Идеальная для колдуна

Когда гвардеец в коротком кожаном камзоле с усилием дернул багор на себя, Амели отвернулась и уткнулась лбом в плечо подруги. От плаща приятно пахло луковым пирогом и влажной шерстью — недавно моросил дождь.

— Фу, не хочу смотреть.

Эн молчала и, кажется, забыла, как дышать. Поддавшись негласному всеобщему порыву, Амели с опаской повернулась и, прикрывая глаза рукой, сквозь пальцы посмотрела на берег, где уже лежал синеватый, еще не успевший раздуться от воды труп. Женщина. Молодая, светловолосая. Не местная. Отвратительное зрелище собрало целую толпу. Впрочем, всякая дрянь всегда собирает толпу. Когда казнят на Седьмой площади — к дому не протиснуться. Даже отец иногда ходит.

Эн шумно выдохнула, будто очнулась:

— Хвала небу, не наша.

Амели кивнула — это точно. Здесь из реки достают только чужих — и все женщины. Красивые, будто сломанные фарфоровые куклы. И неизменно голые. Амели решительно взяла Эн за руку и зашагала прочь, сворачивая  на Бочарную улицу. Зачем только занесло к реке? Теперь отвратительное зрелище долго будет преследовать — не стряхнешь.

— Как ты думаешь, — Амели встала прямо посреди дороги, — что он с ними делает?

Эн пожала плечами, отчего и без того коротковатая юбка смешно вздернулась, открывая заляпанные башмаки и застиранные чулки. Она была нескладной. Слишком высокой для девушки, худой, как жердь. А корсаж топорщился на плоской груди только за счет плотно нашитых рюш. Ладно, не уродина. Впрочем, и красавицей ее назвать было нельзя. Мать всегда считала, что Эн с детства завидовала Амели. И дружила лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание — иначе на нее и не взглянут. Но, что бы ни говорила мать — Эн теперь просватана. И теперь уж точно скоро нацепит чепец и станет ходить важно-важно, как те торговки сукном, которые не рискуют соваться в Волосяной переулок — самую узкую городскую улочку, потому что задница не пролезет. Будет смешно, если Эн, наконец, разжиреет. Амели не могла представить ее толстой.

Эн опустила голову, будто стыдилась того, что хотела сказать:

— Бабка Белта говорит, что пользует, пока не надоест. А как надоела, — она выпучила небольшие карие глаза, — сразу в Валору.

Амели закусила губу и уставилась на подругу:

— Пользует? Это как?

Эн раскраснелась, будто обгорела на жарком солнце:

— Перестань! Все ты поняла. Только в срам вгоняешь.

Конечно, поняла. Лишь хотела посмотреть, как увиливать будет. Амели махнула рукой:

— Глупости это все. Говорят, он старый уродец. А у старых — сама знаешь, — она согнула крючком указательный палец, — как вялая морковка. Ни на что не годится.

Обе расхохотались до слез. Эн утерлась ладонью:

— Так-то оно так, но, то у людей. А этот — колдун. Кто знает, что он там себе может наколдовать.

Обе снова прыснули со смеху, когда Амели стала намечать рукой размер «колдовства».

Показавшаяся  из-за угла подвода, груженая корзинами так, что они едва не доставали кромки крыш, заставила отойти к стене, в дверную нишу. Все еще хохоча, Амели приподнялась на цыпочки, подцепила толстую веревку, когда подвода проезжала мимо, и дернула. Корзины посыпались с сухим треском, раскатывались по улице. Амели схватила Эн за руку и потащила в соседний переулок, пока возница не опомнился. Они отбежали на безопасное расстояние и остановились отдышаться.

Эн прижала руки к впалой груди:

— Ну, зачем ты это сделала? — она все еще давилась смехом.

Амели пожала плечам:

— Не знаю. Захотелось. — Она поджала губы и посмотрела на подругу: — Ну да… Замужней даме теперь не к лицу такие шалости. И там, поди, не вялая морковка.

Она снова задорно расхохоталась, но Эн лишь опустила голову:

— Не надо.

Амели пожала плечами:

— Почему? Ты, почитай, уже замужняя. Я сама слышала, как в воскресенье оглашали. Чего тут скрывать?

Эн опустила голову еще ниже и, кажется, почти плакала. Вот тоже, придумала! Амели погладила ее по плечу:

— Эй! Ты чего?

Та сдавленно всхлипнула и утерла нос рукавом:

— Не хочу я. Не люблю я его.

Вот глупости!

— Так полюбишь. С чего тебе его любить, если видела всего один раз?

— Я-то видела. А ты не видела — потому так говоришь.

Теперь Эн ревела едва ли не навзрыд. Вот дура! Сама, между прочим, тоже не Неурская дева, чтобы от ее красоты цветы распускались. Амели обняла ее, прижалась:

— Разве это главное? Вот появится промеж вас любовь — так самой счастливой будешь. Я уверена.

Эн какое-то время просто сопела, потом отстранилась:

— Какая там любовь? Откуда ей взяться?

Амели усмехнулась:

— Ну-ну! Откуда любовь промеж мужа и жены берется? Понятное дело — из алькова.

— Перестань! Ты ведь ничего не знаешь!

— Все я знаю. Самое главное в любви — это чтобы в спальне…

— Перестань! Перестань! — Эн зажмурилась и замахала руками. — Замолчи! Срам какой!

— Маркету помнишь? Которая с нами на реку раньше ходила?

Эн молчала. Только смотрела волком и время от времени утирала ладонью нос.

— Так она в прошлом году замуж вышла. Я ее не так давно на рынке встречала. Пузо у нее, как у твоего папаши. А сама довольная… Говорит, оказалось, что она до замужества и жизни не знала. Я, говорит, теперь без… — Амели многозначительно кашлянула, чтобы срамного не произносить, — … жизни, в общем, не представляет. Люблю, говорит, больше жизни. И сама бегает к святому Пикаре лампадки зажигать. Чтобы муженек не захворал!

Эн сосредоточенно смотрела в лицо Амели, красная, как спелая малина:

— Да что же ты несешь? Создатель! Срам один. Ты же сама ничего не знаешь! — она развернулась и решительно зашагала прочь. — Вот как сама замуж пойдешь — тогда я на тебя посмотрю. И посмеюсь. Громче всех смеяться буду!

Юбка на тощей фигуре колыхалась, как большой колокол собора святого Пикары. Казалось, вот-вот раздастся глубокий тягучий звон. Амели с криком кинулась следом:

— Я знаю! Я точно знаю! — она остановила Эн на самом углу улицы,  ухватила за руку и заставила повернуться: — Клянусь тебе святым Пикарой: с кем судьба сведет — того всем сердцем любить буду. И посмотришь. Самое главное, — Амели поднесла палец к губам, — постель. Маркета прямо так и сказала.

Эн усмехнулась:

— Имей в виду: такими клятвами нельзя разбрасываться. А уж если клялась…

Амели хмыкнула:

— Разве я тебе врала когда?

Эн оттаяла, робко улыбнулась, но тут же ахнула, зажав рот ладонью, и смущенно покраснела. Смотрела во все глаза поверх головы Амели. Та обернулась: в нескольких шагах, у дверей суконной лавки стоял благородный господин, из тех, кого Эн называет «отменный мужчина», и насмешливо смотрел на них пронзительными синими глазами. Создатель, а если он все слышал? Про альков, про клятву? Как же стыдно!

Амели краснела, чувствуя, как к щекам приливают волны жара, но не могла отвести взгляд. Тонкие резкие черты, гордая осанка, блестящие черные локоны спадали на богатую отделку кафтана. Она в жизни не видела такого красавца, даже во сне. А теперь стояла, как последняя дура, глазела и боялась, что сердце вот-вот выскочит — так часто оно билось. Да что же это такое?

Амели ухватила Эн за руку и бегом ринулась прочь.

Обе сломя голову выбежали на Бочарную улицу. Пробежав какое-то время в густой толпе, наконец, остановились, тяжело дыша. Эн вытаращилась и даже притопнула ногой:

— Ты чего?

Амели жевала щеку, стараясь скрыть неловкость:

— Ничего. Не понравился он мне. Видела, как смотрел? Разве прилично так на девиц смотреть?

Эн хмыкнула:

— Сама будто не смотрела. Чуть на шею к нему не кинулась!

— Перестань! Все ты врешь!

Амели притворно развернулась и пошла было прочь, но тут же вернулась и потянула Эн за рукав:

— Смотри, смотри!

В толпе покачивался безобразный горбун. Согнутый, длинноносый, с реденькими рыжеватыми волосами, забранными в тонкую косицу. Там, где он ступал, тут же образовывалось пустое пространство — люди сторонились — и на просвет маячил обтянутый коричневым сукном горб, будто земляная вершина пригорка. Некоторые женщины даже отворачивались и осеняли себя знаком спасения.

Амели кивнула на горбуна:

— Он…

Эн пожала плечами:

— А может не он? Будто в городе один горбун. Ты же наверняка не знаешь.

— Знаю. Я его уже видела однажды на мосту Красавиц. Я этот нос ни с чем не перепутаю. Вот чудище…

Эн отошла подальше к стене:

— Ну и пусть себе идет, куда шел. Лишь бы нас не трогал. Тьфу на него!

Амели склонилась к самому уху подруги:

— Говорят, он и есть колдун. А вовсе никакой ни слуга.

Эн рассмеялась и покачала головой:

— Глупости. Бабка Белта говорит, что нет.

Амели отмахнулась и зашагала в сторону Хлебного рынка:

— Твоя бабка давно из ума выжила, вот и сочиняет невесть что. Ее послушать — так там полный замок демонов и прочей нечисти. А вдруг и нет ничего?

Эн выпучила глаза:

— Ее сын, между прочим, ему каждый месяц глину с Красного озера возит. По восемь бочек. И за ворота въезжал. И, уж, наверное, что видел — то и рассказал. Про демонов не знаю. Знаю только, что этот мерзкий горбун в услужении. Он эти проклятые бочки и принимает.

Амели пожала плечами:

— Зачем ему столько глины? Горшки что ли лепит?

— Кто его знает? Может и лепит.

Обе вдруг расхохотались, представив колдуна, которого никогда никто так и не видел, за таким странным занятием. Он непременно представлялся старым и уродливым, с ужасными скрюченными руками.

Амели отмахнулась:

— А ну его! У меня посерьезнее заботы. Я с утра расходную книгу чернилами залила — прибор на столе опрокинула. Хотела посмотреть, сколько мне денег в этот месяц отец положил. Каждый месяц все меньше и меньше, будто мне и не надо совсем.

Эн нахмурилась:

— Зачем?

— У Марты-буфетчицы завезли мускатный орех из Габарда и ваниль с Ваарских островов. Хотела попросить отложить для меня. Сама понимаешь…

Единственное, что могло по-настоящему увлечь Амели — это тесто. Она могла часами умирать от духоты в жаркой кухне у самой печи ради румяного пирога или маленьких пузатых заварных пирожных. То и дело чуть-чуть отодвигать заслонку и наблюдать в пышущую щель, как тесто поднимается и румянится в красных отсветах тлеющих углей. Печево не «доживало» и до вечера — редко не удавалось: лишь отец был недоволен — слишком затратно. Ел и бранился. Говорил, что больше ни лура на баловство не даст. Хоть и получалось лучше, чем у многих. И матушка признавала. Амели даже просила отца попробовать печь на продажу, но он решительно запретил: не к лицу дворянам заниматься торговлей, как бы тяжело не было. Тем более, выполнять работу обслуги. Кухарки! Ну-ну… дворянство лишь на бумажке, зато условности — во всей красе. Ну ладно… Амели всегда нравилось думать, что она не простолюдинка, в то время как Эн — всего лишь дочь галантерейщика. Приятное, но бесполезное превосходство. Теперь не светила ни ваарская ваниль, ни габардский мускат. Месячное довольство тоже не светило.

