решила!  Я даже не поняла, что происходит! У меня там, между прочим, мама, работа, контракт, Серёжа, который меня ловит, а ты меня — страже? В какие-то покои? А поговорить? А объяснить, как мне вернуться домой? 

Я сама не заметила, как перешла на крик. Вернее, на очень быстрый, сбивчивый, истерический тарарам, в котором слова наскакивали друг на друга, как вагоны поезда, сходящего с рельс. В голове стучало: «Остановись. Замолчи. Ты сама себя не слышишь». Но рот открывался и открывался, выбрасывая наружу всё, что накопилось за этот бесконечный день.
Стражники за моей спиной, кажется, даже дышать перестали. Я чувствовала их взгляды, два прожигающих луча между лопатками. Сайхан смотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрят на взорвавшийся чайник, вроде ожидаемо, но всё равно впечатляет.

— Успокойся, — сказал он.

— Я спокойна! — рявкнула я. — Это моё обычное состояние, когда я мокрая, замёрзшая, в чужом мире, и меня только что пытались арестовать какие-то ящеры! У меня вообще-то день тяжёлый! Я упала с неба, между прочим!

— Я заметил, — ответил он.

В его голосе мне послышалась насмешка. Или показалось? Но я уже летела по инерции.

— И ты ещё смеёшься?! — я ткнула в него пальцем, насколько позволяло расстояние. — Ты мне даже не объяснил толком, что тут происходит! «Империя нагов», «ты — легенда», «последний экземпляр» — это всё слова! А мне нужно домой! У меня жизнь там! Понимаешь? Жизнь!
Голос сорвался. Последнее слово вышло сиплым, мокрым, почти беззвучным. Я сглотнула и сжала халат на груди, чувствуя, как от крика защипало в горле. 

Сайхан молчал. Просто смотрел на меня — эту мокрую, растрёпанную, орущую девчонку в пушистом халате, которая только что узнала, что она — музейный экспонат, и теперь пытается отстоять свои права.

Потом он чуть склонил голову. Белая прядь волос скользнула по скуле, и я поймала себя на мысли, что это красиво. Ненормально, но красиво.

— Ты всегда так... эмоционально реагируешь на стресс? — спросил он.

— Я реагирую так, как считаю нужным! — огрызнулась я. — А теперь отвечай: кто эта Лэйша, которую ты собрался ко мне приставить? И почему я должна идти с этими двумя? — я мотнула головой в сторону застывших стражников. — У них вообще лица каменные! И хвосты дёргаются! Меня это нервирует!

— Это их работа — нервничать при виде уникальных экземпляров, — спокойно ответил Сайхан. — Лэйша — моя... доверенная наложница. Она поможет тебе освоиться. А все ответы — завтра. Если ты успокоишься.

— Я спокойна! — рявкнула я снова.

Он улыбнулся. Той самой тонкой, холодной, бесячей улыбкой.

— Вижу, — сказал он. — А теперь иди. Стражники проводят. Завтра поговорим.
Я открыла рот, чтобы выдать ещё одну тираду, но он поднял руку. Жест был небрежным, но абсолютно властным — спорить с ним было всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками.

— Мия-человек. Ты получила халат. Ты получила обещание ответов. Ты получила мою защиту. Всё остальное — завтра. Сейчас тебе нужно согреться, поесть и поспать. Ты на пределе.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что не успокоюсь, пока не получу ответы.

Но он был прав.
Чёрт бы его побрал, этого холодного змея, но он был прав. Я замёрзла так, что зуб на зуб не попадал, хотя старалась этого не показывать. Озноб колотил крупной дрожью, которую халат уже не спасал — он только подчёркивал, как сильно меня трясёт. Желудок, напомнив о себе, жалобно сжался — когда я ела в последний раз? Утром? Вчера? В какой ещё жизни? В какой-то другой реальности, где были бутерброды с сыром и горячий чай в пластиковом стаканчике. А усталость... усталость навалилась такой тяжестью, что ноги гудели, а веки норовили закрыться прямо здесь, под его насмешливым взглядом. Каждое движение давалось с трудом, будто я тащила на себе мешок с песком.

— Завтра, — повторила я тише. — Ты обещаешь?

— Я император, — ответил он. — Я не обещаю. Я приказываю. И сегодня я приказываю тебе идти отдыхать.

Я фыркнула.

— Командир нашёлся.

Но спорить больше не стала. Развернулась к стражникам, которые всё это время стояли как статуи, и буркнула:

— Ведите уже. Только без резких движений. Я пугливая.
Они переглянулись. В этом коротком взгляде читалось всё: недоумение, любопытство, страх и какое-то животное, древнее уважение. Кажется, поняли не всё, но шагнули вперёд. Их хвосты, только что прижатые к полу, чуть приподнялись, но двигались они осторожно. 

На пороге я обернулась.
Сайхан стоял там же, у бассейна. Белые волосы, бледная кожа, тёмный силуэт на фоне изумрудной воды. Вода мерно покачивалась, отражая свет факелов, и казалось, что он стоит в центре вселенной — неподвижный, вечный, невозможный. Хвост медленно скользил по мрамору, оставляя за собой влажный, поблёскивающий след.

Он смотрел мне вслед.

И улыбался.

Я проснулась оттого, что солнце долбило прямо в глаза.

Не просто светило, а именно долбило, как настырный ребенок, который решил, что раз ему не спится, то и весь мир должен вставать и веселиться. Даже сквозь закрытые веки оно пробивалось оранжево-красным, пульсирующим заревом, и в этом было что-то неправильное.

Слишком яркое. Слишком... чужое.
Рука сама нашарила одеяло, натянула на голову. Ещё минута — и проснусь по-настоящему. В своей кровати. В своей комнате. В своём мире, где солнце ведёт себя прилично и не светит так, будто хочет прожечь мне сетчатку.

Не сработало.
Пришлось садиться.

Комната плавала перед глазами — большая, залитая золотым светом, с высокими витражами, по которым скользили цветные блики. Воздух пах чем-то цветочным и чуть пряным, как в оранжерее. Надо мной нависал балдахин из тяжёлой ткани, расшитой узорами, которые при движении будто шевелились.
Я зажмурилась. Открыла.

Балдахин не исчез. Витражи не превратились в окно моей хрущёвки.
И как я вообще здесь оказалась? В кровати? Помню только, что он отдал приказ страже, потом, кажется, меня куда-то вели, я еле ноги передвигала... А дальше провал. Вырубилась. Просто рухнула и отключилась. Даже не поела, не умылась, не разделась. Шок, мать его. Организм сказал «стоп-кран» и вырубил рубильник. 
— Нет, — сказала я вслух. Голос был сиплый, — Нет-нет-нет.

Вчерашний день навалился воспоминаниями — вода, холод, голубые глаза с вертикальными зрачками, хвост, который обвивал меня, как удав кролика. И этот его голос: «Ты — человек. Единственный человек в этом мире».
— Бред, — сказала я. — Полный бред. Так не бывает. Люди не падают в бассейны к змеям. Змеи не разговаривают. 
Я оглядела себя. Халат, в который меня закутали вчера, сбился куда-то под мышку, одна рука голая, другая запуталась в рукаве. Волосы, судя по ощущениям, торчали во все стороны, как у психованного одуванчика.  А во рту было такое ощущение, будто я всю ночь жевала вату и забыла прополоскать.

— Шикарно, — констатировала я. — Выгляжу как бомжиха, которая забрела в Версаль. И Версаль, судя по всему, настоящий.
Ноги спустились с кровати. Пол оказался холодным, мраморным, и это отрезвило окончательно. В моих снах гравитация обычно работает иначе, либо летаешь, либо падаешь, либо вообще висишь вверх ногами, и это нормально. А тут всё было слишком... физиологично: холодно, по‑настоящему.
— Значит, не сон, — вздохнула я. — Жаль. Во сне хотя бы проснуться можно. А тут просыпайся — не просыпайся, а реальность никуда не делась.

Потянулась, хрустнула шеей и тут заметила столик.

Он стоял в углу, низкий, резной, и на нём красовался настоящий пир горой. Незнакомые фрукты — розовые, фиолетовые, полосатые, как арбузы-мутанты. Лепешки, от которых шел пар. Несколько мисочек с чем-то, напоминающим тушеное мясо, и кувшин, из которого торчало горлышко с замысловатым носиком.

