И расцвёл ликорис...

Робер стоял у окна и смотрел в сад, на расцветшие у старого тиса цветы. Их красные головки напоминали диковинных пауков. Он ни разу не встречал подобных растений в Нанте. Миюки назвала их хиганбана. Эти цветы японцы высаживали на кладбище, для того, чтобы они охраняли мёртвых. Из справочника в интернете он узнал, что эти цветы европейцы назвали ликорис. У японцев же имелось множество имён для этого экзотичного цветка, но все они так или иначе были связаны с миром мёртвых. Она выглядела очень удивлённой, повстречав их так далеко от дома. Для Робера образ Миюки бы неразрывно связан с ароматами имбиря и соевого соуса. Её чудесная нежная кожа не переносила косметики, чему Робер был в тайне рад, ведь ему нравился жемчужный оттенок её кожи. Зато на кухне она творила чудеса, в такие минуты она будто преображалась в японское божество кулинарии. Большой нож в её хрупкой руке мелькал легко и непринуждённо, как будто являясь её продолжением. Робер ни когда не умел готовить. Всё это казалось ему разновидностью магии. Ликорис пах отвратительно, его аромат вызывал у Робера рвотные позывы и паническую атаку одновременно, но он не мог заставить себя выполоть его наравне с остальными сорняками, поэтому стал просто закрывать окно спальни, невзирая на, стоящую на улице, духоту.

Они познакомились пять лет назад в Париже. Когда вместе с ним в одну группу поступила парочка из Японии, Робер сразу обратил на них внимание. Миниатюрная красавица и невысокий, но удивительно мускулистый молодой человек, в чьих раскосых глазах притаилась вечная улыбка. На их фоне, он чувствовал себя неуклюжей громадиной, при росте около шести футов. Тем не менее, они вскоре подружились, насколько это было возможно для «гайдзина» и парочки оторванных от дома «нихондзинов». Вместе они ходили на выставки и посещали величественные галереи и музеи Парижа.

В свою первую весну в Париже Миюки и Мамору позвали Робералюбоваться расцветающей природой. Под вечер, они гуляли по набережной Сены, и он понял, что не видел другой девушки столь же красивой как Миюки Камимура. Но её сердце было занято! На фоне пламенеющего заката, щемящая тоска в сердце была особенно невыносима.

Это случилось осенью! Первое ноября выдался дождливым. Казалось, что природа о чём-то грустит. В кармане разрывался мобильник. Популярная мелодия назойливо требовала внимания. Робер посмотрел на экран смартфона. Звонила Миюки.

— Моси-моси!

— Доброго утра, Миюки —сан!

— Мамору-кун пропал!

Такая лаконичность не была свойственна Миюки. Казалось, что она говорит с трудом, едва сдерживая слёзы.

— Он должен был зайти за мной вчера, чтобы пойти вместе на вечеринку по случаю Хэллоуина. Но так и не появился. Я звонила ему всю ночь, но его телефон не отвечает. Я звонила в полицию, но они говорят, что ещё слишком мало прошло времени.

— Я дома в Нанте. Выезжаю.

Мамору так и не нашли. Казалось, что ни кто особенно и не искал. Постепенно, шаг за шагом, Роберу удалось занять особое место в сердце Миюки. Наконец она согласилась переехать к нему. Прошло четыре года с момента исчезновения Мамору-куна. Учёба позади. Они с Миюки перебрались в Нант, в дом , купленный Робером ещё до поступления на учёбу в Париж. Роббер никогда особо не нуждался в деньгах . Его отец был успешным предпринимателем, и Робер ещёшкольные годы начал принимать участие в его бизнесе, но его всегда влекло к искусству. По возвращении в Нант, они открыли совместно с Миюки собственную галерею, и она быстро набирала популярность. Будущее казалось таким безоблачным.

И тогда, в саду расцвёл ликорис!

Приближался канун Дня Всех Святых. Сосед вырезал фонарь из, самолично выращенной, огромной тыквы. Многие вывесили во дворе изображения ведьм, вампиров и призраков. Особой популярностью в этом году пользовался муляж филина, уханьем оповещающий, что уже наступила полночь! Только в их доме стояла совсем не праздничная атмосфера. Тоска всё сильнее сжимала сердце Миюки, а Робер становился всё мрачнее. Его раздражало то, что она ни как не может забыть бывшего возлюбленного. Он уже третий день с самого утра начинал прикладываться к бутылке, что лишь увеличивало пропасть, что их разделяла в эти дни!

Тридцать первого октября было сухо и безветренно! Стояла необычно жаркая погода. Уже к обеду Робер был навеселе. Миюки окончательно расстроилась и сказала, что поедет навестить единственную подругу, проживающую в Париже. Дом сразу стал выглядеть необитаемым, будто это место уже вычеркнуло Робера из списка живых. Он вышел за калитку и до вечера бесцельно бродил поулочкам Нанта. Когда стало смеркаться пришло время возвращаться. Ему казалось, что ноги сами несут его к дому, и единственный способ прервать это неумолимое движение, это отрубить их.

Подойдя к окну, он уставился на дорожку из ликориса, протянувшуюся от старого тиса до окна их спальни. Внутри него всё похолодело, а на лбу выступили крупные капли пота, но он не замечал его, даже когда струйка побежала по его щеке к подбородку. Мысленно он перенёсся на четыре года назад. Тогда, он был так же пьян, как и сейчас.