— И что теперь будет? — Эн нервно теребила пальцы. — Выпорет?

Амели сосредоточенно поджала губы:

— Пусть попробует. Я уже девица на выданье — пороть не пристало.  Отец Олаф так и говорит. Разве что в чулане запрут. Пусть теперь сестры розог боятся.

— И не жалко тебе их?

Жалко, не жалко… Эн никогда не лупили — ее просто не за что. Послушная молчаливая тихоня. А если и случалось что — так Амели была виновата. Ее и секли за двоих. Отец сокрушался, что толку из дочери не выйдет, а мать и вовсе впадала в отчаяние, утверждая, что строптивая дочь — расплата за грехи.

Амели пожала плечами:

— Отец считает, что это необходимая воспитательная мера. Знаешь, что он как-то сказал?

— Что?

— Что когда у меня появится муж, он тоже будет иметь право поколачивать меня, если я в чем-то провинилась. Все намекает на мой характер. Называет несносной. Якобы это пользительно и богоугодно. И отец Олаф, знай, поддакивает! Ну-ну… Когда-то в детстве я подсмотрела, как матушка отцу в кухне медным черпаком аккурат по голове заехала. Они тогда о чем-то сильно ругались. Видно, тоже весьма пользительно было.

Эн серьезно покачала головой:

— Нельзя так. В тебе совсем почтения нет. Он твой отец.  Он мужчина. Благодетель. Тут только виниться и терпеть.

— Виниться — повинюсь, если есть за что. Но терпеть… Я вообще все в толк не возьму: с чего это вдруг решили, будто отцы и мужья всегда над нами главные?

Эн пожала плечами:

— Так уж повелось. Они умнее. Они сильнее. У них все права.

Последнее, увы, верно — ничего не поделаешь. И Конклав, и церковники — все на их стороне.

Когда неспешно вышли на Хлебную площадь, часы на башне смотрителя пробили пять. Эн попрощалась и заторопилась домой, к свадебным хлопотам. Амели еще долго расхаживала по улицам, делая вид, что куда-то спешит, потому что девице не престало слоняться одной без дела. Бродила, смотрела по сторонам. Все время чудилось, что в толпе вот-вот покажутся синие глаза. Ох, и глаза — внутри все перевернули. Даже при одной только мысли кровь расходилась, а тело наполнялось какой-то приятной ломотой. Вот бы такого мужа — задохнуться от счастья можно. Тут с одного только взгляда так полюбишь, что сердце остановится. Ведь можно помечтать? Узнать бы кто такой, где остановился. Хотя бы просто имя. У него должно быть прекрасное звучное имя, которое перекатывается на языке, как леденец. И хранить, как детский секрет. Девчонкой Амели часто делала секретики. Подбирала всякую ерунду, накрывала битым стеклышком и присыпала землей. Оставалось лишь протереть пальцем круглое окошечко и заглянуть.

А вдруг он женат? От этой мысли все радужные грезы померкли — грех мечтать о женатом мужчине. Но как не мечтать о таком? Никогда, никогда такого не было. Эн влюблялась чуть ли не каждый день, едва завидев смазливое лицо. Каждый день новая любовь и новые мечты. Амели лишь смеялась. А теперь сама себя не узнавала — впервые в жизни. Хотелось прыгать, смеяться, кружиться, но одновременно реветь. А он ведь даже слова не сказал. Да и, наверняка, даже не вспоминает о ней.

Глупые мысли вытеснили даже страх перед отцом. На залитой странице были все расчеты за последний месяц. Отец каждый раз что-то скрупулезно высчитывал, чтобы семья имела самое необходимое, собирал по крину, по мелкому медному луру. Подгонял так, чтобы и жене и дочерям выделить, пусть небольшую, но собственную сумму. Если и выпорет — поделом. Где заслужила — там заслужила.

Когда город стали накрывать теплые синие сумерки, оставаться на улице было попросту небезопасно. Добропорядочные горожане спешили разойтись по домам и закрыть ставни, оставляя Шалон бродягам из Веселого квартала. Тени удлинялись и чернели настолько быстро, что когда Амели добралась до Седьмой площади, над головой раскинулся усыпанный звездами синий полог ночи. Она помедлила у двери: лишь бы оказалось не заперто. Тогда, может, удастся проскочить в комнату незамеченной и соврать, что вернулась значительно раньше.

Амели толкнула тяжелую окованную дверь, та бесшумно поддалась на хорошо смазанных петлях, и проскользнула в прихожую. На крючке висел тусклый запаленный фонарь — увы, ее ждали. Но надежда проскочить незамеченной все еще оставалась. Амели заглянула в коридор, ведущий в кухню — темно, даже кухарка не скребется со своими котлами. Она подобрала суконную юбку, аккуратно ступая по предательской деревянной лестнице — та скрипела от самого легкого касания. Поднялась на второй этаж и замерла — в гостиной ярко горели свечи. Отец никогда не позволяет жечь свечи так расточительно. Что ж… здесь не проскочить. Попадет за все: и за расходную книгу, и за позднее возвращение, и еще за какие попутные грешки.

Амели вздохнула, собираясь с духом: за свои поступки надо отвечать. Она шагнула в гостиную и виновато опустила голову. Мать с отцом сидели рядом на обтянутой истертым гобеленом кушетке. Прямые, с бледными вытянутыми лицами. Все это было ненормально — они всегда демонстративно рассаживались по разным углам: мать неизменно считала, что отец ее не ценит, а отец исправно повторял, что мать его изводит. Идеальные семейные отношения. Теперь они будто перестали быть сами собой. Может, кто-то умер? Не приведи Создатель…

Амели опустила голову, не решаясь говорить первой, посмотрела в угол у камина. Отвела взгляд и тут же вновь вскинула голову: в кресле, под портретом деда Гаспара в тяжелой золоченой раме, сидел тот самый безобразный горбун. Пламя свечей плясало бликами на его длинном, как у цапли, увесистом носу. Амели попятилась, но взяла себя в руки: здесь и отец, и матушка — худого не будет.

Горбун разглядывал ее с явным удовольствием. Подался вперед, улыбнулся, отчего лицо перекосило в уродливую маску, будто исполосованную черной тушью:

— А вот и наша девица.

Амели вновь посмотрела на родителей — те по-прежнему сидели недвижимо, с вытянутыми лицами. Хотелось кинуться, взять матушку за руку, но это казалось неуместным. Что происходит?

Горбун посмотрел на отца:

— Ну, что же вы, господин Брикар, осчастливьте вашу драгоценную дочь.

Голос вполне соответствовал уродливый внешности. Низкий, сиплый, будто горбун хватил в жару ледяной воды и простыл. Этот голос вгонял в онемение, скреб по ребрам, как наждак по камню. Вжих-вжих.

Амели похолодела, видя, сколько муки отражается в глазах отца. Открыто посмотрела на горбуна, стараясь не показывать страх:

— Что здесь происходит? Что вам здесь нужно?

Горбун повел блеклыми кустистыми бровями:

— Какая невоспитанная девица. М… Господин Брикар, что же это происходит? Ваша невоспитанная дочь позволяет себе заговаривать первой в присутствии старших. Может, она еще имеет привычку перечить вам? Разве позволительно такое девице?

Вжих-вжих, вжих-вжих. С таким звуком камнетес шлифовал белый камень, когда возводили ограду у собора святого Пикары. Тогда вся улица с утра до ночи звучала этим ширканьем, словно повсюду мыши скреблись.

Отец, наконец, шевельнулся, опустил голову:

— Дочь моя, мое решение может показаться тебе неожиданным. Но я все обдумал. Досточтимый хозяин господина Гасту пожелал видеть тебя в своем замке. Это большая честь для нас.

— Колдун?

Амели не сдержалась, но взгляд отца просто умолял замолчать.

Это не может быть правдой. Если все это из-за испорченной расходной книги… да разве мыслимо такое?

— Отец, да, я виновата. Я заходила в ваш кабинет и испортила расходную книгу. Я не стану отпираться. Виновата — отвечу. Я все перепишу. Но зачем мне куда-то идти?

Отец поднял голову:

— Книга тут не причем. Пропади она пропадом, эта книга.

Казалось, живые эмоции отца бессильно бьются под непроницаемой броней, надежно запертые, заключенные, как преступники, в каменный мешок тюрьмы.

— Тогда почему вы гоните меня?

Отец молчал. Горбун сверлил его маленькими черными глазками, похожими на двух тараканов, перевел взгляд на Амели:

— Придется мне объяснять. Милая девица, мой досточтимый хозяин оказал вам неслыханную милость. А я и так отсиживаю здесь зад уже несколько часов. А это чревато. Досточтимый хозяин будет недоволен, — теперь звучало назидательно и гнусаво.

Хотелось взять что-то тяжелое, кочергу, огреть урода по голове, чтобы замолчал. Но Амели лишь спросила:

— Зачем мне идти туда?

Горбун выдохнул со скучающим видом:

— Досточтимый хозяин вам сам все разъяснит.

Амели перевела взгляд на отца — тот лишь обреченно кивал. Она порывисто шагнула вперед:

— Да неужто вы меня вот так отпустите? Куда? Зачем?

Отец не знал, куда себя деть:

— Сейчас так нужно. Ты должна пойти.

Горбун нетерпеливо поднялся, выпрямился, насколько мог. В кресле он не выглядел таким уродливым, таким скрюченным, как морской конек. Сальные желтенькие волосы, длинные непропорциональные руки с огромными ладонями, будто принадлежащими другому человеку. И этот птичий нос… Настолько несуразный, что вызывал скорее усмешку, чем страх.

Горбун шумно вздохнул и сделал шаг к Амели:

— Как мне надоело… Я несколько часов имел несчастье убеждать вашего папеньку. Ваш папенька упрямый. Ваш папенька непонятливый. Но некоторые, особо весомые аргументы, все же, убедили его. А теперь девица кочевряжится. Что же, вас не научили отцовскую волю исполнять? Что же за вздорное семейство!

Каким жалким сейчас казался отец… И мать — белая, как полотно, словно неживая. Она так и не проронила ни слова.

Амели все еще надеялась, что сейчас все разрешится. Все это непременно должно хорошо разрешиться. Она вновь посмотрела на горбуна:

— Какие аргументы?

Тот явно терял терпение:

— Мой досточтимый хозяин выплатит господину Брикару за беспокойство крупную сумму в золотых саверах, которая решит многие проблемы вашего папеньки. А в частности, покроет его внушительный долг некоему господину Рому и избавит господина Брикара от долговой тюрьмы. А ваше семейство, соответственно, от позора. Сплошное благочинство и неоспоримая выгода.

Амели с ужасом посмотрела на отца:

— Долг? Долговая тюрьма?

Он лишь кивнул и опустил голову:

— Мы уже несколько лет живем в долг. Здесь не осталось ничего нашего.