Запах... запах был манящим. Пряным, мясным, чуть сладковатым.

Мой желудок отозвался жалобным урчанием.

— О, — сказала я, подходя ближе. — Кажется, меня тут кормить собираются. Это хороший знак. 
Лепёшка пахла хлебом, только каким-то другим — с травами, что ли? Осторожно отломила кусочек, пожевала. Съедобно. Даже вкусно. Немного похоже на лаваш, но с ...? Ладно, не суть. Главное не ядовито.

Я уже собралась накинуться на еду по-серьезному, как вдруг краем глаза уловила движение.

У стены, у самого входа, стояла фигура. Я чуть лепешкой не подавилась.
— Твою ж... — выдохнула я, разворачиваясь и попутно пытаясь не рассыпать крошки по всему этому великолепному ковру. — Ты кто? Ты давно там стоишь? Как ты вообще вошла? Я не слышала!

Фигура молчала.

Это была женщина-нагиня — я уже научилась отличать. Тонкая, гибкая, в скромном сером одеянии с капюшоном, закрывающим пол-лица. Видны только губы, бледные, плотно сжатые, и подбородок. Хвост короткий, матово-серый, неподвижно лежал на полу.
В руках она держала поднос. Пустой. Видимо, уже поставила еду и собиралась исчезнуть так же бесшумно, как появилась. Профессионал, ничего не скажешь. В цирке бы таких за кулисами ценили — бесшумные, быстрые, незаметные.

— Эй, — сказала я, откладывая лепешку. — Ты чего молчишь? Язык проглотила?

Нагиня чуть склонила голову. Губы шевельнулись, но звука не последовало.

— А, — дошло до меня. — Ты, наверное, не говоришь по-нашему? Ну, по-человечески? Слушай, я сама не знаю, на каком мы вчера с вашим императором разговаривали. Наверное, у вас тут автоматический переводчик? Магический? Типа, все языки понимают?

Нагиня молчала.

— Ладно, — я махнула рукой. — Не хочешь говорить — не надо. Но ты мне вот что скажи... ну, или покажи. Мне нужно к императору. Срочно. Веди.

Эффект был такой, будто я предложила ей прыгнуть в вулкан. Глаза под капюшоном расширились, я увидела, как дрогнули ресницы. Губы приоткрылись, выдавили сиплое:

— Н-невозможно...

— О! — обрадовалась я. — Говоришь! Отлично. Значит, договоримся. Почему невозможно? Мне очень нужно. По личному вопросу. По самому личному, который только бывает. Я хочу домой.

Нагиня попятилась. Буквально. Хвост пришел в движение, отодвигая её к двери.

— Император... сам призывает... — пролепетала она, и в голосе звучал такой ужас, будто она докладывала, что дворец горит. — Нельзя... нельзя просить... нельзя требовать... нельзя...

— Я не требую! — перебила я. — Я прошу! Вежливо! Слово «пожалуйста» в вашем лексиконе есть? Пожалуйста, отведите меня к императору. Мне очень надо. Я вчера с ним говорила, он меня не убьёт, обещаю. Ну?

Нагиня вжала голову в плечи. Хвост поджался.

— Я... только прислуживать... — выдохнула она. — Не докладывать... Не провожать...

— А если я сама пойду? — насела я. — Куда идти? Расскажи хоть примерно. У вас тут лабиринт? Есть указатели? Ну там, «К трону налево», «К выходу направо»?

Нагиня смотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей станцевать голой на главной площади. Она мелко затрясла головой, пятясь быстрее, и вдруг — шмыг! — исчезла за дверью. Бесшумно, как тень. Только хвост мелькнул в щели.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

— Ну и ладно, — сказала я в пустоту. — Сама разберусь. Я по канатам лазаю, а не по стрелочкам хожу. Найду как-нибудь.

Я вернулась к столику, отломила ещё кусок лепешки, зажевала, запила из кувшина. Жидкость оказалась кисловатой, чуть газированной, похожей на лимонад, но с травяным привкусом. 

— Вкусно, — произнесла вслух, — Но домой хочется больше.
За едой взгляд сам утянуло в окно. Там, за витражом, угадывалась зелень, какие-то деревья, кусты. Солнце поднималось выше, заливало комнату всё более жёлтым светом.
Мысли сами собой потекли в сторону дома. Туда, где всё было просто и понятно. Где был манеж, был Серёжа, была мама...

Она, наверное, уже знает, что я пропала. Или ещё нет? Сколько времени прошло в моём мире? Здесь прошла ночь, а там? Может, меня уже ищут? Может, по телевизору показывают мою фотографию и говорят: «Пропала циркачка, особые приметы — розовые волосы и полное отсутствие инстинкта самосохранения»?

Я усмехнулась. Мама бы добавила: «И еще она вечно лезет куда не надо».
А папа? Интересно, что бы он сказал про всё это? Наверное, только усмехнулся бы в усы и спросил: "Ну что, дочка, допрыгалась?"

Перед глазами снова встал цирк. Запах пыли манежа, смешанный с попкорном и гримом. Гул толпы перед номером. Холод металла под пальцами. Серёжа, который внизу ждёт, когда я полечу, чтобы поймать.

Серёжа.

Интересно, он меня ищет? Наверное, злится, что я сорвала номер. Представляю его лицо, когда я исчезла прямо в воздухе. Он, наверное, решил, что это какой-то новый трюк, а когда понял, что нет... Бедный Серёжа. Не завидую я его нервам.

Но всё это было где-то далеко. Не больно, нет. Просто... констатация факта. Я здесь, они там. И мост между нами, судя по вчерашнему разговору с хвостатым красавчиком, не горит, а вообще отсутствует. 
Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как к горлу подкатывает противный ком. Но тут же открыла глаза и тряхнула головой. Раскисать некогда. Если уж я тут застряла, надо работать. А тосковать буду потом. Или не буду, если получится вернуться.
— Ладно, — сказала я, доедая лепешку и запивая последним глотком травяного лимонада. — Сначала дело. Найти императора, дожать его на тему возвращения. И для начала, хотя бы выйти из этой комнаты.
Халат, в который меня закутали вчера, висел мешком. Даже не мешком,  бесформенным кульком, будто я напялила на себя переросшую ночнушку из бабушкиного сундука. Ткань, ещё вчера казавшаяся роскошной, сейчас сбилась складками, перекрутилась на поясе и норовила сползти с плеча при каждом движении.
Я дёрнула его, поправила, пригладила ладонями, пытаясь придать себе презентабельный вид. Бесполезно. Халат жил своей жизнью — там, где надо облегать, топорщился, там, где надо держаться, сползал. В итоге плюнув на это безнадёжное дело, развернулась к двери, сделала шаг, другой, и на полпути замерла.

Так. Стоп.

Развернулась обратно. Подошла к зеркалу вплотную. Уставилась на своё отражение с пристрастием следователя, который допрашивает особо подозрительную личность.

— Стоять, — сказала я этому подозрительному типу в зеркале. — Ты серьёзно собралась к императору? В таком виде? С лицом, на котором всё ещё написано «вчера меня вытащил из воды змей»?
Из зеркала на меня смотрела девушка с безумными глазами. Нет, правда безумными — зрачки расширены, взгляд лихорадочный. На голове вместо причёски, немыслимый розовый куст, в котором, кажется, можно заблудиться. Халат перекосило так, что одно плечо голое, другое замотано с двойным оборотом, и вся эта конструкция держится, судя по всему, на чистом упрямстве и отсутствии гравитации.
— Шикарно, — констатировала я. —  Идём покорять императора. Уверена, он будет в восторге.
Я провела рукой по волосам, пытаясь пригладить эту катастрофу. Волосы немного поддались, но всё равно торчали в разные стороны, как будто их наэлектризовали об этот дурацкий балдахин. Или как будто я всю ночь провела в эпицентре урагана. Впрочем, учитывая обстоятельства, так оно почти и было.

Ладно. Сойдёт. В конце концов, я не на конкурс красоты, а на разбор полётов. Буквально. С боевым настроем, но при полном отсутствии парада, я шагнула к двери, положила ладонь на резную ручку, потянула на себя.

Дверь не открылась.

Я нажала посильнее. Ноль реакции.
— Да ладно, — выдохнула я и толкнула уже со всей дури, налегая плечом. — Серьёзно? Заперли?