Робер был пьян, но это не удержало его от того, чтобы сесть за руль машины, подаренной ему отцом на совершеннолетие. Его снедала ревность, она сжигала его изнутри. Он считал, что Миюки должна принадлежать ему, Мамору с такой лёгкостью обходил его во всём: начиная с учёбы, заканчивая любовными делами. Он всегда знал, как вызвать улыбку Миюки-тян. Ни кому другому Миюки не позволяла использовать этот суффикс по отношению к себе. Роберт убедился в этом, когда попытался так обратиться к ней и нарвался на резкую отповедь. Ему удалось перехватить Мамору, когда тот уже выходил из дома, собираясь пойти к Миюки. Робер пытался что-то невнятно объяснить ему, сам не понимая, зачем это делает. Мамору , снисходительно улыбаясь, попросил Робера зайти в другой раз. Может быть эта улыбка, а может, его независима манера вести себя, но что-то вывело Робера из себя. Он толкнул парня в спину, сбрасывая его со скользких от прошедшего недавно дождя ступеней. Мамору ударился при падении о стоящую у подножия лестницы статуэтку. Он лежал на земле широко раскинув руки, казалось, что он хочет обнять нависшее над ним мрачное небо. Робер стоял и смотрел на проломленный висок молодого человека. Ему не верилось, что жизнь так легко оставила тело, столь переполненное энергией всего несколько секунд назад. Его поразила та пустота,. Которую он ощущал в том месте, где должны были быть боль и отчаяние. Хмель, казалось, совсем покинул его. С запада надвигался грозовой фронт, уже были слышны отдалённые раскаты грома, а окраину города заволокло чёрными тучами.

Робер оглядел переулок с целью убедиться, что ни кто не видит происходящего. Он вспомнил, что дно багажника его машины устлано целлофаном, с тех пор, как они с отцом ездили на рыбалку. Робер не чувствовал раскаяния, в тот момент, ему казалось, что всё встало на свои места. Он больше не плетётся в хвосте, он вырвался вперёд и стал фаворитом забега. Ему вспомнилось, как они с отцом ездили на скачки, когда ему было четырнадцать. Отец поставил крупную сумму денег на серого коня с огромным белым пятном на груди. Они были безумно счастливы, когда на последнем круге ему удалось обогнать тогдашнего фаворита. Примерно тоже Робер ощущал и сейчас. Он открыл багажник и спешно перенёс в него тело, лежавшее у подножия лестницы. Он сел за руль и выехал на дорогу. А с неба уже вовсю низвергались потоки дождя, смывая следы совершённого им преступления. По дороге в Нант, он боялся, что его остановит полиция, но толи из-за дождя, они не желали лишний раз выходить из своих укрытий, толи ему просто везло. Самому ему казалось, что небо даёт ему знак, что всё идёт как надо, что теперь всё наладится, и он обретёт счастье с Миюки, как он того и желал. По приезде домой, он аккуратно срезал дёрн возле старого тиса и неспешно вырыл неглубокую могилу, где и похоронил тело Мамору. Потом столь же аккуратно вернул дёрн на место.

Теперь Робер стоял у распахнутого окна и смотрел на заросшее кроваво-красными цветами место, где он четыре года назад похоронил своего неудачливого соперника. Тени дрогнули. Цветы паучьей лилии начали сплетаться в человеческую фигуру. Он уже начал различать в этой фигуре знакомые черты. По руке пробежала судорога, и она обвисла безвольной плетью, а стакан с бренди упал на толстый ковёр, и комнату наполнил запах дорогого алкоголя. Ужас волнами накатывал на него, грозя смести его подобно девятому валу с картины Айвазовского. Робер оскалился. В его пропитанном алкогольными парами мозгу мелькнула мысль, что он однажды уже избавился от Мамору, и ему нужно сделать это снова. Он видел, как фигура за окном оторвалась от земли начала движение по дорожке из ликориса к окну спальни. Робер рыча по- звериному выпрыгнул в окно и впился зубами в шею ненавистного соперника, желая разорвать его на куски. Ему казалось, что он чувствует кровь, стекающую по его губам, он жадно рвал плоть пришедшего из могилы и глотал целыми кусками, пока тьма окончательно не накрыла его разум.

Миюки обнаружила его в саду среди порванных и смятых цветов ликориса в разрытой могиле, намертво вцепившимся в истлевшие останки её бывшего возлюбленного. На его лице застыла непередаваемая гримаса. Такой смеси восторга и ужаса приехавшим на вызов сотрудникам полиции видеть не доводилось. Следствие по делу не было долгим. Судебные эксперты констатировали смерть от отравления. В желудке Робера было обнаружено тридцать девять цветов ликориса. Полиция пришла к выводу, что Робер сошёл с ума от угрызений совести, и покончил с собой таким необычным способом. Одно оставалось неясным. Откуда на могиле Мамору взялись цветы ликориса?Следователь предположил, что их высадила Миюки, что та конечно же отрицала, ведь признать это было равносильно признанию в том, что она знала о преступлении, совершённом Робером, а значит, целенаправленно стремилась свести его с ума.

После всего случившегося, Миюки переехала на север Канады, туда, где не растёт хиганбана, но, на всякий случай, на каждый Хэллоуин, она надевает маску и покидает своё жилище, чтобы затеряться в толпе среди празднующих горожан!