Амели заглянула в отрешенное лицо матери:

— Так вы меня… продаете? — сейчас она в полной мере ощущала на себе выражение «глаза лезли на лоб». — Вот так запросто? За долги?

Отец с трудом поднялся — он едва держался на ногах:

— Нас просто поставили перед фактом. Я не могу спорить с таким господином. Он уничтожит всех нас.

Амели замотала головой:

— Мы найдем эти деньги. Я выйду за того, за кого скажете. Клянусь, слова не скажу! Все стерплю! Только туда не отсылайте!

Отец покачал головой:

— Теперь нельзя. Надеюсь, все обойдется. Он говорил, что ты сможешь вернуться. Может даже очень скоро. И все будет, как прежде.

— А если я не вернусь?

Горбун подкрался совсем близко. Согнутый, он едва доставал Амели до плеча:

— Ваше согласие никого не интересует, милая девица. Досточтимый хозяин повелел — это главное. Ничего не поделаешь. Но ведь будет гораздо лучше, если ваши благородные родители не останутся внакладе. Да и вы проявите благоразумие.

Амели все еще не верила, что видит и слышит все это. Она зажмурилась, потрясла головой, открыла глаза, но все осталось на своих местах. И родители, и уродливый горбун. Она вспомнила реку, гвардейца с длинным багром. Создатель! А если ее назавтра точно так же выловят из реки? Голую и сломанную? Отчего-то даже смерть не пугала сейчас так, как нагота. Амели порывисто закрыла лицо ладонями, шумно дышала. Наконец, посмотрела на горбуна:

— Могу я попрощаться с сестрами?

За спальней девочек — лестница черного хода. Калитка ведет в Ржавый переулок. Если выбирать между рекой и ночным городом…

Горбун склонил голову. Его все время перекашивало вправо, потому что горб был смещен:

— Можете. Только спешно.

Амели в последний раз взглянула на мать — ее лицо от шока ничего не выражало. От шока или неведомого колдовства. Они оба околдованы, иначе никогда, никогда в жизни отец не сказал бы подобного. Не согласился. Не отпустил. Амели подобрала юбки и выскочила из гостиной. Едва не бегом преодолела темный коридор, миновала комнату сестер с закрытой дверью. Дальше, в самый конец, к бельевой. Сняла с крюка фонарь, нащупала на полочке огниво, но руки дрожали — не запалить, да и времени нет. Она оставила фонарь, шмыгнула в низкую неприметную дверь, на узкую черную лестницу и стала спускаться в полной темноте, на ощупь, держась за холодную каменную стену. Наконец, нащупала доски двери, массивный железный засов. Дернула, но железо не поддавалось — дверью нечасто пользовались, видно, заржавело. Амели дергала еще и еще, обдирая пальцы, но в темноте раздавался лишь хилый лязг, будто засов намертво заклепали. Она дергала снова и снова, уже не обращая внимания, что лязг железа могут услышать. Пальцы саднило, на лбу выступила испарина.

Амели не сразу поняла, что засов начал приобретать очертания. Бледный апельсиновый свет становился все ярче. Горбун стоял на лестнице, держа фонарь на вытянутой руке:

— Так и знал. Дурная, спесивая девчонка. Ну, ничего, досточтимый хозяин вмиг эту дурь собьет. Не любит он спесивых.

Амели, не отрываясь, смотрела в смятое лицо горбуна, но все еще методично дергала засов. С упорством, с остервенением загнанного в тупик. На мгновение показалось, что дверь вот-вот поддастся.

Горбун потерял терпение — спустился, тяжело ступая огромными носатыми башмаками на толстых каблуках, схватил за руку:

— Пошли. Времени нет шутки шутить.

Амели дернулась, пытаясь освободиться, но огромная сухая ладонь прочно обхватила запястье. Горбун протащил ее по лестнице с невероятной силой, без сожаления сжимал пальцы так, что ломило кость. Казалось, еще немного, крошечное нажатие — и рука попросту сломается. Они вернулись в коридор, но у самой гостиной горбун свернул на лестницу и потащил вниз, к выходу. Амели отчаянно цеплялась за перила, хваталась за балясины:

— Постойте. Постойте же! Дайте с матерью проститься.

Горбун остановился. На мгновение показалось, что позволит, но тот лишь еще крепче сжал пальцы. Кандалами, колодками, тюремным железом.

— Ты свой шанс уже упустила. Никаких прощаний.

Горбун спустился в прихожую, отворил дверь и потащил Амели в прохладную ночь. Она мелко семенила за неожиданно широкими шагами, но все время оглядывалась на освещенные окна, надеясь увидеть черный силуэт матери, увидеть, что она смотрит вслед. Но окна оставались всего лишь желтыми подрагивающими прямоугольниками, забранными мелким свинцовым переплетом.

Чем дальше от дома, тем сильнее холодело сердце. Все еще не верилось. Когда Горбун свернул в непроглядно черный, узкий, как чулок, переулок, когда дом пропал из виду, Амели заартачилась. Изо всех сил упиралась ногами, пыталась выдернуть руку, но проклятый горбун ни на мгновение не ослабил хватку. Его почти не было видно, он превратился в едва различимую тень, бледно обрисованную лунным светом, будто просыпанную пудрой. Он дернул так резко и сильно, что Амели рухнула на колени в дорожную пыль. Горбун наклонился, едва не касался своим птичьим носом ее лица:

— Я не нянька для вздорных девиц. Не стану ни упрашивать, ни жалеть. И слезы пускать не вздумай — бесполезно.

Слезы хлынули потоком, безудержным водопадом. Горбун неожиданно разжал пальцы, и Амели тут же закрыла мокрое лицо ладонями. То подвывала, то всхлипывала, сотрясаясь всем телом. Эти звуки разносились по пустой улице собачьим поскуливанием.

Горбун стоял рядом и терпеливо ждал, нервно притопывая башмаком. Но не хватал, не поторапливал. Наконец, склонился, и его большая ладонь легла на плечо:

— Хватит. Что мне твои вопли слушать, — казалось, голос смягчился.

Амели лишь всхлипывала, шмыгала носом. Наконец, подняла голову:

— Отпустите меня. Создателем прошу. Зачем я вам?

— Велено.

— Это наверняка ошибка. Я ничего не сделала, — она отчаянно замотала головой. — Я самая обычная девушка.

Горбун ухватил за руку повыше локтя и помог подняться. Жестом лакея ширкнул ладонью по юбке, сбивая с сукна пыль.

— Кто знает: может, и ошибка. Только пойми: не могу я ослушаться. Велено привести тебя — значит, надо привести. Иначе и мне попадет. Зачем — меня в дела хозяйские не посвящают. Мое дело — приказы исполнять.

Амели отстранилась на шаг:

— Наверняка ошибка. Иначе и быть не может.

— Если ошибка — господин так и скажет.

— И отпустит?

Горбун кивнул:

— Зачем ты ему без надобности сдалась.

Все равно стало легче. Конечно, отпустит. Потому что ошибка.

 Остался только один единственный вопрос, который бился в голове, как пойманная муха в стеклянной банке:

— Что вы сделали с матушкой? И с отцом? Они никогда не отпустили бы меня, ни за какие деньги. Они любят меня.

Горбун шумно выдохнул — ему надоел этот разговор:

— Господин лично их убедил. Сразу поняли, что с мессиром шуток не пошутишь. А я остался тебя ждать. Пошли уже!

Горбун вновь ухватил ее за руку и зашагал в непроглядной черноте. Амели обреченно семенила за проклятым уродом, все еще надеясь улизнуть на мосту Красавиц. На ночь натягивают цепи, чтобы не могли свободно проехать экипажи и верховые. Пеших — остановит охрана. Лишь бы остановили — тогда Амели все расскажет, и ее вернут домой. Теперь она шагала быстрее, надеясь скорее достигнуть моста.

Они вывернули на Тюремную набережную. Здесь прохладно задувало с реки, пахло илом и терпкой сладостью гнили с фруктовой пристани. Фрукты падали за борт, течение прибивало их под прибрежными домами на сваях, где они образовывали зловонные островки. В сильную жару запах был почти невыносимый. Надо же, в ночной прохладе почти не чувствовалось.

В отдалении просматривались очертания моста Красавиц, плотно застроенного домами. Редкий бледный свет в окнах. Но горбун направился в другую сторону, будто угадал ее желания, и повлек прямо к реке, в осоку. У шатких деревянных сходней покачивалась лодка, в которой дремал сгорбленный человек. Горбун пнул суденышко, его тряхнуло, человек тут же очнулся и с готовностью взялся за весла.

Амели никогда не видела город с реки. Сейчас он казался черной аппликацией на фоне густо-синего, усыпанного звездами неба. Вокруг призрачно рябила и мягко плескалась под веслами темная вода Валоры. Амели сидела на самом краю банки, а горбун по-прежнему неустанно сжимал ее руку — видно, боялся, что юркнет в воду в попытке сбежать. Нет — это была бы глупая смерть. Амели не умела плавать, да и намокшие юбки очень быстро безвозвратно утянут на дно.

Все это ошибка. Звучало, как заклинание, но Амели вновь и вновь внушала себе, что это так. Она тотчас вернется назад.

Над городскими крышами показалась высокая часовая башня ратуши. Ежедневно в полдень с нее раздавался мелкий звон, звучали колокольца, проигрывая мелодию старой песни, и в оконце появлялась стройная фигурка Неурской девы, которая кланялась народу, а вокруг нее тотчас дугой распускались небывалые цветы. Говорят, тут не обошлось без колдовства. Целую делегацию старейшин отряжали и в ножки кланялись. Будто без этих часов обойтись нельзя было.

Башня вогнала в уныние. Амели больше не смотрела по сторонам, лишь наблюдала, как мокрое весло, будто стеклянное в лунном свете, опускается в воду и запускает такие же стеклянные волны. Она не могла даже предположить, что понадобилось от нее колдуну. И это незнание пугало больше всего. Незнание и утренние воспоминания. Вновь и вновь гвардеец орудовал багром, вновь и вновь на берегу появлялось распластанное безжизненное тело. Красивое тело. Идеальное.

Амели больше не смотрела на воду. Она похолодела, превратилась в застывшую ледышку. Матушка всегда говорила, что Амели красива. И Эн так считала. Многие так считали. Глубоко внутри это всегда вызывало эгоистичную радость: уж, конечно, всегда лучше быть красавицей, чем дурнушкой. Но теперь… Что он делает с красавицами?

Горбун врет — ее ни за что не отпустят. Как не отпустили тех, которых вылавливали из реки.

Лодка причалила к правому берегу, уткнулась носом в каменные ступени. Горбун ловко перескочил, швырнул лодочнику монеты. Они тяжело шлепнулись на деревянное дно. Горбун протянул руку Амели, но она медлила. Если изловчиться, ухватить весло и оттолкнуться…

Чужие руки обхватили сзади тисками. Неожиданно, подло. Лодочник поднял ее над водой и буквально вышвырнул на ступени, в руки горбуна. Тот лишь вновь ухватил за запястье с новой силой  и молча протащил вверх по ступеням, отпер низкую калитку в каменной ограде. Они прошли по парку — Амели поняла это по жесткому геометрическому срезу стриженых кустов самшита. Под ногами шелестел мелкий утрамбованный песок. Замок серебрился в отдалении, щетинился острыми шпилями седых свинцовых крыш. Горбун свернул к одноэтажному павильону, втащил Амели в черное нутро двери. Какое-то время они шли по гулкой галерее. Лунный свет падал из окон бледными зеленоватыми разлинованными прямоугольниками. Снова двери, темные узкие лестницы, переходы, позволяющие увидеть в окно клочок ночного неба.