Дверь даже не шелохнулась. Гладкая, тёмная, с замысловатой резьбой, изображающей каких-то извивающихся тварей, она стояла монолитом, будто никогда и не была дверью, а всегда была стеной. Просто стеной с ручкой для красоты. Дизайнерское решение, мать его.
Я отступила, упёрла руки в боки, оглядела это архитектурное издевательство с двух сторон. С уважением и злостью одновременно. Уважение — потому что качественно сделано, добротно, на совесть. Злость — потому что это качество сейчас работает против меня, и работает на все сто.

— Значит, так, — объявила я двери, стенам и всему дворцу в целом. — Вы, видимо, не поняли, с кем связались. Я циркачка. Я по вентиляциям лазаю, по карнизам хожу, из любых закрытых помещений выхожу. Это у меня профессиональное. Так что не надейтесь.

В приступе нахлынувшего энтузиазма (отчаяние часто маскируется под энтузиазм, я это по себе знаю), окинула комнату оценивающим взглядом. Где тут ещё можно поискать выход? Должен же быть выход. В каждой уважающей себя тюрьме есть хотя бы иллюзия выхода. Или чёрный ход. Или подземный тоннель. Или...

Сначала окно. Самое очевидное. Подошла, упёрлась ладонями в раму, дёрнула.

Заперто. Намертво.

Дёрнула сильнее, вложив всю злость и весь страх, которые копились с утра. Ну же!
Нифигушечки!

Попробовала поддеть раму ножом для фруктов, который прихватила со столика,  тонкое лезвие скользнуло по щели, не найдя зазора.
Никак.

Попыталась выдавить стекло ладонью, потом локтём, на всякий случай прикрыв лицо, чтобы осколками не посекло. Стекло даже не скрипнуло. Только руку отбила так, что по пальцам побежала тупая, ноющая боль.

Ощущение было такое, будто это не стекло, а какой-то магический монолит, которому плевать на мои жалкие потуги. Прозрачная стена. Красивая, пропускающая свет, но абсолютно непроницаемая.

— Красивая тюрьма, — сказала я, прижимаясь лбом к холодной гладкой поверхности. — Очень красивая. Но всё равно тюрьма.

За окном угадывался сад — зелёный, сочный, с фонтанами, которые переливались на солнце, с дорожками, манящими уйти вглубь, спрятаться среди кустов. Солнце золотило листья незнакомых деревьев, какие-то птицы, или кто там у них летает,  щебетали беззаботно, перекликались, будто дразнили. Прямо открыточка «Добро пожаловать в рай». Только рай за стеклом. А я в предбаннике.

Я постояла так какое-то время, чувствуя, как холод стекла отдаёт в лоб, как тоска подкатывает к горлу липким комом. Потом тряхнула головой, отлепилась от окна.

— Ладно. Раз дверь и окна не вариант, значит, ищем другие пути. Я женщина с фантазией, меня голыми руками не возьмёшь. Ну, почти не возьмёшь.

Подошла к стене и начала методично простукивать панели. Костяшками, потом ладонью, потом опять костяшками, вслушиваясь, не отзовётся ли где пустота. Где-то тут должен быть тайный ход. В таких дворцах всегда есть тайные ходы. Я сто фильмов посмотрела, сто книжек прочитала. Нажимаешь на факел и поехали.
Я нажимала на всё подряд. На выступающие орнаменты, похожие на застывших змей. На каменные розетки, на замысловатые завитушки, даже в глазницы какого-то каменного зверя, вгрызающегося в стену с хищным оскалом. Ноль. Абсолютный ноль.

— В кино всегда работает, — буркнула я, потирая уставшие, уже ноющие пальцы. — А в жизни — облом. Сплошной облом.

Выпрямилась, отряхнула ладони, размяла затёкшую шею, и тут взгляд упёрся в камин.

Большой. Каменный. С чёрной, тёмной пастью, в которой угадывалась глубина. Классика жанра. В каждом уважающем себя дворце должен быть камин, в который кто-нибудь обязательно лезет. За сокровищами, за тайным ходом, или просто от отчаяния.

Ноги сами понесли к камину. Заглянула внутрь.

Труба уходила вверх, сужаясь. Теоретически... нет, практически тоже не очень. Сужение явно не для человека. Там даже ребёнок не пролезет, не то что взрослая девушка с розовыми волосами и склонностью к клаустрофобии. Да и сажа...

В носу защипало. Сначала легонько, предупреждающе. Потом сильнее, настойчивее. То самое знакомое предчувствие близкого чиха, когда уже поздно бежать за платком и поздно зажимать нос, остаётся только смириться и ждать.

Я зажмурилась. Сжалось всё внутри, в ожидании разрядки.

И тут оно вырвалось.

Чих получился знатный, с душой, с подвыванием, с таким чувством, будто я не просто чихаю, а выдыхаю всю эту дурацкую реальность одним мощным импульсом. Эхо заметалось по камину, усилилось, вернулось обратно...

А из камина в ответ чёрное облако. Густое, плотное, как живое. Прямо в лицо, в глаза, в рот, в волосы. Сажа, копившаяся там столетиями, решила, что я — идеальный повод вырваться на свободу.

— Тьфу ты! — я отшатнулась, кашляя, отплёвываясь, протирая глаза. Чёрная гадость скрипела на зубах, забивалась в нос, оседала на языке. — Ну уж нет. В камин я полезу только в том случае, если за мной будет гнаться стая голодных нагов. И то, подумаю. Может, договорюсь. Попрошу пощады. Расскажу анекдот. Спляшу. Что угодно, лишь бы не лезть в эту сажевую бездну.

Вытерла лицо подолом халата, бесполезно, сажа только размазалась, въелась в кожу, превратив меня из бледной перепуганной девицы в чумазую трубочистку с безумными глазами. Чихнула ещё раз. И ещё.

Обвела комнату мутным, слезящимся взглядом.

Чёрт. Осталась только кровать.

Огромная, на возвышении, с тяжёлым балдахином, расшитым узорами. А вдруг под ней люк? В каждой уважающей себя тюрьме должен быть люк под кроватью. Ну, или под матрасом. Или хотя бы под ковром...,  тайник с запасным ключом, карта побега, записка «ты не одна, мы идём тебя спасать».

Я упёрлась в тяжёлую деревянную раму, толкнула. Кровать даже не шелохнулась. Какая ж она тяжёлая, тонны две, не меньше. Напрягла всё, что можно и нельзя: мышцы спины, ног, даже пресс подключила, хотя пресс тут вообще ни при чём. Кровать сдвинулась. На полметра. С противным, леденящим душу скрипом, от которого зубы заныли, будто кто-то провёл ножом по стеклу, медленно и с наслаждением.

Заглянула под неё.

Ковёр. Под ковром  каменная плита. Без единой щёлочки, без намёка на стык. Монолит. Цельный кусок камня, уложенный так, будто дворец строили не люди (и не наги), а боги, которым было скучно и они решили потренироваться в совершенстве.

— Ладно, — выдохнула я, выпрямляясь. — Тут ничего.

Взгляд вновь скользнул по комнате, подводя безжалостные итоги. Простуканные стены, закопчённый камин, сдвинутая кровать, разбросанные подушки, и ни одной зацепки. Ноль. Пустота. Глухая, непроницаемая, как эта дверь.

— Если я тут застряну надолго, — объявила я пустоте, — Я эту комнату на сантиметры разберу. По камешку. По ниточке. По пылинке. И тайный ход найду. Или просто развалю всё к чёртовой матери. Тоже выход. Пусть потом свои витражи заново собирают. И стены эти дурацкие. И камин. Всё пусть заново строят.

Обречённо вздохнув, рухнула на груду подушек с грацией умирающего лебедя, у которого подломились лапки прямо во время лебединой песни. Подушки, бедняжки, и так уже успели пострадать от моих акробатических этюдов, а теперь ещё и это — падение пятидесяти килограммов отчаяния прямо в самое мягкое место.

И тут я заметила.

Сажа не только на подушках. Я сама вся чёрная. Руки, как у шахтёра после смены. Халат чёрный, хотя был бежевый. Даже, кажется, ресницы, и те в саже. Ладони выглядели так, будто я не камин исследовала, а смену в угольной шахте отработала. И премию не дали. И обедом не накормили. И вообще уволили без выходного пособия.

— Боже, — простонала я в потолок. — За что мне это? Чем я так прогневала высшие силы? Тем, что в детстве не любила манную кашу? Тем, что в школе списывала контрольные? Тем, что однажды...