Наконец, горбун отворил высокую тяжелую дверь и втащил Амели в просторную освещенную гостиную.

— Почему так долго, Гасту?

Горбун отпустил, наконец, руку Амели и скрючился в поклоне, закрутился, как домик улитки, едва не касаясь птичьим носом узорного паркета:

— Непредвиденные сложности, мессир, — голос стал приторным, как сахарный сироп. Горбун вдруг представился мерзкой жалкой букашкой, трепещущим ничтожеством. — Девицу ожидали.

Амели посмотрела перед собой, туда, откуда доносился удивительно чистый глубокий голос. Несмотря на отчаянный страх, он завораживал, запускал по телу необъяснимые вибрации. Как в соборе святого Пикары, когда к сводам возносятся стройные песнопения. Не может быть, чтобы этот голос принадлежал старику, как все считают. Она увидела лишь высокую резную спинку кресла и белый рукав сорочки.

— Я не хочу ничего слышать о сложностях, — колдун порывисто поднялся.

Амели обмерла, и прижала пальцы к губам. Значит, все правда…

Перед Амели возвышался тощий старик. Кончик острого крючковатого носа едва ли не касался верхней губы, щеки провалились, а глаза были такими мутными, что на мгновение показалось, что на обоих по бельму. Длинные, совершенно седые волосы свисали на плечи комьями ваты. Снежно-белая сорочка лишь подчеркивала эту безобразную старость, придавала коже оттенок воска.

Можно было бы обезуметь от страха и дурного предчувствия, но, гораздо сильнее, чем мерзкий старик, поразило некое существо. За спиной колдуна мелко шлепало серыми кожистыми крылышками совершенно невообразимое создание. Сначала показалось, что это упитанный поросенок, покрытый редкой серо-фиолетовой шерстью, будто вывозился в чернилах, но, приглядевшись, Амели совершенно отчетливо различила детские ручки в перетяжках и маленькие пятипалые ножки с нежно-лиловыми ступнями, больше похожие на собачьи лапы. Посередине вздувалось тугое упругое брюхо. Морда существа напоминала морду летучей мыши: огромные уши-локаторы, приплюснутый поросячий нос. Но вполне человеческий рот и налитые щеки под янтарно-желтыми огромными глазами трогательного ласкового котенка. Он был одновременно и умилительно симпатичен, и поразительно уродлив. Бесспорным оказалось одно: он притягивал так, что невозможно было оторвать взгляд.

Старик приблизился на несколько шагов, уставился на горбуна:

— Я недоволен тобой.

Нет, завораживающий голос никак не увязывался с высохшим старческим лицом, будто говорил кто-то рядом, а старик только открывал рот, как плохой актер.

Гасту едва не повалился на пол.

— Простите, досточтимый хозяин. Я виноват.

Подался вперед, норовил ухватить пальцы колдуна и прижать к губам. На мгновение это удалось, но старик брезгливо выдернул руку.

— Как мне тебя наказать? — колдун выдержал паузу. — Можешь выбрать сам.

Странное существо подлетело поближе, лавируя в воздухе, будто в воде, зависло возле своего господина. Уродец сложил на груди пухлые ручонки и перекувыркнулся:

— Отрежьте ему нос, драгоценный хозяин, — он хитро сощурился. — Хотя бы временно, — прозвучало бесцеремонно и пакостно.

Амели остолбенела. Не от смысла сказанного — от того, что это существо умело говорить. Значит, оно умело и мыслить. Чувства смешались: вместо того, чтобы цепенеть от страха перед колдуном, она с замиранием сердца следила за его более чем странной свитой. Может, это чары, но удивление пересиливало страх. И это казалось противоестественным. Она должна умирать от страха, забыть собственное имя.

В ответ на жестокое предложение Гасту сжал огромный кулак и погрозил зверю. Тот лишь заливисто, высоко расхохотался и вновь перевернулся в воздухе. Он поймал взгляд Амели и подлетел к уху старика:

— Мой досточтимый хозяин, кажется, эта бестолочь никогда не видела демона.

Колдун безжалостно шлепнул уродца, и тот обиженно отлетел к стене.

— Орикад, ты хочешь, чтобы я и у тебя отрезал нос? Временно?

Демон капризно опустил уголки губ и закрылся ладошкой, казалось, он вот-вот разрыдается:

— Лучше заклейте рот, как в прошлый раз.

— Недостоин. — Колдун швырнул в уродца скомканный носовой платок: — Веди себя подобающе! Не видишь, что здесь приличная девица?

Демон ухватил платок налету, перекувыркнулся и расправил на брюхе, как фартук:

— Тоже мне, королева. Да и почем вы знаете, досточтимый хозяин, что она приличная?

Демон облетел вокруг Амели и завис перед самым носом, шлепая кожистыми крыльями, как летучая мышь. Казалось, что они держат его в воздухе вопреки всем законам природы, ибо слишком малы.

— Может, она и не девица вовсе, мой досточтимый хозяин? Им же только дай волю! А эта совсем воспитания не имеет.

Колдун, наконец, пристально посмотрел на Амели — и теперь стало одуряющее страшно. Так страшно, что подкашивались ноги, и в горле мгновенно пересохло.

— Итак… — он медленно зашагал в ее сторону, — надеюсь, Орикад ошибается?

Амели кивнула.

Старик улыбнулся краешком тонких губ:

— Это славно. Иначе и быть не может.

Даже перед глазами на миг потемнело. Неужто этот старик… неужто все правда? Все, что говорила Эн. Бабка Белта. А потом в реку…

Амели бездумно бросилась к двери, но та с грохотом захлопнулась перед самым носом. Колдун лишь смотрел, склонив голову. Кажется, он был раздосадован.

— Если ты не станешь делать глупости — освободишь меня от необходимости делать весьма неприятные вещи. Это правда?

Слова едва сорвались с губ:

— Что «правда»?

— То, что ты говорила сегодня на улице?

Амели пожала плечами — она много чего говорила, всего не упомнить:

— Я не знаю.

Колдун злился. Нахмурился, губы залегли дугой:

— Ты говорила, что искренне полюбишь того, кого прикажут.

Амели чувствовала себя так, будто ее окатили холодной водой. Как может такая стыдная ерунда интересовать этого противного отжившего деда? Она покачала головой:

— Я соврала. Чтобы поддержать Эн. Все это глупости. Но откуда…

Амели замерла, сжалась, не понимая, правильный ли это ответ. Горбун ошивался тогда где-то рядом и, наверняка, все слышал. Но что за нужда подслушивать всякий вздор, который несут девицы? Какая глупость!

Глаза старика потемнели:

— Значит, ты лгунья?

Амели молчала. Старик подошел совсем близко и заглянул в лицо. Она зажмурилась и вздрогнула всем телом.

— Я пугаю тебя? Не нравлюсь? Поэтому ты врешь? — колдун склонялся все ниже и ниже, его крючковатый нос почти касался ее лица. Хотелось махать руками, стряхнуть его, как противное огромное насекомое, мерзкую многоножку. Смахнуть на землю и растоптать башмаком, чтобы осталась лишь влажное коричневое пятно.

Старик отстранился:

— Не нравлюсь. Ожидаемо, — он усмехнулся. — Люди всегда откровеннее с красивым лицом. Не так ли?

Он провел ладонью, будто снимал маску. Когда колдун отвел руку, Амели ахнула и попятилась. Седые волосы окрасились в непроглядный черный, блеклые старческие глаза засверкали сапфирной синевой и смотрели так пронизывающе, что все внутри затрепетало.

Это не горбун — он сам все слышал.

Амели сглотнула, чувствуя, как по позвоночнику прокатилась колкая волна. Этот взгляд без стеснения изучал ее лицо, заставлял сердце колотиться так сильно, что оно, казалось, выскочит из груди. Создатель, она же весь вечер мечтала о нем, как последняя дура! Какой стыд… Она так злилась на саму себя, что даже страх отступил.

Красивые чувственные губы изогнулись:

— Может, вот так ты станешь сговорчивее?

Теперь чарующий голос был на своем месте.

Амели остолбенела, сгорая от страха и мучительных сомнений. Зачем она поддалась на провокацию демона? Насмехался ли он, или впрямь хотел помочь? Может, все те бедные девушки в реке отвечали: «Нет»? А может, напротив: «Да»? Создатель, каков же правильный ответ?

Но ее слова были правдой ровно настолько же, насколько и ложью. Разве кто-то может наверняка знать, как возникает любовь? Разве может ответ быть настолько однозначным: да или нет? Это же глупость. У всех по-разному: кто-то влюбляется с одного взгляда, а кому-то нужны годы, как матушке с отцом. Разве важно, как и откуда появляется любовь? Главное, что она существует, поселяется в груди и греет, как ласковая теплая лампада. Наверное, греет… Разве этого недостаточно?

Колдун просто молчал и буравил сапфировым взглядом, тонкие пальцы барабанили по полированному подлокотнику кресла. Амели чувствовала себя раздетой и не могла ничего с этим поделать. Она то и дело опускала глаза, чтобы убедиться, что платье на месте. Оно и было на месте, но постоянно чувствовались легкие, как лебединое перышко, горячие касания к коже. Или все казалось… Колдун лишь смотрел через прищур, и уголок скульптурных губ едва заметно подрагивал.

Ее охватывал жгучий стыд. Не то. Все не то! Не то она должна была ощущать. Она должна была ослепнуть от рыданий, валяться в ногах, умолять вернуть ее домой, а вместо этого гнала недопустимые мысли.

— Да простит меня досточтимый хозяин, — демон подлетел и завис между Амели и колдуном. — Полагаю, девица устала. Да и ошалела. Посмотрите — сама не своя. Мессир, отпустите девицу отдыхать. Того и гляди в бесчувствии шмякнется, а нам с ней возись. Страшно не люблю обихаживать обморочных девиц.

— Будто ты их когда обихаживал.

Демон вытянул губы дудкой и смешно поводил короткими бровями, из которых торчали длинные волоски, совсем как у кота:

— Может и не обихаживал. Но и начинать не хочу.

Колдун охотно поддался на уговоры, будто только и ждал предлога убрать Амели с глаз долой:

— Хорошо. Отведите девицу в покои у лестницы. И следите, чтобы по дому не болталась, — он шумно развернулся вместе с креслом и потерял к происходящему всякий интерес.

Амели вздрогнула, когда маленькие пальчики демона подцепили рюшу на рукаве. Орикад повлек ее в открывшиеся сами собой двери, в темный коридор, в котором по мере их продвижения разгорались свечи в золоченых подсвечниках. Они вспыхивали со звонким щелчком, будто ломали сухой тонкий прут. Надо же: никакого огнива, никаких углей… Горбун шел позади, и Амели спиной чувствовала его недобрый взгляд, слышала тяжелые удары каблуков по паркету, и отчего-то казалось, что он способен ударить в спину. Хотелось, чтобы он ушел.

Они миновали несколько полутемных комнат и вошли в покои. Все свечи загорелись единым разом, издав такой щелчок, что Амели подскочила и невольно прикрыла глаза. Она никогда не видела, чтобы свечи горели так ярко и ровно. Что уж там, она никогда не видела сразу столько горящих свечей. Максимум, который позволял отец, — три свечи на столе во время ужина. Бывало, ужинали и при едва тлеющем огарке, когда семейный бюджет уже не позволял жечь свечи. Она опустила голову: даже свечи были в долг. Столовое серебро, фарфор — все заложено. А она мечтала о такой ерунде — ванили и мускатном орехе.

Воспоминания о доме будто скинули морок. Что там теперь? Мать, наверняка, в слезах. А отец? Амели отдала бы все на свете, чтобы вернуться, но недоумевала, почему нет тех острых отчаянных чувств, которые должны быть. Нет пожирающего страха, нет паники. Неужели все из-за этого лица? Оно будто все перевернуло. А если колдун просто прознал про это лицо и попросту издевался, надев на себя? Каков его истинный облик?

Демон отпустил ее рукав и полетел вглубь комнаты, перекувыркнулся:

— Ну, как, нравится?

Амели сделала несколько шагов, двери закрылись, оставляя горбуна в коридоре. Вот и хорошо. Демон бултыхался в воздухе, кувыркался, поигрывая массивной кистью затканного цветами граната трипового балдахина. Создатель, какая роскошь! Небесно-голубые тисненые обои, расписные панели на стенах, изображающие пасторальные пейзажи. Обтянутые узорным шелком стулья. С расписанного легкими облачками потолка свисала массивная золоченая люстра. На нее было больно смотреть, как на солнце.

Амели, покачала головой:

— Не нравится.

Конечно, ложь  — это самые роскошные покои из всех, что ей доводилось видеть. Но разве сейчас это имело значение? Демон довольно хмыкнул, уловив вранье, но ничего не сказал.

— Зачем ты мне подсказал? Назло?

Он облетел столбик кровати и плюхнулся на гору подушек:

— Дура! Спасал. Мессир очень не любит, когда ему врут. И когда перечат.

— Я не врала, я…

Орикад отмахнулся:

— Какая теперь разница. Я не знаю, что там произошло в городе, какую глупость ты сказала, но теперь выход только один — со всем соглашаться и не гневить досточтимого хозяина. Запомни: соглашаться.

Амели замотала головой, заломила руки и принялась расхаживать из стороны в сторону. Орикад все еще лежал на подушках и следил за ней огромными желтыми глазами.

Соглашаться… А вдруг только хуже станет? Можно ли верить этому невообразимому существу? С чего она вообще взяла, что ему можно хоть немного верить? Ответ прост: верить горбуну хотелось еще меньше.

— Вдруг ты ошибаешься? — Амели, наконец, остановилась, потому что от беспрерывного движения начала кружиться голова. — Вдруг я ему совсем не нужна? Я простая девушка. Самая обыкновенная. Он поймет, что ошибся, и отпустит. Горбун сказал, что отпустит.

Демон лениво поднялся, расправил крылышки и вновь повис в воздухе:

— А ты этого уродца слушай больше. Он тебе и не того наговорит.

Амели опустила голову и сцепила заледеневшие пальцы. Она мерзла, несмотря на духоту и жар свечей. Обхватила себя руками и посмотрела на Орикада со всей искренностью, на какую была способна:

— Помоги мне. Он ошибся. Клянусь, ошибся. Я домой хочу.

Демон пожал плечиками:

— А это теперь только мессиру решать — кто и в чем ошибся. Терпи. И глупостей не делай. Глядишь, повезет, да домой отправит.

— А если не повезет? В Валору? — сердце ухнуло и почти перестало биться. — Как тех, других?

Орикад нахмурился:

— Каких других?

Нечего миндальничать — лучше сказать, как есть и, может, получить правдивый ответ:

— Тех, что гвардейцы из реки достают.

Демон округлил золотистые глаза, пожевал губы:

— А это вообще не твое дело. Вот дура! Твое дело сидеть смирно и не высовываться. — Орикад пристально посмотрел и погрозил пальчиком: — Мессиру лишний раз на глаза не попадайся. И не ходи в Восточную башню.

— Почему не ходить в Восточную башню?

Демон заливисто рассмеялся и даже хрюкнул от удовольствия:

— Потому что там живет семиглавое чудовище, которое тебя тут же сожрет! Вместе с твоими юбками! — Он вновь расхохотался: — Шутка, не смотри так. Мессир там работает. Никому не дозволяется входить — только этому горбатому засранцу, Гасту. А нам с тобой — ни-ни. Ну, особливо тебе. Мне-то, почитай, и не будет ничего. Я у мессира в любимчиках.

Кажется, он просто бравировал. Создавалось впечатление, что маленькому уродцу уже от души доставалось за это. Он приложил ладошку к губам и протянул заговорщицким шепотом:

— Только бежать не надумай… это самая большая глупость.

Амели сглотнула и промолчала. Стояла прямая, как палка — она и надеялась ночью пробраться за ворота. Главное на реку выйти, а там — в камышах, вдоль берега… никто и не заметит. Только это теперь и держало.

Демон вновь хихикнул:

— Знаю, уже надумала. На тебя же глянешь — и сразу все понятно. Не получится сбежать.

— Почему?

— Потому что магия, дурочка! Хоть всю ночь к воротам иди — нипочем не дойдешь. Чары не пустят.

— Врешь!

— Так иди да проверяй! Тебя даже не запирает никто.

Она понурила голову и соврала:

— Не буду.

Нужно лишь дождаться, когда все уснут. Амели вдруг наполнила непоколебимая уверенность в успехе. Конечно, все получится! Нужно лишь не бояться. В доме ни лакеев, ни стражи, как она успела понять.

Теперь только один-единственный вопрос не давал покоя:

— А какой облик настоящий?

— Что? — демон, кажется, не понял.

— Облик твоего хозяина. Какой настоящий?

Он широко улыбнулся, обнажая смешные кроличьи резцы:

— А какой больше нравится?

Амели поджала губы:

— Никакой не нравится.

Орикад прищурился и покачал головой:

— Ну, ты и врушка! А то я не видел!

— Перестань! Все это неприлично, — она даже топнула ногой.

— Все вы, нетронутые девицы, ханжи благонравные.

Лучший способ избавиться от издевок демона — не обращать на них внимания, но не ответить было так тяжело. Амели не привыкла молчать. Недаром отец называл ее несносной.

— Так какой облик настоящий? Ну, скажи!

Демон кувыркнулся в воздухе:

— А не скажу. Сама разбери. Мессир может принимать облик любого человеческого существа, правда, ненадолго. Никак не больше часа, я сам засекал. Хоть твой, хоть этого урода за дверью. А вот голос… всегда один и тот же останется.

— Почему?

Демон пожал плечиками:

— Кто его знает?

Он подлетел к двери, хлопнул в маленькие ладошки и часть свечей погасла. Теперь стало более привычно:

— Спать ложись.

Он юркнул за дверь, едва Амели успела что-то добавить.

Амели тронула кончиками пальцев тяжелую вызолоченную кисть балдахина, прошлась по искусному тканому узору, раскинувшемуся на теплом желтом фоне. Подобная ткань стоила невообразимо — около двадцати саверов за локоть. Но, разве это имело значение? Она трогала тисненые обои, рассматривала расписные панели, замечая, как ловко и умело положены мазки краски, создавая пышные кроны деревьев или спокойные воды реки. Амели подошла к окну, забранному расписными ставнями, прижалась к прохладному стеклу и прикрыла глаза ладонями, чтобы не мешал свет.

Замок стоял на холме, над рекой. Вдали, над кромками парковых деревьев можно было различить влажный блеск воды. В лунном свете хорошо просматривалась засыпанная песком главная аллея, ведущая к воротам вдоль стройных рядов деревянных кадок с апельсиновыми деревцами, будто покрытыми инеем от мелких белых цветов. Достаточно лишь пробежать по аллее, скрываясь в тени деревьев. Это просто.

О том, что ворота могут оказаться запертыми, или о том, что у колдуна есть привратник, она старалась не думать. Это все осложняло — для начала нужно хотя бы выбраться в сад. Еще оставалась калитка, через которую они с горбуном вошли с реки, но где ее искать в темноте?

 Амели на цыпочках прокралась к двери, приоткрыла, чтобы появилась крошечная щелочка толщиной с волосок. Превратилась в зрение и слух.

Непонятно, сколько она прождала: может, несколько тягучих минут, а может, целый час. Дом будто оцепенел, уснул. Ни звука, ни дрожащего огонька. Амели, придерживая, к счастью, отменно смазанную дверь, юркнула в коридор, прислушалась в темноте, и стала аккуратно пробираться в свете заглядывающей в незакрытые ставнями окна луны. Шаг за шагом, легко и бесшумно, как маленькая мышка. Она без препятствий миновала анфиладу, почти дошла до лестницы. Постояла у перил, вслушиваясь в тишину, глубоко вздохнула и порывисто выпорхнула, надеясь быстро и бесшумно преодолеть лестницу. Но едва, будто на крыльях, сбежала вниз, слушая легкий шорох юбок, похожий на шелест осенней листвы, остановилась, как вкопанная, и зажала рот ладонями.

Амели едва не вскрикнула от страха, решив, что это колдун. Внутри все ухнулось, обмерло. Стройная фигура, высокий рост. Но в лунных лучах, бивших в окна прихожей, мелькала светлая кудрявая голова. Видно, кто-то из лакеев, если у колдуна все же есть прислуга кроме двух странных уродцев. Незнакомец замер и приоткрыл заслонку фонаря, который держал в руке, выпуская ровную желтую полосу:

— А ну, иди назад!

Шепот был едва различим, а поднятый фонарь почти касался щеки Амели и обдавал печным жаром. Перед ней стоял верзила с копной густых светлых кудрей. Наверняка, лакей.

Донесет! Внутри все сжалось. Сейчас же донесет!

Амели воинственно подобрала юбки и попробовала дернуться в сторону:

— Дай пройти.

— Не дам, — он бесцеремонно преградил дорогу, опустив руку на перила. — Нельзя затемно по дому слоняться, хозяин запрещает, — он хрипло шипел, как змея.

— Дурно мне. Только свежего воздуха глотну и вернусь.

Незнакомец покачал головой:

— Не велено, назад иди. А то шум подниму.

Амели попыталась применить все свое женское кокетство, но пользоваться им почти не умела. Все выходило нарочито и на милю несло ложью или неловкостью. Главное выйти за дверь, а там припустить по саду и бежать, пока не упадешь от усталости.

— Ну, пожалуйста. Ты просто не говори никому — и все. Как тебя зовут?

— Какая разница? — он ухватил Амели под локоть и потащил наверх. — Возвращайся, ведь хуже будет. Что же ты бестолковая такая?

Незнакомец уже тащил ее по анфиладе, наконец, отворил дверь и втолкнул в покои:

— И сиди смирно, а то еще и под замок запрут. Неужели хочешь?

Амели опустила глаза и покачала головой — конечно, не хочет.

— Создателем прошу: сиди смирно. Я все равно сегодня внизу — не проскочишь, — из-за сиплого шепота слова казались неприятнее, злее. — А теперь так вообще следить буду. Мне из-за твоей дури не нужны проблемы. На себя плевать — так других под плаху не подставляй.

Белобрысый плотно прикрыл дверь, и Амели осталась одна.