И в этот момент мой взгляд упал на неприметную дверцу в углу.

Маленькая. Почти сливающаяся с резными панелями. Я могла поклясться, что сначала её там не было. Или я просто не обратила внимания, увлёкшись простукиванием стен и прочими бесполезными занятиями.

— О! — я вскочила так резко, что подушки разлетелись в стороны. — А это что за зверь?

Подскочила к дверце. Дёрнула за ручку — маленькую, бронзовую, искусно вписанную в узор.

Открывается.

За ней оказалось чудо.

Небольшой бассейн, вырубленный прямо в камне. Вода тёплая, от неё поднимался лёгкий пар, заволакивающий пространство белесой дымкой. Над бассейном  приспособление, похожее на лейку, только каменную, с множеством маленьких дырочек. Душ. Самый настоящий душ, только из каменного века. Рядом плоские камни с углублениями, в которых аккуратно разложены сокровища: какие-то склянки с тёмной и светлой жидкостью, куски мыла (или что тут у них?), мягкие губки, похожие на морских ежей, только без колючек, и стопка свежих, пушистых полотенец, от которых так и веяло теплом и уютом.

Воздух пах травами — сухими, пряными, чуть сладковатыми. Лаванда? Мята? Что-то ещё, незнакомое, древнее, успокаивающее. Этот запах проникал в лёгкие, оседал на языке, вытеснял оттуда привкус сажи и отчаяния.

Я посмотрела на свои чёрные руки, перепачканные до локтей, на халат, который уже не спасти, на сажу под ногтями, которая, кажется, будет жить там вечно. Потом на тёплую воду, которая так и манила — войди, смой, стань чистой.

— Ладно, — решила я. — Раз сбежать не вышло, надо хотя бы привести себя в порядок. 

Я скинула халат на пол, прямо на каменные плиты. Поколебалась секунду, глядя на купальник, тот самый, вчерашний, в котором рухнула с неба, в котором меня выловили из бассейна, в котором я провела эту бесконечную ночь. Мокрый, грязный, с противным запахом чужой воды и чужого мира. На фиг такое добро на себе носить.

— Прости, — сказала я купальнику, стаскивая его через голову. — Ты был хорош. Честно. Мы с тобой многое прошли. Помнишь, как я в тебе тройное сальто крутила? А как зрители аплодировали? Но сейчас нам надо расстаться. Это не ты, это я. Мне нужно пространство. И чистота.

Бросила его на край бассейна. Бедный купальник повис сиротливо, мокрой тряпочкой, напоминая о том, что вся моя прошлая жизнь осталась там, по ту сторону реальности.

Не теряя больше ни секунды, а то вдруг передумаю или случится ещё что-нибудь дурацкое, залезла в тёплую воду.

Боже.

Как.

Хорошо.

Вода обняла тело, приняла в себя, сомкнулась над плечами тёплым, ласковым коконом. Смывала усталость, въевшуюся в кости, сажу, прилипшую к коже, вчерашний страх, застрявший где-то под рёбрами, сегодняшнее бешенство, ещё кипящее в крови, разочарование от неудачных поисков, горькое, как полынь. Всё уходило в эту воду, растворялось, исчезало.

Я сидела в этом каменном бассейне, отмокала, закрыв глаза, и тут, среди всего этого блаженства, в голову пришла запоздалая, совершенно неуместная мысль: 
«Интересно, они тут следят за мной?»
Резко оглядела потолок, стены, даже воду на предмет подозрительных пузырьков, которые могли бы оказаться глазами. Есть у них камеры? Магические шары? Подсматривающие демоны, которых не видно, но они всё видят и потом докладывают хозяину? То есть не хозяйну, а Сайхану.

Или он просто сидит где-нибудь в своих покоях, пьёт местный чай, листает местные указы, а сам краем глаза,  или краем магического зрения наблюдает за мной? У него же наверняка куча важных дел..., указы там писать, кого-то душить, завоёвывать соседние государства, подавлять восстания, принимать послов... Но вдруг у него перерыв? Вдруг он решил сделать паузу и посмотреть, чем там его уникальный экспонат занимается?

Я представила эту картину.

Император нагов, владыка мира, великий и ужасный, сидит в роскошном кресле, подперев щёку рукой, смотрит в магический шар и видит там мокрую розоволосую девицу, которая старательно намыливает коленку. Трёт её мочалкой, придирчиво осматривает, трёт ещё раз. Потом переключается на вторую коленку. Потом на локти. Потом намыливает плечи, запрокинув голову и жмурясь от удовольствия.

И улыбается.

Вот этой своей улыбочкой, той самой, краешком губ. Которая либо обещает большие неприятности, либо что-то другое. Что именно пока непонятно, но от одних воспоминаний по коже побежали мурашки. Гусиные, колючие, но какие-то... сладкие, что ли. Не имеющие никакого отношения к температуре воды.

— Ну и пусть, — фыркнула я, отбрасывая эту мысль, как надоедливую муху. — Авось просветится, чего людям в воде делать надо. Может, новую культуру узнает. Расширит кругозор. Будет потом на заседаниях совета рассказывать:
«А знаете, подданные мои, люди, оказывается, намыливают сначала левую коленку, а потом правую. И это очень важный культурный маркер».
Отбросив все бредовые мысли в дальний угол сознания, я сосредоточилась на процессе. Намылилась местным мылом, оно пахло травами, приятно, но непривычно. Не «Dove», конечно, не «Palmolive», но для мира, где нет супермаркетов, вполне себе прилично. Пена была мягкой, шелковистой, не такой, как на Земле, а какой-то... живой, что ли. Будто мыло дышало.

Ополоснулась под каменной лейкой, вода лилась тёплая, чистая, магия, не иначе, откуда тут ещё взяться горячей воде? И вылезла из бассейна, закутавшись в свежее, пушистое полотенце. 

В зеркале на стене ниши отразилась я.

Чистая. Румяная. С мокрыми розовыми волосами, которые теперь не торчали дыбом, а висели тяжёлыми сосульками, стекая водой на плечи. Сажа исчезла, безумный взгляд... ну, почти исчез. Осталась просто девушка, которая понятия не имеет, где находится и что делать дальше. Но хотя бы чистая девушка. Это уже прогресс.

— Уже лучше, — сказала я отражению. — Почти человек.

Я вернулась в комнату, надела халат. Чистый, между прочим. Кое-как промокнула волосы полотенцем, оставляя их влажными, но хотя бы не текущими. Уже собралась причесаться пальцами, гребня всё равно нет, а пользоваться местными склянками я пока не рискую, вдруг там что-то для волос, а вдруг клей для век? Или вообще кислота для выведения пятен?

В дверь постучали.

Я подскочила на месте, будто меня ударили током. Сердце подпрыгнуло куда-то в горло и забилось там, как пойманная птица.

— Войдите! — крикнула я и тут же подумала, что надо было сначала привести себя в порядок хоть немного. Хотя бы волосы зачесать на пробор. Хотя бы халат запахнуть поприличнее. Хотя бы принять позу попроще,  например, сделать вид, что я тут просто сижу и никуда не собираюсь.

Но было поздно.
Дверь открылась.
И в комнату вошла нагиня. Я её никогда раньше не видела. 
Она вошла так, будто комната принадлежала ей по праву рождения, а я тут просто случайная мебель, которую забыли вынести. Плавно, текуче, с грацией, от которой у меня, человека, который всю жизнь учился управлять телом, челюсть чуть не отвисла. Я-то думала, что знаю про контроль движений. Ага. Щас.
Длинные тёмные волосы, уложенные в сложную причёску с золотыми нитями, блестели в солнечном свете, как дорогой шёлк. Каждая прядь лежала с математической точностью, ни один волосок не смел выбиться из этой идеальной геометрии. Платье, если это можно назвать платьем — струящееся, изумрудное, с глубоким вырезом, открывающим плечи и ключицы. На шее тяжёлое ожерелье с камнями, которые переливались, как живые. Хвост длинный, гибкий, обвитый жемчужными нитями, медленно скользил по полу, оставляя за собой влажный, поблёскивающий след. Чешуя у нее была не матовая, как у служанок, а переливчатая, с изумрудным отливом, который менялся при каждом движении.
Воздух в комнате будто уплотнился. Или мне показалось? Запах — не цветочный, как от служанок, а другой: тяжёлый, сладковатый, с нотками сандала и чего-то ещё, древнего, от чего внутри шевельнулось что-то тревожное. Запах хищницы. Запах женщины, которая знает себе цену и не сомневается, что весь мир этой цены не стоит.