Вот теперь стало страшно. И обидно, и жалко себя. Слезы полились ручьем. Она упала на покрывало и долго рыдала, уткнувшись в подушку, пока не заболела голова. Проклятый колдун! Проклятые уродцы! Они даже не понимают, что девушке нужна служанка, чтобы снять платье. Амели приподнялась, пытаясь распустить шнуровку лифа на спине, но ничего не получилось — Фелис по наказу матушки затягивала на славу и вязала крепкие узлы. Что б она провалилась со своими ручищами! Появилась идея просто разрезать шнур, но Амели вовремя опомнилась — что тогда делать завтра, если платье будет испорчено? Она перевернулась на спину, пытаясь пальцами хоть немного оторвать от тела жесткую планшетку корсета, но это лишь добавляло мучений.

Что же теперь будет? Она так ничего и не успела понять. Что нужно колдуну? Ясно одно — ничего хорошего. Значит, вот так он и затаскивает к себе девушек. А что потом? С чего бы ему спрашивать, невинна ли она, если он не замыслил ничего дурного? Неужели права бабка Белта? Сначала опозорит, а потом в реку!

Амели резко села, закрыла лицо ладонями и замотала головой. Нет! Такого быть не может! Нельзя сидеть просто так, чем бы они не пугали. Наверняка в доме есть черный ход. Нужно лишь найти его и проскочить мимо этого белобрысого лакея. Амели осторожно подошла к двери, прислушалась — тихо. Осторожно налегла на створку, но дверь не поддавалась. Она дернула сильнее — бесполезно, будто заперли на ключ. Ни замочной скважины, ни засова. Она прислонилась спиной к золоченой створке и съехала на пол, прикрыла рот ладонью: откуда этот лакей знал, в какие именно покои ее возвращать? Ответ напрашивался только один: эти покои никогда не пустуют. Сколько несчастных до нее были заперты в этой комнате? Она задавалась вопросом, но не хотела знать ответ — это слишком страшно.

Амели пробовала исследовать окно, но не смогла открыть створки. Появлялась даже мысль разбить стекла, но мелкий переплет делал эту затею бесполезной — ей никак не просочиться через ромбы свинцовой сетки. Впрочем, как и прыгнуть со второго этажа. Не хватало только ноги переломать.

Уставшая, голодная, напуганная. Она лежала на кровати, разглядывая узор балдахина. Думала о том, что никто и не собирался гасить свечи. Ложиться спать при свечах растратно и глупо. Если свеча вдруг упадет — может случиться пожар. И как бы было хорошо, если бы в этом проклятом замке разом упали все свечи.

Снова скреблась мышь… Фелис постоянно тащила в дом кошек, но они почему-то не приживались, неизменно пропадали. Теперь мышь совершенно обнаглела, влезла в постель и щекотала по руке тонким хвостиком. Амели никогда не боялась мышей. Истошно кричать и забираться на стул — это к матушке и сестрам. Ей даже нравились забавные мордочки с черными пуговками глаз и крошечным розовым носом. Они милые. Но в постель — это уже слишком.

Амели открыла глаза и с ужасом увидела, что по ее руке скребется маленький фиолетовый пальчик. Она вскочила и уставилась на демона, сидящего на кровати. Какая злая шутка: на миг показалось, что она дома.

Орикад казался обиженным:

— Чего шарахаешься? Или кого другого ожидала увидеть? Поприятнее?

Хотелось врезать, чтобы он отлетел к стене. Неудивительно, что его лупят и колдун, и Гасту. Маленькое противное создание!

— Ты меня напугал.

— Напугаешь тебя! Спишь до обеда.

Амели поднялась, выглянула в окно: солнце висело высоко, освещая идеально ухоженный сад. Да уже за полдень перевалило. Она долго разглядывала стройную вереницу апельсиновых деревьев по краям желтой, как хлебная корка, аллеи, лабиринт стриженных кустов самшита, идеальные кипарисы, похожие на огромные наконечники пик. И ажурные кованые ворота вдали, отделяющие этот проклятый дом от нормального мира. Ворота… Такие близкие и такие недостижимые. За воротами, на другом берегу реки, взбирались на холм крытые красной черепицей дома.

Амели глубоко вздохнула и поняла, что все тело ломит. Целую ночь, не снимая корсета… Казалось, он ее сейчас попросту раздавит, как щипцы хрупкую кожуру высохшего ореха. Она несколько раз судорожно вздохнула:

— Здесь есть хоть одна горничная?

Орикад поднял брови:

— Зачем?

— Корсет ослабить. Я сама не могу.

Демон обижено скривился:

— Комнатных девушек не держим. На что они нам? Чесать некого.

Он подлетел, шлепая крыльями:

— Повернись.

Впрочем, уже было все равно, кто именно развяжет эти проклятые узлы. Амели задержала дыхание, сдерживая стон. Когда корсет начал расползаться казалось, вскрыли грудную клетку. Свобода давалась болью от живота до самой шеи. Амели, наконец, вздохнула, просунула руки под жесткие пластины и растирала ребра.

Демон фыркнул:

— Будто не могла вчера сказать. Вот дура!

— Сам дурак!

От этой глупой детской реакции стало легче. Намного легче. Даже хотелось засмеяться. Но, в сущности, ничего не изменилось — она по-прежнему пленница.

— Завтрак Гасту принесет. Впрочем, — демон хохотнул, — какой там завтрак! Обед уже, милая моя! А там и ужин. И да… — демон повис перед ней, заглядывая в лицо: — Мессир будет ждать тебя к ужину. Так велено.

Амели остолбенела повернулась к демону, поджав губы и округлив глаза:

— Зачем?

Орикад пожал плечами и недобро прищурился:

— А я почем знаю? Зачем — это дело хозяйское. А мое дело передать и сообщить… — он вытянул губы и потер пальчиками подбородок, — что выглядишь ты преотвратно. Ты что, ревела всю ночь?

Амели отвернулась и села на кровать:

— Твое какое дело?

— Ох, ох, ох, — маленький поганец надул щеки и поводил раскрытыми ладонями. — Или по дому шастала?

Предсказуемо. Наверняка этот белобрысый лакей проболтался, спозаранку доложил. А может, тогда же, ночью.  Даром что нормальный человек, а на деле такое же мерзкое нечто, как демон или горбун.

— Нигде я не шастала.

— Ну-ну…

Охватила такая злость. Хотелось схватить гаденыша и швырнуть, наконец, в стену. А еще лучше — запихать в тот пузырь. Если бы Амели так могла!

— А если я не пойду?

— Что? — демон подлетел от неожиданности и вытаращил глаза. — Тоже мне, придумала. Ты это брось — серьезно говорю. Не испытывай терпение мессира. Как друг говорю. Ты его совсем не знаешь.

Амели опустила голову:

— Тоже мне, друг.

Все посерело, поблекло, будто разом заволокло небо, и пошел затяжной дождь. Она старалась не унывать, не раскиснуть, а теперь чувствовала себя полной дурой. Идиоткой. Что теперь будет? Ужин… К чему все это?

— Зачем ему ужинать со мной? Разве ему не с кем? — она едва не плакала.

Орикад завис рядом, шлепая крыльями, и участливо гладил по спине:

— Может, мессиру женского общества захотелось. Ласки какой…

Амели все же шлепнула демона, он отлетел с визгливым хохотом, повис в отдалении. Она отвернулась. По крайней мере, уродец изо всех сил старался представляться другом, поддержать. Неосмотрительно его обижать. Практичнее быть приветливой и постараться склонить его на свою сторону. Союзник, пусть и такой, лучше, чем никакого.

Она подошла и погладила его по теплому бархатному плечику:

— Извини. Я не хотела тебя обижать.

Демон размяк и подставил загривок, даже заурчал и прикрыл от удовольствия глаза. Маленький поганец любит ласку…

Амели стояла перед закрытой зверью в салон, где было нарыто к ужину, и слушала, как колотится сердце. Громко, сбивчиво. Она посмотрела в вырез на груди — от волнения кожа пошла красными пятнами. Лицо наверняка тоже. Может, оно и к лучшему — показаться некрасивой.

Двери открылись беззвучно, без посторонней помощи. Амели так и застыла в проеме, пока колдун не приказал войти. Едва чувствуя ноги, она подошла к стулу, который, как образцовый лакей, отодвинул для нее Гасту, села и замерла, сцепив на коленях ледяные пальцы.

Колдун сидел с торца довольно внушительного стола, заставленного подсвечниками и всевозможными блюдами, источающими аппетитные ароматы. Элегантный, но небрежный. Смоляные локоны легкими волнами ложились на кафтан из серебряной парчи, из-под шелковых отворотов пенилось тончайшее кружево сорочки.

— Ты не пожелаешь мне доброго вечера?

Амели опустила голову:

— Доброго вечера, мессир, — голос осип, вырвался жалким бормотанием.

Колдун махнул рукой, и Гасту поспешил покинуть салон.

Амели сидела прямая, напряженная, смотрела на свои посиневшие ногти и молилась святому Пикаре. Колдун не обращал на нее внимания, что-то подцепил с позолоченного блюда, положил себе в тарелку, хлебнул вина из хрустального бокала. Наконец, долго смотрел на Амели, прищурившись, отбросил вилку:

— Тебе что-то не нравится? — он откинулся на спинку стула и нервно барабанил тонкими пальцами по белоснежной скатерти. Перстень с огромным синим камнем искрил так же ярко, как и его глаза.

Амели опустила голову еще ниже:

— Нет.

— Что «нет»?

— Мне все нравится.

Колдун подался вперед и придирчиво окинул взглядом ее простое суконное платье практичного бутылочного оттенка. Унылое платье, но при безденежье платье должно быть практичным.

— Как ты посмела выйти к ужину в этом рванье?

Это было справедливо: скромный туалет казался неуместным, но другого попросту не было. Но, «посмела»? Уму непостижимо!

Амели вскинула голову:

— Потому что нет другого туалета, мессир, — в такие моменты страх отступал, хотелось запальчиво наговорить с три короба. — Позвольте мне уйти и не омрачать ваш ужин,— она на миг встретилась с синевой чужих глаз и тут же опустила голову. Глупость. Какая глупость! Нельзя возражать. Но как же это сложно…

— Сидеть.

Так отдают приказы собаке. Демон говорил, что колдун не терпит возражений. Амели до боли сжала кулаки и опустила голову еще ниже.

Тот взмахнул кистью, между пальцев пробежал юркий синий огонек, и Амели вздрогнула, увидев, что зеленое сукно сменилось травчатым лазурным бархатом. На вставке лифа зажглась россыпь жемчуга и прозрачных голубых камней, похожих на аквамарины. Она неосознанно коснулась пальцами дорогой отделки и осмелилась поднять глаза.

Колдун усмехнулся уголком губ, он казался довольным:

— Теперь ты похожа на женщину, достойную сидеть со мной за одним столом.

Прозвучало пренебрежительно. Но теперь больше всего хотелось заглянуть в зеркало — самое естественное желание женщины, примерившей новое платье. Хороша ли она? Амели лишь вновь опустила голову и придвинула серебряный кубок, пытаясь поймать свое отражение в начищенном до зеркального блеска боку, но увидела лишь искаженное лицо и цветные пятна. Она оставила кубок и вновь спрятала руки на коленях, чувствуя, что теперь щеки пылали.

Колдун вернулся к блюдам, но через несколько минут вновь отстранился и постукивал по фарфору кончиком вилки:

— Почему ты не ешь?

— Я не голодна, мессир.

— Ложь.

Он прав. Амели умирала от голода, но в присутствии колдуна кусок не лез в горло, а приборы дрожали в руках.

— Ешь, — он пристально уставился, буравя синими глазами.

Если бы колдун предстал в облике старика, Амели бы уже чувств лишилась от страха. А может, напротив, все было бы проще… Не было бы этого недопустимого постыдного трепета. Он будто забавлялся. Сейчас вновь постоянно казалось, будто он ее раздевал. Одним лишь взглядом: крючок за крючком, булавку за булавкой, шнурок за шнурком. Это новое платье будто неумолимо сползало с плеч под его невидимыми пальцами. Амели взяла вилку, подцепила кусочек тушеной оленины, положила в рот и проглотила, не жуя, не чувствуя вкуса. Бросила вилку и закрыла лицо ладонями:

— Прошу, мессир, отпустите меня домой.

— Меня зовут Феррандо.

Хорошо, пусть так:

— Господин Феррандо, отпустите меня домой.

Колдун какое-то время просто смотрел, снова постукивая вилкой по хрустальному бокалу. Этот звук действовал на нервы, как капающая в гулкий чан вода. Наконец, поднял бровь:

— Это еще зачем?

Странный вопрос. Амели отняла руки, посмотрела через стол, через ровное колдовское пламя свечей:

— Затем, что я хочу вернуться домой. К родителям, к сестрам. Разве это кажется странным? Неужели это странно?

Колдун медленно поднялся и направился в ее сторону, обходя стол. Сердце замерло, Амели похолодела и забыла, как дышать. Он встал за спиной, склонился и легко коснулся пальцем щеки. Его локоны щекотали шею. От этого прикосновения все внутри ухнулось, расходясь непривычной дрожью, сердце бешено колотилось. Она вновь почувствовала, как заливается краской.

Его губы едва не касались уха:

— Я за тебя достаточно заплатил твоему весьма хваткому отцу, — дыхание обжигало кожу. — Ты не должна никуда хотеть, — голос обволакивал, но смысл этих слов впивался острыми шипами. — Теперь ты моя. Так же, как горбун или демон. Как этот стол, тарелки, дом… — Он склонился еще ниже и коснулся щекой ее щеки: — Моя собственность.

Слова звучали заклинанием, все переворачивая внутри, но что это за слова? Невозможные. Чудовищные. Отец никогда не сделал бы такого — его просто запугали. Амели сглотнула и сжала кулаки:

— Я же не коза, мессир, чтобы меня можно было купить или продать. Я живой человек, — она едва не плакала, одновременно борясь со жгучим стыдом. — Даже вилланы не составляют собственность господина. Мой отец дворянин, вы не имеете права.

Колдун отстранился:

— Ты женщина. Это почти одно и то же. Я имею все права.

— Но это совсем не одно и то же, — от возмущения Амели повысила голос.

Он подцепил пальцами ее подбородок и заставил поднять голову:

— Ты споришь? Тебя не научили почтению?

— Я возражаю, потому что вы неправы. Женщина — не коза. Ее нельзя купить.

Теперь он смеялся, сверкая ровным рядом белых зубов. Обошел стол и вернулся на место, пожевывал кончик ногтя:

— Кто внушил тебе эту дурь? Матушка?

Амели покачала головой:

— Это не дурь.

— Опять споришь, — он снисходительно скривился — похоже, это его забавляло. — Женщина, пока она девица, — такое же имущество отца, как дом или корова. Или прочий хлам. Разменная монета в сделках и династических союзах. Хотите мои земли — так возьмите в довесок дочь, ибо кровь надежнее золота. Хотите перемирия — так возьмите дочь. Хотите приданное — так возьмите дочь. Отцы — первейшие торгаши.

— Мой отец не такой.

— Я был честнее — я сразу требовал дочь, позволив ему остаться порядочным человеком.

Амели опустила голову:

— Вы его заставили.

Колдун покачал головой и хлебнул вина:

— Я его убедил.

Он может называть это как угодно. Отец никогда не поступил бы так без веских причин, из-за денег. Отец скорее бы сел в тюрьму… Все ложь. Их запугали, Амели сама видела. Она глубоко вздохнула и подняла голову:

— Зачем я вам?

Этот вопрос был самым важным. Ответ мог дать хоть какую-то определенность.

— Ты должна меня полюбить.

— Что? — Амели не верила ушам и даже подалась вперед, вопреки приличиям. — Это шутка?

Кажется, теперь колдун злился. В синих глазах заплескалось пламя свечей, он поджал губы и тоже подался вперед:

— Ты утверждаешь, что знаешь, как появляется любовь. И ты полюбишь меня.

Тон был категоричным.

— Зачем?

Неимоверная, небывалая чушь! Грезы юных девиц, только и мечтающих о любви. Но слышать подобное от мужчины… Амели прекрасно знала, что, обычно, надо мужчинам. Знала едва ли не с пеленок. Любовью там не пахло.

— Мне нужно чистое чувство. Я могу получить многое: страх, зависть, уныние, прочую сомнительную дрянь — все это просто, этого слишком много вокруг. Теперь мне нужна любовь, но это оказалось самым сложным. Изначально слишком тяжело найти чистое чувство. Ты дашь мне его.

— Но я могу и не полюбить, — Амели покачала головой. — С какой стати я должна вас любить? Вы считаете, что любовь можно заказать? Как товар в лавке?

— Ты сама сказала. Там, на улице. Я слышал.

Амели не сдержалась и вскочила на ноги:

— Да я выдумала! Чтобы поддержать подругу. Она не хочет замуж — что я должна была сказать?

— Поздно.

— Я никогда не полюблю вас. Никогда.

— Помолчи. Женщина должна быть послушной и покладистой. Она не должна спорить. И уж, тем более, она не должна вскакивать посреди ужина и что-то утверждать. Сядь на место, пока у меня не закончилось терпение. Я слишком снисходителен к тебе.

Амели и не думала выполнять его указания. Шумно дышала, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Да что он себе воображает! Станет указывать, что она должна! Она почувствовала, как что-то тяжелое, неподъемное налегло на плечи, вынуждая опуститься на стул. Колдун пристально смотрел на нее и едва заметно поворачивал кистью, в которой мерцал голубой огонек. Чары… Амели противилась, но была вынуждена опуститься — груз на плечах становился невозможным и исчез, только когда она села. Она комкала юбку на коленях, подняла голову:

— Тогда околдуйте меня. Что может быть проще? Прикажите мне полюбить вашей магией.

Он усмехнулся и покачал головой:

— В этом и вся сложность. Я не могу заставить любить, пока не получу чувство в чистом виде.

— Тогда вы его не получите.

— Есть верный способ сделать любую женщину более сговорчивой. Ты и сама об этом говорила.

— Какой?

Колдун оперся локтями о столешницу и сцепил пальцы:

— Постель. Вы все одинаковы. Орикад прав.

Внутри все замерло. Амели вскочила:

— Только не я!

Она развернулась, подхватила юбки и почти бегом выскочила из салона.

Амели забежала в комнату и захлопнула дверь. Она горела от возмущения. Постель! Да будь он сто раз колдун! Она схватила расписную вазочку и швырнула в стену. Тонкий фарфор разлетелся скорбными осколками. Хоть бы она оказалась чудовищно дорогой!

Из кресла выскочил демон и визгливо заверещал:

— Сдурела? Чуть не убила!

Это лишь распалило. Амели схватила с консоли расписную бонбоньерку и швырнула в демона. Тот увернулся. Коробка ударилась в стену, раскрылась и выстрелила цветным карамельным содержимым. Как будто стало немножко легче.

Орикад спрятался за спинкой кресла, виднелись лишь его маленькие сиреневые пальчики и огромные желтые глаза:

— Ох, и влетит тебе… — видя, что Амели немного успокоилась, он показался полностью и мерзко захихикал. — Но ничего: пару раз влетит, на третий задумаешься.

Орикад вдруг испуганно посмотрел за спину Амели, весь сжался:

— Досточтимый хозяин…

 Колдун стоял в дверях, и его горящий взгляд не обещал ничего хорошего:

— Пошел вон!

Демон исчез со скоростью ветра и прикрыл за собой дверь.

Амели попятилась и едва не упала, наткнувшись на стул. Колдун наступал, прямой, как струна, жесткий, напряженный:

— Это переходит все границы.

Амели обошла стул и вновь пятилась, пока не уперлась в стену, в расписную панель. Она охнула, чувствуя, что ее прижала невидимая сила, не позволяя шевельнуться. Амели могла лишь вертеть головой. Шутки кончились. Сердце колотило в ребра, угрожая раздробить грудную клетку, руки заледенели. Колдун склонился над ней, к самому лицу. Синие глаза потемнели, стали почти черными, глубокими в обрамлении густых изогнутых ресниц. Он шумно дышал ей в лицо, уголки губ едва заметно подрагивали. Наконец, отстранился, тонкие ноздри трепетали. Он едва сдерживался. На миг показалось, что ударит. Наотмашь, с хлестким звонким шлепком. Амели даже зажмурилась. Способен ли этот человек ударить женщину — кто знает. Казалось, он способен на все: под обманчивой внешностью скрывалось чудовище. Она чувствовала себя беззащитной, маленькой легкой бабочкой, застрявшей в липкой паутине. И паук уже здесь.

— Я дал тебе слишком много свободы.

С каждым словом сердце замирало, дыхание вырывалось шумом, который выдавал ее страх.

— Ты не ценишь хорошее отношение — я сразу это понял.

Амели сглотнула и мечтала только о том, чтобы провалиться сквозь землю. Эти слова не сулили ничего хорошего. Она с ужасом наблюдала, как колдун стащил кафтан и швырнул на кровать. Остался в сером шелковом камзоле без рукавов. Каждое движение было небрежным и изящным. Создатель, зачем он раздевается? Мысли лезли одна отвратительнее другой, но теперь к страху примешивалось что-то еще. Острое, безотчетное, накатывающее горячечной волной. Амели никогда не была ханжой, и прекрасно понимала, чем могут закончиться уединение с мужчиной. В разговорах с Эн все эти темы казались притягательными и пикантными. Они несказанно щекотали воображение. Обе заливались краской и смеялись до рези в животе. Но теперь было совсем не смешно.

Только не это. Вот так, без брака, без благословения, как падшая женщина? Вот что пугало больше всего. Не само действие, а бесконечное падение в бездну, из которой уже не выбраться. Ее же приличный человек в жены потом не возьмет. Она видела, как это бывает.

Амели смотрела в обманчиво-красивое лицо и мотала головой:

— Пожалуйста, не надо.

Колдун легко коснулся пальцами ее щеки, запуская по телу неконтролируемую дрожь. Заметив смятение, улыбнулся:

— Вот видишь, моя дорогая. Орикад прав.

Он коснулся шеи, провел вниз до груди, но остановился. Прочертил кончиком пальца вдоль выреза:

— Было бы печально обнаружить под корсетом кучу тряпья. Вы, женщины, лгуньи. Вы часто пытаетесь продать то, чего нет.