Она остановилась в центре комнаты и обвела взглядом мои владения.
Я вдруг остро осознала, как выгляжу со стороны: мокрая, лохматая, в халате, который всё ещё норовил сползти с плеча, с безумным выражением лица, застывшая посреди комнаты, как статуя. Под мышкой, кажется, всё ещё торчало полотенце, которым я вытирала волосы. Блеск.

Она перевела взгляд на меня.

Наши глаза встретились.

Я застыла. Она — нет. Она смотрела на меня с лёгким, едва уловимым любопытством, как смотрят на насекомое, которое залетело в дом и теперь смешно шевелит усиками. В её изумрудных глазах, холодных, как речная вода в ноябре, не было ни враждебности, ни тепла. Только оценивающий интерес. И что-то ещё, глубоко на дне, что я не успела разглядеть.
Потом её губы тронула улыбка. Тонкая, вежливая, совершенно непроницаемая. Такая улыбка ничего не говорит о том, что у человека внутри, но отлично намекает, что ты не его круга. У меня от этой улыбки внутри всё сжалось. Не от страха — от ощущения, что меня уже взвесили, оценили и нашли... ну, скажем так, не соответствующей стандартам.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она голосом, которым подают чай на светских раутах. Мягко, мелодично, с лёгкой вибрацией,— Я вижу, вы уже проснулись.

Я сглотнула. Попыталась собрать остатки достоинства, которых после утренних приключений осталось примерно с напёрсток.

— Доброе, — выдавила я, и мой голос на фоне её показался мне сиплым, — А вы... простите, кто?

Она чуть склонила голову. Жемчуг в волосах тихо звякнул — нежный, почти музыкальный звук.

— Меня зовут Лэйша. Я... доверенное лицо императора. Мне поручено заботиться о вас.

А, вот оно что. Та самая Лэйша, которую вчера упомянул Сайхан. Наложница. Смотрительница. Или как там у них это называется. Я окинула её взглядом уже с пристрастием, и внутренне присвистнула. Такая «забота» может оказаться хуже любой вражды. 

— Понятно, — я кивнула. — Мия. Человек, случайно упавший в ваш бассейн.

Она улыбнулась той же непроницаемой улыбкой, ничего не добавив. Просто приняла к сведению. Её взгляд скользнул по комнате, медленно, не торопясь, будто оценивала барахло на распродаже. Сдвинутая кровать — раз. Разбросанные подушки — два. Следы пальцев на стенах, которые я пыталась оттереть, но не все — три. Она подошла к камину, заглянула внутрь, и уголок её губ чуть дёрнулся, то ли усмешка, то ли лёгкое недоумение.

— Осваиваетесь? — спросила она, не оборачиваясь. 

— Осваиваюсь, — подтвердила я. — Ищу выход. Есть варианты?

Медленно, с подчёркнутой грацией обойдя комнату, она провела длинным изящным пальцем по стене, которую я простукивала — там, где осталась моя самая настойчивая вмятина. Остановилась у окна, посмотрела в сад. Хвост за ней тянулся шлейфом, оставляя на полу влажный, перламутровый след.

— Эти стены, — сказала Лэйша негромко, — Помнят тысячи наложниц. Ни одна не нашла тайного хода.

Она повернулась ко мне. В глазах — холодное изумрудное сияние, но в нём мелькнуло что-то похожее на любопытство. Как у кошки, которая увидела, что мышь не убегает, а садится напротив и начинает чистить усы. Нестандартное поведение добычи всегда интригует.

— Может быть, они просто плохо искали? — я подошла к стене и ткнула в очередной орнамент. Палец ощутил холод камня, ничего больше. — Я по конструкциям спец. У нас за кулисами такие лабиринты, без карты не пройдёшь. А я проходила. И не раз.

Она подошла к зеркалу, поправила причёску, хотя там и поправлять было нечего. Идеальная картинка. 

— Вы удивительно энергичны, — заметила она, глядя на моё отражение. В зеркале наши глаза встретились — её изумрудные, холодные, мои — всё ещё немного безумные после утренних приключений. — Для человека, который вчера упал с неба и чуть не утонул.

— Адреналин, — я пожала плечами. — Он потом перерабатывается в упрямство. Научный факт.
— Научный факт, — повторила она. — Интересно.
Секунду она смотрела куда-то сквозь меня, принимая решение. А потом коротко, отточенным жестом хлопнула в ладоши.
Звук прозвучал негромко, но повелительно. Я аж вздрогнула. Прямо как дрессировщик в цирке, только вместо тигров — служанки. Или, может, она сама тигр? Судя по грации и холодному блеску глаз, вполне возможно.

Дверь открылась, и вошли две нагини. Те самые, в серых одеяниях, с капюшонами, скрывающими лица. Они двигались бесшумно, как тени, и в руках несли гору ткани. Буквально гору. Ткань переливалась, струилась, искрилась золотом и драгоценными камнями. В свете солнца это великолепие вспыхнуло тысячью бликов.
— Его величество распорядился, — голос Лэйши стал чуть мягче, — Чтобы вы чувствовали себя комфортно. Мы принесли одежду, подобающую вашему статусу.

Служанки опустили ткань на кровать. Я увидела наряд и присвистнула. Нет, правда присвистнула, привычка, въевшаяся в кровь за годы работы: костюмы надо оценивать сразу, на входе, чтобы потом не было сюрпризов под куполом.

— Ничего себе костюмчик, — сказала я, подходя ближе и профессиональным жестом беря ткань на пробу. Пальцы утонули в чём-то невесомом, прохладном, почти живом.
— Ткань классная. Шитьё качественное. Дорогая работа. Камни настоящие? — я потрогала вышивку, прикидывая вес. — Тяжёленько, но для парада пойдёт.

Лэйша чуть приподняла бровь. Она явно ожидала другой реакции — может, визгов восторга или смущённого топтания на месте. А тут какой-то розоволосый чудик щупает ткань и оценивает швы, как закройщик на фабрике.

— Разбираетесь? — в её голосе мелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство.

— Артистка, — я пожала плечами. — Костюмы — наша вторая кожа. Если костюм плохой — номер не пойдёт. Если швы разойдутся в воздухе — ты труп. Так что мы привыкли проверять всё на ощупь, на вес, на прочность.

Я покрутила наряд в руках, прикидывая крой, баланс, центровку. Интересная конструкция. Непривычная, но просчитываемая.

— Но это, конечно, уровень, — добавила я. — Дорого, богато.
Подойдя к зеркалу, я приложила ткань к себе, поймала своё отражение и замерла. Со стороны картина маслом: мокрая лохматая девка в халате, из-под которого торчат голые пятки, примеряет платье принцессы. Изумрудный шёлк на фоне розовых волос — контраст ещё тот. Даже интересно, как это будет смотреться, если привести себя в порядок.

— Красиво, — констатировала я. — Только конструкция явно рассчитана на то, чтобы эффектно падать, а не ходить. У вас тут все в таком передвигаются? Или только позируют?

Лэйша выпрямилась. Её хвост чуть приподнялся, делая её выше, почти угрожающе величественной. Чешуя на нём тускло блеснула.

— Привычка, госпожа. И грация. У вас, я вижу, грация другого рода. Не будем сравнивать.

— Ну, — я усмехнулась, встречая её взгляд в зеркале, — Грация у меня есть. Только она в другом жанре. В цирковом. Там грация — это когда ты висишь вверх ногами и при этом улыбаешься. А ходить в юбках по земле.., интересная задача. Ладно, давайте. Где тут примерочная?

Лэйша указала на ширму в углу — резную, тёмного дерева. Я шагнула в её сторону, чувствуя на спине её взгляд — тяжёлый, оценивающий. Интересно, что она видит? Неуклюжую человечку, которая сейчас запутается в юбках и будет позорно падать? Или...

Я скрылась за ширму и начала сражаться с тканью.

Это был квест. Но интересный. Как новый трюк: сначала непонятно, где правая рука, где левая, где завязки, а где потайные карманы (карманов, кстати, не было — местные дамы, видимо, не носят с собой ничего, кроме чувства собственного достоинства). Но я люблю такие задачи. Тело само включается в игру, пальцы запоминают, мышцы подсказывают, как повернуться, чтобы ткань легла, а не сбилась.

Методом тыка я вычислила очерёдность слоёв: нижнее — самое тонкое, почти невесомое, как паутинка, скользнуло по коже, оставляя ощущение прохлады. Потом второе, с вышивкой, тяжёлое, будто в него вплели золотые нити, оно легло на плечи грузом, заставляя выпрямиться. Потом верхнее, расшитое камнями, с рукавами, которые явно предназначались не для активного махания, а для красивого эффекта, чтобы струились, когда ты идёшь, или эффектно опадали, когда ты падаешь в обморок от переизбытка чувств.

Штанов не было. Вообще. Только юбки, много юбок, разрезы, запахи, завязки, которые вели непонятно куда и зачем.

— Интересная конструкция, — бормотала я, завязывая пояс и пытаясь понять, не отвалится ли всё это при первом шаге. — Держится на честном слове и равновесии. Без хвоста явно сложнее, но...

Я вышла из-за ширмы.

Сделала несколько пробных шагов, приноравливаясь к непривычному низу. Ткань шелестела, струилась, путалась под ногами. Первые два шага были кошмаром — подол намотался на лодыжку, я чуть не споткнулась, но в последний момент поймала равновесие, сгруппировалась, переступила. Тело вспомнило, как ходить по канату — мелкими шажками, с постоянным контролем центра тяжести.

Третий шаг — лучше. Четвёртый — почти нормально. Пятый — я поймала ритм.

Главное не думать о том, что подол может намотаться на лодыжку в самый неподходящий момент. Главное — двигаться, будто так и надо.

Лэйша смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то... разочарование? Досада? Слишком быстро, чтобы понять, слишком глубоко, чтобы прочитать. Кажется, её слегка раздражало, что я так легко со всем справляюсь.  

Я подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрела другая девушка. Не та растрёпанная чумазая особа, которая час назад копошилась в камине, ругалась на сажу и чихала так, что стены дрожали. Не та, что в панике простукивала стены и сдвигала кровать с риском надорвать спину.

Другая.

Эффектная. Неожиданно, пугающе эффектная.

Розовые волосы, единственное, что осталось моим, рассыпались по плечам влажными волнами, контрастируя с золотом и изумрудами ткани. Наряд сидел идеально, будто шили по мне, будто кто-то знал мои параметры лучше меня самой. Талия перехвачена поясом, подчёркивающим то, что надо подчеркнуть. Грудь... ну, декольте было таким, что я мысленно поаплодировала местным модельерам — они знали, что делали, и знали, как подать товар лицом. Юбки струились до самого пола, скрывая ноги, но при каждом движении открывали их ровно настолько, чтобы...

Я повела плечом, и ткань скользнула, открывая ключицу. Красиво. Очень красиво. Опасно красиво.

— Охренеть, — сказала я вслух и покрутилась перед зеркалом. Ткань взметнулась, открывая ноги почти до бедра, и плавно опала обратно, будто нехотя. — Красиво работает. Пластика отличная. Кто шил — молодцы.

Лэйша чуть приподняла бровь. Второй за сегодня. Кажется, я ставлю рекорды по выбиванию её из невозмутимости.

— Я понятия не имею, что значит это слово, — сказала она. — Но, судя по интонации, это одобрение.

— Это высшая оценка, — я всё ещё разглядывала себя в зеркало, примеряясь к новым ощущениям. Тело в этом наряде чувствовало себя иначе. Более... выставленным напоказ. Более уязвимым. И в то же время — более сильным. Странное чувство. — Я так говорю, когда номер на пять с плюсом. А это...

Я повела плечом, поймала в отражении, как красиво легла ткань, подчеркнув изгиб спины.

— Это реально круто. Спасибо.

— Рада, что вам нравится, — Лэйша улыбнулась. Та же вежливая, непроницаемая улыбка,  — Теперь позвольте показать вам гарем. Это поможет скоротать время...
Я уже открыла рот, чтобы согласиться. Ну правда, интересно же, как они тут живут, эти наложницы, в своём золочёном серпентарии. Гарем? Змеюшник? Надо будет потом придумать обзывательство покороче. Но в целом — интересненько...

И тут меня осенило.

— Стой. — я развернулась к Лэйше,— Слушай, а как мне с императором встретиться? Мне очень надо. Прямо срочно.

Лэйша опять приподняла бровь. На этот раз — искренне, кажется.

— Срочно?

— Очень, — подтвердила я. — Твои служанки в обморок падают от слова «аудиенция», дверь заперта, а самостоятельные поиски, как ты уже заметила, результата не дали.
Я развела руками, и подол послушно качнулся. 

— Так что help. Мне к нему надо. По личному вопросу. По самому личному.
Тишина накрыла комнату, как одеяло — плотная, тёплая, почти осязаемая. Где-то далеко капала вода, и этот звук показался мне оглушительным. Воздух между нами будто загустел, налился чем-то тяжёлым, и я вдруг перестала слышать даже собственное дыхание.

Лэйша смотрела на меня с тем же непроницаемым интересом.
Но что-то в ней изменилось, едва уловимое движение, как тень, скользнувшая по лицу. Хищное? Заинтересованное? Я почувствовала кожей, как её взгляд упёрся мне куда-то под ключицы, туда, где под тонкой тканью бился пульс. Она чуть прищурилась, словно прикидывая, как можно использовать мой порыв, как выгоднее разыграть эту карту.

Кончик её хвоста чуть качнулся. Один раз. Медленно. Будто маятник, отсчитывающий время до принятия решения. Чешуя на нём тихо шелестнула по каменному полу — сухой, змеиный звук, от которого по позвоночнику пробежали мурашки.
Она выдохнула. Чуть слышно, почти беззвучно:

— Император сам назначает встречи, госпожа. Это не обсуждается.

— А если я очень попрошу? — я сложила руки в умоляющем жесте, хотя понимала, что выгляжу глупо. — Ну пожалуйста? Передай ему, что Мия просит аудиенции. Что я не отстану. Что мне домой надо. Он же вчера сказал, что мы поговорим сегодня... Может, он просто забыл?
Голос сорвался на последних словах, и я мысленно выругалась. Только не раскисать. Только не при ней.

Лэйша на мгновение задержала на мне взгляд. И вдруг её брови чуть дрогнули, сошлись к переносице. Лёгкое, почти неуловимое движение — первая настоящая эмоция, которую я увидела на этом идеальном лице за всё время. Мелькнула и исчезла.

— Я передам, госпожа. Но боюсь, сегодня император занят. У него много дел.

— А когда освободится?

— Не знаю. Император... непредсказуем.

Я вздохнула. Ну да, конечно. Царь-змей, ему по расписанию некогда с упавшими с неба циркачками разговаривать. У него там, наверное, важные дела: кого задушить, кого помиловать, кому улыбнуться загадочно, глядя в глаза своими вертикальными зрачками. А я тут со своим «домой хочу» — как комар, пищащий на фоне симфонического оркестра.

— Ладно, — я махнула рукой. — Тогда пошли... А куда, кстати? 
Лэйша направилась к двери, даже не обернувшись, не проверив, иду ли я за ней. Она просто двигалась — плавно, текуче. Толкнула створку, придержала плечом — хвост на миг коснулся косяка, скользнул по дереву с тихим шелестом, и только тогда бросила через плечо:

— Его величество поручил мне показать вам гарем. Чтобы вы освоились.

— Освоиться? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает знакомое упрямство. — Думаю, я уже достаточно освоила эту комнату. Но посмотреть — давай. Вдруг там есть другой выход?
Она всё же обернулась, и улыбнулась. Коротко, вежливо, но в этой улыбке мне почудилось что-то... насмешливое? Снисходительное? Мол, ищи-ищи, глупая, все ищут, никто не находит. Улыбка была красивая, идеальная, но от неё почему-то захотелось поёжиться, будто льдинкой провели по открытой коже.
— Выход есть только один, госпожа. Но сад очень красивый. Идёмте?
Я задержалась на пороге всего на секунду. Ладно. Я тут гостья, правил местной игры пока не знаю, а лезть напролом, когда не знаешь броду... себе дороже. К тому же интересно же, как они тут живут...
Разведка — тоже дело.