Амели молчала. Несмотря ни на что, это было обидно, задевало женское естество. Корсаж не скрывал ни рюш, ни ваты — они ей не нужны. Она хотела бы сказать что-то злое, ядовитое, обидное, но губы не слушались. К тому же, это казалось предельно глупым — злость не поможет. Единственная возможность — разжалобить. Если, конечно, у этого человека есть сердце. Да и человек ли он?

Колдун положил руку на шею Амели и легко поглаживал большим пальцем с массивным плоским кольцом. Она вновь замотала головой, постаралась вложить во взгляд всю мольбу:

— Прошу, мессир, не надо.

— Не надо что? — он изогнул бровь.

— Не трогайте меня, мессир. Отпустите меня домой. Создателем прошу.

Он сжал пальцы, удерживая за шею, склонился, коснувшись лбом ее лба:

— Почему я не могу тебя тронуть? — шепот обволакивал. — Ты ведь сама этого хочешь. С тех самых пор, как увидела меня на улице... Я это чувствую.

От проникновенного голоса по телу бежали мурашки, но значения слов разбивали вдребезги все очарование. Он слишком хорошо осознавал свою власть. И он считал себя в своем праве. Законно ли это? Наверное, следовало бы обратиться в городской суд, но кто пойдет против колдуна. Тем более, из-за нищей девчонки. Никто и знать не захочет, что отец имеет дворянские грамоты. Амели только объявит о своем позоре. Создатель! Несмотря ни на что, она мысленно умоляла, чтобы он не отстранялся. Феррандо… это имя, словно острая специя на языке, все, как она и воображала. Амели мысленно произносила это имя и понимала, что отчаянно краснеет. Она молчала, слушая, как бешено колотится сердце.

Колдун улыбнулся прямо в лицо:

— И почему ты решила, что я пришел за этим? — теперь в голосе звучало пренебрежение. — Потому что сама этого хочешь?

Амели снова молчала, только теперь чувствовала себя дурой. Тогда зачем он пришел?

— Я пришел сказать, что терплю твои выходки в первый и последний раз. Швырять приборы, выскакивать без позволения из-за стола. Бить вазы. Этому тебя учили? Это благонравная девица?

Она молчала, просто не мигая смотрела в синие глаза, но почувствовала, что больше ничего не обездвиживает.

— Сегодня ты больше недостойна моего общества. Но имей в виду, это совсем не значит, что если ты и впредь будешь позволять себе подобное, все будет так же.

Последние слова он почти выкрикнул. Амели похолодела и вжалась в стену, перестала дышать. Чистый голос буквально врезался в уши острием кинжала. Колдун резко отстранился, отвернулся к двери, будто не хотел смотреть на нее.

— Я могу лишить тебя еды. Могу запереть в сыром подвале. Валора заливает камеры — на полу всегда по щиколотку холодной воды. Ты этого хочешь?

Теперь по щекам катились слезы.

— Я просто хочу вернуться домой.

— Голод, подвал… слишком туманно и далеко, не так ли? Действеннее всего просто лишить человека привычных необходимых мелочей. Например, вот так.

Колдун щелкнул пальцами и вновь навис над Амели с высоты своего роста:

— Это пугает тебя? Отвечай мне.

Она раскрыла рот, попыталась что-то сказать, но голос исчез. Из горла вырывалось лишь сипение. Амели безмолвно шевелила губами, как рыба, но не могла произнести ни слова. Онемела. Она в ужасе водила пальцами по шее, будто слова застряли где-то там, нужно лишь их подтолкнуть, но ничего не помогало.

Колдун наслаждался ее бессилием. Губы тронула улыбка:

— Точно так же я могу лишить зрения.

Он вновь щелкнул пальцами, и Амели оказалась в полной темноте. Кромешной, ужасающей. Она сжалась, обхватила себя руками и съехала вниз по стене, скорчилась на полу.

— Я могу лишить и слуха.

Амели уже не услышала щелчка. Теперь она парила в кромешной черной пустоте, лишенной звуков. Создатель, это хуже смерти!

Слух тут же вернулся, вместе с ним вернулся обманчивый голос:

— И точно так же могу вернуть слух. — Он вновь щелкнул пальцами: — Могу вернуть зрение.

Перед глазами мелькнула вспышка. Лишь через несколько мгновений Амели привыкла к яркому пламени свечей.

— Могу вернуть голос, — он вновь щелкнул пальцами. — Могу вернуть, могу отнять навсегда. Ты поняла меня?

— Да.

Она ревела, уткнувшись в поджатые колени. Создатель, как же это страшно! Люди не ценят того, что имеют. Голос, зрение и слух — нечто обыденное, само собой разумеющееся. Но стоит этого лишиться…

— Надеюсь, теперь ты задумаешься и не станешь испытывать судьбу.

Амели молчала, лишь торопливо кивала.

— Я все еще не запрещаю тебе передвигаться по дому и саду. Я не стремлюсь держать тебя взаперти. Несмотря на то, что этой ночью ты пыталась сбежать.

Она вскинула голову, чтобы возразить, оправдаться, но колдун поднял открытую ладонь, давая понять, что не желает ее объяснений.

— Глупая попытка. Ты не сможешь выйти за пределы сада без моего позволения. Как бы ни пыталась.

Амели опустила голову и комкала юбку — он не оставлял ни единого шанса.

— Завтра вечером я приду, и ты станешь моей, — прозвучало холодно, как приказ. — С готовностью и по своей воле. Или же против воли. Подумай об этом. Хорошо подумай.

Он дернул с кровати кафтан и вышел, хлопнув дверью.

Амели весь вечер почти неподвижно просидела на кровати, бездумно глядя в окно и наблюдая, как серые сумерки сменяются ночью. Как зажигаются в городе крошечные желтые огоньки фонарей и факелов. Все еще не верилось, что выхода попросту нет. Завтра вечером… Но до вечера есть еще целый день. Если есть хоть малейший шанс избежать позорной участи — его надо использовать. Любую лазейку. Этот человек страшен, как демон Казар. И так же коварен. Феррандо… негодное имя для такого человека. Обманчивое.

Поздним вечером явилась неожиданная гостья. Свечи вспыхнули разом, ослепляя. Амели невольно встала с кровати и с удивлением наблюдала, как в дверь протиснулась ладная девица в скромном платье горничной и крахмальном переднике. Необычайно красивая, будто статуя из собора. Из-под белоснежного чепца выбивались золотистые кудри. Девица присела в изящном поклоне:

— Добрый вечер, сударыня. Меня зовут Мари, я буду вашей горничной, — мелодичная речь без деревенского говора. Девушка местная.

Горничная — это прекрасно, но откуда она взялась? Конечно же, демон напел… Но, он же говорил, что здесь нет женской прислуги. Наняли в городе? Амели едва не прижала пальцы к губам: если девице позволено выходить в город — это связь с внешним миром. Можно написать матушке, можно попросить помощи. Можно хоть что-то сделать. А девица письмо снесет. Нужно лишь расположить ее.

Амели сглотнула и улыбнулась:

— Я очень рада. Откуда ты, Мари?

Девица часто заморгала и пожала плечами:

— Отсюда…

— Из города?

Та вновь пожала плечами, но кивнула.

— А с какой улицы? Я живу у Седьмой площади.

Мари молчала.

Амели вздохнула и повторила:

— Где ты жила? У кого служила?

Девица просто смотрела на нее, и по чистому голубому взгляду было ясно, что она ничего не понимает. Как можно не понимать таких простых вещей? Наконец, Мари поставила на табурет корзину с лентами и щетками, которую все время зажимала в руках, положила сверху стопку белоснежного белья:

— Я должна помочь вам раздеться, сударыня.

Амели разочарованно вздохнула и повернулась, чтобы горничная могла распустить шнуровку. Странная, будто блаженная. Впрочем, после существования демона едва ли можно чему-то удивляться. Девицу можно и завтра разговорить, главное — что она вообще появилась.

Завтра… сердце отчаянно запрыгало, во рту пересохло.

Это «завтра» билось в голове разъяренной мухой. С одной стороны, эти мысли разливались по телу томительным жаром, а с другой — обдавали могильным холодом. Все должно быть не так. Что уж таиться: его лицо, его голос, его близость просто сводили с ума, пробуждая древние природные незнакомые желания, которые она не в силах была контролировать. Но это всего лишь личина, которой он пользуется. И совсем не значит, что это истинный облик. Но, даже если и так: отдаться вот так, без таинства — стать падшей женщиной. Потом каждая мещанка будет иметь право плюнуть в спину. Это позор и Амели, и матери с отцом. Это хуже долговой ямы. Это хуже всего.

О… Амели знала эти злые сплетни. Элен, дочь судейского секретаря, так и не отмылась, несмотря на должность отца. Пришлось уехать. Связалась с одним заезжим господином, да так влюбилась, что любому вранью верила. А как до дела дошло — силой склонил, несмотря на все ее просьбы от позора уберечь. Да выставил. Городские как прознали — прохода не давали. Пацанята ходили за ней с трещотками, с какими обычно прокаженные по улицам ходят, и орали, чтобы почтенные женщины расступались, потому что падшая девица вышла за их мужьями. Дрянь всякую в спину кидали, двери в доме дегтем вымазали. Пережить такой позор… да лучше в могилу. Амели осенила себя знаком спасения и замотала головой, пытаясь сбросить эти ужасные мысли. Завтра есть день — нужно попытаться выйти за ворота, иначе…

Амели зажмурилась и опустила голову — она сама не знала, что «иначе». И воображать не хотела. Должен быть способ выйти за пределы замка. Да и верить им на слово — не лишком разумно. Врут, чтобы запугать, чтобы даже не пробовала. Только бы не проспать до обеда.

— Мари, ты можешь разбудить меня с утра. В шесть?

Горничная закончила с платьем, и Амели повернулась к ней, вглядываясь в идеальное, будто фарфоровое лицо.

Та кивнула:

— Могу. Но зачем вашей милости в такую рань?

Амели поджала губы:

— Люблю утренним воздухом дышать. С утра — самая польза.

Мари вновь кивнула:

— Хорошо. Я с вами пойду.

Амели замотала головой:

— А со мной не надо. Я всегда одна люблю. Подумать, городом полюбоваться.

Та вновь кивнула:

— Хорошо. Позвольте, сударыня, я вас причешу.

Амели села на табурет перед овальным зеркалом на столике. Мари ловко вынимала шпильки, складывала на столешницу. Только теперь Амели ощутила, как устала от прически голова. Кожа болела, распущенные волосы потягивали. Мари взяла большую щетку и принялась расчесывать. Ловко, аккуратно, будто делала это всю жизнь. Амели украдкой наблюдала за ней в зеркало. Девица без изъяна. Лицо точеное, гладкое, как яичная скорлупа, и почти такое же белое. На щеках яркий румянец. Полные губы, чуть вздернутый нос. Да она красивее самой Амели. Но какая-то пустая, будто деревянная. Будто не хватает в ней чего.

Мари закончила причесывать, развесила платье за ширмой и вышла, пожелав Амели доброй ночи.

Свечи пылали так ярко, что хотелось их затушить. Орикад хлопал в ладоши. Амели тоже хлопнула и с удивлением заметила, что часть свечей погасла. Хлопала еще и еще, пока комната не погрузилась в темноту. Она долго смотрела в окно, на смутный силуэт ворот, подсвеченный фонарями, на собственное отражение в маленьких стеклянных ромбах переплета. Амели запретила себе думать о том, что будет, если не получится сбежать.

Вдруг, все же получится.