Я кивнула и шагнула за порог, так, как шагаю в пустоту перед прыжком. Когда тело уже знает, что делать, мышцы помнят каждое движение, а мозг всё ещё надеется, что передумает, что откажется, что найдёт другой путь. Но другого пути нет. Есть только эта дверь, этот коридор, эта женщина с холодной улыбкой и запахом сандала.
Воздух в коридоре был другим — прохладнее, с лёгким запахом влажного камня и цветов. Где-то вдали журчала вода. Я ловила это журчание ушами, пытаясь понять, где тут восток, где запад, и есть ли у этого лабиринта вообще план эвакуации. Судя по тому, как уверенно плыла впереди Лэйша, план был. Но не для меня. 
Ее хвост скользил впереди, мягко шурша по мрамору, и я поймала себя на том, что слежу за ним, как заворожённая. Красиво. Гипнотически. Опасно. 
В голове стучала одна мысль: «Я иду смотреть гарем. Я, Мия, циркачка из другого мира, иду смотреть гарем императора нагов в платье, которое стоит дороже, чем весь наш цирк вместе взятый. Мама, ты гордишься мной? Надеюсь, да. Потому что я сама пока не понимаю, гордиться мне или паниковать». 

Мы свернули в арку, и коридор кончился. Кончился резко, будто его обрубили ножом. Вместо стен — воздух, вместо потолка — небо. Я даже моргнула, привыкая к свету.

Сад оказался не просто красивым — он был другим. Не таким, как земные парки с их подстриженными газонами и клумбами, высаженными по линейке. Здесь всё росло так, будто само решало, какой формы быть. 
Деревья изгибались причудливыми дугами, их стволы переплетались, создавая живые арки. Я задрала голову, провожая взглядом одну из таких арок, под ней вполне можно было пройти, даже хвост не задеть, если он есть. Интересно, они специально так выгнули или само выросло? Листья на них были не зелёные, а серебристые, с изнанки тёмно-фиолетовые, и при каждом дуновении ветра они переворачивались, и сад менял цвет. 
Я замерла, наблюдая эту волну, она прокатилась по кронам, как вздох, оставляя за собой тёмный шлейф. Красиво до мурашек. И немного жутковато. Как будто сад живой и следит за нами.
Дорожки были выложены мрамором, каждый камень имел свой оттенок: от молочно-белого до тёплого, медового, с прожилками, которые светились изнутри, когда на них падало солнце. Или это солнце тут такое? Я не поняла. Я наступила на медовый камень, и он будто потеплел под подошвой. Или мне показалось? Но ногам было приятно. Очень приятно. 
Фонтаны..., ну такие я видела только в фильмах про Древний Рим, но с поправкой на то, что римляне явно не додумались бы до такого. В центре одного из них замерла каменная нагиня, такая живая, что казалось, сейчас шевельнётся. Из её ладоней, сложенных лодочкой, лилась вода, падала в чашу и оттуда каскадом, по ступеням, вниз, в маленький ручей, который убегал куда-то в заросли. 
Рядом ещё один, поменьше, с хвостатыми зверями, похожими на драконов, только без крыльев. Они застыли в прыжке, и вода била прямо из их открытых пастей, переливаясь на солнце так, что брызги казались россыпью бриллиантов. Я поймала одну каплю ладонью — холодная, настоящая
— Ничего себе у вас ландшафтный дизайн, — выдохнула я. — Это что, всё рукотворное? Или магическое?

— И то, и другое, — ответила Лэйша, не оборачиваясь. — Сад создавали лучшие мастера Империи. Каждый камень, каждое растение здесь, часть большого замысла.
Я хмыкнула. У нас бы такое "большим замыслом" не назвали, скорее "распилом бюджета". Интересно, у них тут тоже есть тендеры и откаты? Или магия позволяет без коррупции? Но выглядело и правда космически дорого. 
Здесь пахло иначе, чем в каменных коридорах. Там была сырость и холод — запах дворца. А тут дышал сам сад: терпко, нахально, в полную силу. Травы, цветы, нагретая солнцем листва, влажное дыхание фонтанов — всё это смешалось в букет, от которого слегка кружилась голова. Я втянула носом поглубже и чихнула.

— Будьте здоровы, — машинально сказала Лэйша.

Я замерла. Потом улыбнулась — широко, искренне, до ушей.
— Ого! Спасибо! У вас так тоже говорят? — я даже забыла про чихание. — Значит, мы всё-таки чем-то похожи! А я уж думала, вы тут совсем инопланетяне. Ну, в смысле, вы инопланетяне, но не совсем.
Нагиня моргнула. Потерянно так, будто я спросила её о смысле жизни. Её идеальные брови на миг сошлись к переносице, разошлись обратно. Похоже, она вообще не ожидала, что обычное пожелание здоровья вызовет такую реакцию.

— Это... обычная вежливость, — сказала она осторожно. — После чихания принято желать здоровья. Разве у вас не так?
— Так! Именно так! — я чуть не подпрыгнула. — Сто процентов так! Слушай, может, мы не такие уж разные? Ну, подумаешь, хвосты... У вас тоже чихают, и вы тоже желаете здоровья. Это ж целая вселенная общих ценностей!
Она ничего не ответила. Просто повела плечом, то ли согласие, то ли желание, чтобы я уже замолчала. Жемчуг в её волосах тихо звякнул, и я поймала себя на мысли, что у неё даже этот жест — верх грации. Я решила, что пора сменить тему, пока она меня окончательно не возненавидела.
— Слушай, — я оглядела буйство красок вокруг, — А у вас тут всё цветёт одновременно? Или это магия такая? Круглогодичное лето?
— Магия, — послышался ответ. Коротко и без подробностей. Не хочет распространяться. Или просто не считает нужным объяснять прописные истины тупой человечке.

Мы прошли мимо куста с розовыми, пушистыми соцветиями, похожими на помесь пиона и одуванчика-переростка. Они покачивались на ветру, как живые, и от них исходил сладковатый, чуть дурманящий аромат. Я затормозила.

— А это что? На наш борщевик похоже, только розовый. Он тоже жжётся?
Лэйша, которая плыла рядом с грацией лебедя, замерла и посмотрела на куст так, будто я спросила, не какают ли тут бабочки. Её взгляд скользнул по розовым соцветиям с лёгкой брезгливостью, будто я ткнула пальцем в нечто неприличное.

— Жжётся? — переспросила она. — Вы про температуру?

— Ладно, проехали. — я махнула рукой. — У нас на Земле есть растение, которое оставляет ожоги, если к нему прикоснуться. Дети иногда в больницу попадают. А ваши... — я покосилась на розовые соцветия, — ...Безобидные?

— В саду всё безопасно, — отчеканила она. — Император заботится о своих наложницах.
— Удобно, — кивнула я. 
В смысле, полный контроль, стерильная безопасность, даже кусты не кусаются. Рай, да и только. Если, конечно, не считать, что рай кишит змеями.

Мы вышли к беседке.
Она стояла на небольшом возвышении, вся увитая лианами с синими цветами, похожими на колокольчики, только размером с кулак. Цветы свисали гроздьями, тяжёлыми, как виноград, и от них шёл тот самый сладкий аромат, который я уже почувствовала издалека. Теперь он стал гуще, плотнее, почти осязаемым. Лепестки мерцали, то ли от влаги, то ли у них такая структура. Внутри, под резной крышей, угадывался бассейн. Я даже привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть — вода в нём тоже синяя? Или прозрачная?

— А это что? — я замерла на полуслове, разглядывая беседку. — Типа зона отдыха?

Лэйша скользнула взглядом по беседке. Бегло, без интереса. Для неё это рутина.

— Летняя беседка, — ответила она. — Здесь наложницы проводят время, когда жара становится невыносимой. В центре бассейн с прохладной водой.

Я заглянула внутрь. Бассейн и правда был. Небольшой, из тёмного камня, почти чёрного, с прозрачной водой, в которой плавали лепестки тех самых синих цветов. От воды поднимался лёгкий пар. 

— Красота, — сказала я искренне. — Прямо курорт.

Я обернулась, окидывая взглядом сад целиком: фонтаны, мостики через ручьи, деревья с серебристой листвой, цветущие кусты, тенистые аллеи... Всё это переливалось, дышало, жило своей, непонятной мне жизнью. И везде, куда ни кинь взгляд,  высокая каменная стена с узорами, которая уходила вдаль, теряясь в зелени. Она не давила, нет. Она просто была. Напоминанием.

— Только заборы высокие, — добавила я.
Лэйша чуть прищурилась.

— Вас беспокоят стены, госпожа?

— Привычка, — я пожала плечами. — Когда тебя запирают, начинаешь искать выходы. — я посмотрела на стену. — А за этим забором, кстати, что? Город?
Пауза. Долгая. Достаточно, чтобы я поняла: вопрос неудобный. Воздух между нами будто загустел, пропитался невысказанными словами.

— Столица, — в ее голосе появилась та самая официальная нотка, с которой говорят о чём-то великом и недоступном. — Великая Змеиная Гавань. Там живут наги, торгуют, строят, служат императору.

Я присвистнула.

— Змеиная Гавань. Звучит эпично. А туда можно?

Она посмотрела на меня. И я прямо физически ощутила, как её взгляд говорит: «ты вообще понимаешь, о чём спрашиваешь?».

— Наложницам не положено покидать гарем, — сказала она ровно.

— А я не наложница, — напомнила я.

— Вы — гостья. Но статус гостя... —  она сделала паузу, подбирая слова, — ...Не даёт права на свободу передвижения.

Я усмехнулась.

— То есть я та же наложница, только без обязанностей? Класс.
В змеиных глазах мелькнуло что-то... задумчивое? Оценивающее? Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, опустился к ключицам, выглядывающим из выреза платья. Изучала. Прикидывала. 

— Хотя, — добавила она негромко, — Император иногда позволяет своим... приближённым... выезжать в город. Если они того заслуживают.

Я навострила уши.

— Заслуживают? Это как?

— По-разному, — она отвела взгляд, поправила рукав, жест явно нервный, хоть и выглядел изящно. — Кто-то верной службой. Кто-то искусством. Кто-то... —  она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке мне почудилось что-то опасное, хищное, как блеск чешуи на солнце, — ...Умением быть интересной.
«Интересной». Это я запомнила. И то, как она выделила это слово голосом. И эту её улыбочку — тонкую, как лезвие. Похоже, она не просто так это сказала. Может, проверяет? Или намекает? Или просто дразнит, чтобы посмотреть, что я буду делать. Или у меня паранойя? Но в этом мире паранойя, кажется, базовый навык выживания.

— Понятно, — кивнула я. — Значит, надо стать императору интересной. Ну, это я умею. Я вообще человек-праздник. Шоу-программа, сальто-мортале, шутки за 300. Должно сработать.

— Идёмте, госпожа, — сказала она, разворачиваясь. Хвост описал в воздухе плавную дугу и скользнул по мрамору, приглашая следовать. — Вам пора поесть.
Я пошла следом, но тут же замялась, бросив взгляд на открытое солнце, заливающее беседку. Оно дрожало в каплях воды, дробилось в струях фонтанов, золотило листья деревьев. Такой уютный, тёплый свет. Как дома, в цирке, перед вечерним представлением, когда солнце уже садится и купол пропускает последние лучи...

— Слушай, — ляпнула я, — А может, здесь поедим? Тут же красотища, прохладно...

Лэйша остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила устроить пикник на крыше императорского дворца. Или на его троне. С шашлыком.

— Здесь? — переспросила она. — Под открытым солнцем?

— Ну да, — я пожала плечами. — Что такого?
На её лице появилось выражение, какое бывает у взрослых, когда ребёнок несёт полную чушь. Снисходительное. Поучающее. И чуточку усталое.

— Госпожа, — сказала она тоном, каким объясняют прописные истины детям, — Загар... — она сделала паузу, подбирая слово, — ...Не для благородных. Цвет кожи  маркер статуса. Смуглая кожа удел рабынь и тех, кто работает под открытым небом. Благородные нагини, наложницы императора... — она поправила рукав, демонстрируя свою безупречно бледную кожу, — ...Берегут свою белизну.

Я моргнула.

— Серьёзно? То есть загар — это моветон? Надо же, а я всю жизнь думала, что бледность — это «ой, ты заболела?». У нас на Земле, наоборот, люди в солярии лежат, чтоб быть смуглыми. Ну, или на море ездят специально. Загар — это красиво, модно, молодёжно.
Она смотрела на меня с лёгким ужасом, который тщетно пыталась скрыть за маской вежливости. Её ноздри чуть раздувались, будто она пыталась унюхать в моих словах хоть каплю здравого смысла. И не находила.

— Вы... —  нагиня запнулась. — Вы добровольно обжигаете кожу солнцем?

— Ну не обжигаем, а загораем, — поправила я. — Дозированно. С маслом. Чтоб ровный оттенок был.

— И вы считаете это... красивым?

— Считаю, — кивнула я. — Но вам, наверное, не понять. У вас тут свои стандарты.

— Свои, — согласилась она. — И они предписывают благородным нагиням избегать солнца. Поэтому... — она жестом указала в сторону дворца, — ...Прошу вас, госпожа. Обед подадут в тени. С должным комфортом.
Я вздохнула. Спорить с местными понятиями о красоте — дело неблагодарное. Тем более, когда ты тут в статусе «музейного экспоната под наблюдением». Или «особой гостьи». Или «новой игрушки императора». Как там меня числят в дворцовых списках? «Экземпляр №1, розововолосый, говорящий, временно размещён в западном крыле, выгуливать по саду, не выпускать».

— Ладно, уговорила. Не хватало ещё, чтобы меня приняли за рабыню. Хотя... — я глянула на свои бледные после зимы руки, — Я пока на рабыню не тяну. Белая как мел. Но, видимо, в вашем мире это плюс.
Лэйша пропустила мои рассуждения о колористике мимо ушей, только хвост коротко дёрнулся, то ли раздражение, то ли просто жест нетерпения, и она скользнула вперёд, не глядя, иду ли я.

— А что у вас на обед? — спросила я ей в спину. — Мясо? Фрукты? Те розовые штуки, которые у меня в комнате на столе были?

— Всё сразу, — не оборачиваясь, ответила. — Император распорядился, чтобы вас кормили лучшим.
— О, — я усмехнулась. — Ценю. Может, он не такой уж и змей? Ну, в смысле, не только змей, а... 
Я осеклась, понимая, что ляпнула лишнее. Слова сорвались с языка раньше, чем мозг успел их просеять через фильтр «а можно ли это говорить в присутствии местной жительницы, которая явно благоговеет перед своим повелителем».

Воздух между нами будто загустел. Лэйша замерла, потом медленно обернулась, хвост описал в воздухе дугу и застыл. Неподвижный, как каменный. Только кончик мелко подрагивал.

Из её горла вырвался короткий, сдавленный звук — то ли шипение, то ли предупреждение. Едва слышный, но от него по коже мурашки. Настоящие, колючие, как иголки. 

Чёрт. Мама ведь мне всегда говорила: язык без костей — сначала думай, потом говори. Особенно в присутствии змеелюдей, у которых на лбу не написано, что их бесит.

— Госпожа, —  сказала она тихо, почти шепотом, но в этом шёпоте звенела сталь. — Император — повелитель. Не стоит... — она подбирала слова, — ...Не стоит забывать об этом.

— Да помню я, помню, — я подняла руки в примирительном жесте. — Просто мысли вслух. Привычка. У нас на Земле можно говорить про начальство всё что угодно. Ну, почти. Если не при свидетелях.
Она смотрела на меня ещё секунду. Две. Три. Её взгляд буравил меня, как дрелью. Я даже затаила дыхание, ожидая, что сейчас последует кара небесная в виде магического разряда или просто испепеляющего взгляда.

Потом она кивнула и продолжила путь. Хвост, впрочем, ещё подрагивал, нервное, видимо. Я выдохнула. Кажется, пронесло. Но осадочек остался. И не только у неё.
Я смотрела на этот подрагивающий кончик и думала: «Интересно, она меня предупреждает? Или просто боится, что я скажу что-то не то при свидетелях? Или ей самой не нравится, когда о нём так... по-свойски? Может, у неё к нему чувства? Или просто страх? Или уважение, которое я своими земными мерками не могу измерить?»
Слишком много вопросов. И ни одного ответа. Только этот бесконечный коридор, скользящий впереди хвост и запах цветов, который теперь казался не таким уж и сладким.

Но хотя бы с едой определились — кормят лучшим. Уже плюс. Маленький, но плюс.
Спустя несколько поворотов, мы вошли в трапезную, и я забыла обо всём. Потому что там... ну, там было на что посмотреть.