Идеальное подчинение

Месяц отпуска. Чёрт возьми, целых месяц, который я выгрыз зубами у командования после годичной кампании на восточных рубежах.

Я представлял, как проведу их в родовом поместье. До мельчайших подробностей представлял.

Камин в большой гостиной — тот самый, из чёрного мрамора с прожилками золота, который топили только по-настоящему холодными вечерами. Старый виски из дубовой бочки, выдержанный тридцать лет, с горьковатым привкусом дыма и карамели. Запах соснового леса за окном — влажный, хвойный, живой. И абсолютная, блаженная, ничем не нарушаемая тишина. Без звуков боевых рогов, без лязга мечей, без предсмертных хрипов и команд, которые надо отдавать, даже когда горло срывается в кровь. Тишина. Покой. Ничего не делать ровно целый месяц.

Мои иллюзии разбились на второй день. На первый день они ещё были милы. Мама плакала мне в плечо, ощупывала каждую царапину на лице (я уверен, она специально прошлась по мне диагностирующим заклинанием, когда я уснул), отец молча хлопал по плечу и подливал виски. Всё было почти идеально. Почти.

Наутро второго дня я спустился к завтраку в своём любимом домашнем халате — старом, протёртом на локтях, с которым я не расставался лет десять. Волосы, ещё влажные после мытья, распущены по плечам — я даже не стал их заплетать, потому что дома, чёрт возьми, я имею право выглядеть как человек, а не как парадный офицер.

— Кассиан, дорогой, — раздался голос мамы откуда-то сверху, пока я намазывал масло на свежий хлеб. — Ты только посмотри, какой чудный воротничок!

Я поднял голову. Она спускалась по лестнице с мундиром на вытянутых руках. Моим парадным мундиром. Вычищенным, отглаженным, с начищенными до зеркального блеска пуговицами. Поверх мундира лежала белоснежная рубашка с высоким стоячим воротником, а на рубашке — чёрный шейный платок, завязанный сложным узлом.

— Это что? — спросил я, хотя уже всё понял. Кусок хлеба застрял в горле.

— Твой выходной костюм, — пропела мама, вешая всё это на спинку стула напротив меня. — Ты же не поедешь в Академию в том, в чём по дому ходишь?

— Я никуда не поеду, — сказал я, возвращаясь к хлебу. — И вообще, я в отпуске.

В этот момент из кабинета вышел отец. Тоже при параде — в сюртуке с родовым гербом, при часах на золотой цепочке. Он даже усы подстриг, что случалось раз в полгода по самым большим праздникам.

— Я смотрю, ты ещё не одет? — спросил он таким тоном, будто я опоздал на собственную казнь. — Экипаж подадут через час.

— Какой экипаж? — Я отодвинул тарелку. — Отец. Мы же вчера об этом не говорили.

— Мы говорили об этом позавчера, — спокойно ответил он, усаживаясь во главу стола и разворачивая утреннюю газету. — Ты был в конюшне и не слушал. Твоя мать тебе всё объяснит.

Мама, не теряя времени, уже расчесывала мои волосы — я даже не заметил, как она зашла со спины. Гребень скользил по мокрым прядям.

— Кассиан, ну посмотри на себя, — ворковала она. — Волосы распущены, как у девушки. А когда ты в последний раз заплетал их нормально? Ты же блондин, дорогой, у тебя волосы как лён, а ты с ними обращаешься как с соломой. Вот смотри, я тебе заплету как положено…

— Мама, — я попытался увернуться, но куда там. У неё была хватка покрепче любого сержанта. — Мама, прекрати. Я серьёзно. Я не поеду ни на какие смотрины.

Она вздохнула. Взяла со стола ленту — тёмно-синюю, под цвет моего мундира — и ловким движением перетянула ею готовую косу. Я даже не понял, как она успела всё заплести.

— Ты весь в мать, такой же упрямый, — сказал отец, не поднимая головы от газеты. Он говорил будничным тоном, будто обсуждал погоду или старую крышу на конюшне, которую пора чинить. А речь шла о моей жизни. О моей свободе.

Я встал из-за стола. Сложил руки на груди. Я выше отца на полголовы — и сейчас использовал каждый сантиметр своего роста, глядя на него сверху вниз. Мне двадцать восемь. Я офицер. Дракон легиона «Крылья Тьмы». Прошедший две войны, шесть карательных экспедиций и одно восстание, которое пытались замять, но оно всё равно вылезло наружу через пару лет. А они говорят со мной как с несмышлёным юнцом, который не знает, куда деть свою драконью природу.

— Я. Не. Поеду. — Каждое слово отдельно. С металлом в голосе, от которого новобранцы бледнеют.

— Поедешь, — отрезал отец, складывая газету и наконец поднимая на меня глаза. Серые, как у всех в нашем роду. — Ты не был дома год, Кас. Целый год. Твои братья уже обзавелись семьями, ты же единственный…

— Не встретил истинную, — закончил за него. В горле запершило от этого слова. Истинная. Сказка для юных драконов, которые верят в судьбу и вечную любовь. — И что с того? Я неплохо живу без неё. У меня есть полк, есть звание, есть…

— Пустота, — тихо сказала мама. Она подошла ближе, взяла моё лицо в ладони. — Я вижу её, сынок. В твоих глазах. Ты думаешь, я не знаю? Ты спишь по ночам? Ты просыпаешься без крика? Ты не ищешь того, кто разделил бы твоё одиночество?

— Я сплю как убитый, — соврал я.

Мама покачала головой, и тут на её глаза навернулись слёзы. Настоящие. Не наигранные. Это оружие она пускала в ход редко — может, раз в несколько лет, когда все остальные способы были исчерпаны. И каждый раз без промаха.

— Ты хочешь, чтобы я умерла, не увидев внуков от тебя? — спросила она, и голос её дрогнул. — Чтобы наша родовая линия прервалась? Твой дар слишком силён, Кассиан. Сильнее, чем у деда. Сильнее, чем у прадеда. Его нужно передать. Драконы нашего рода не могут оставаться одни. Ты сгоришь изнутри, если не найдёшь пару. Не сразу, но сгоришь. И я не хочу тебя хоронить.

Я скрипнул зубами так, что челюсть заныла. Дар. Всегда этот дар. Проклятая магия, что течёт в моей крови ярче, чем у любого из предков. Тёмное пламя, как его называли в древних свитках. Им можно жечь города. Им можно лечить — если знать как. Им можно… уничтожить самого себя, если не найти противовес.

— Я не пойду на ваш «Исправительный Отбор», — процедил я, чувствуя, как дракон внутри начинает ворочаться, недовольный этим разговором. — Даже название звучит как издевательство.

— Академия для строптивых невест, — поправила меня мама, вытирая слёзы. И — о чудо — в её голосе появилась гордость, словно она рекомендовала мне лучшее заведение в столице. — В этом сезоне там лучшие женихи-драконы. Граф Эстель, барон Вэрд, виконт Орлов… и ты, дорогой. Тебя лично пригласили.

— Меня ненавидят, — сказал я прямо. Взял со стола вилку и сжал так, что металл жалобно скрипнул. — Все, кто туда ходил. Все, кто вынужден был туда явиться. Академия невест — это позор для дракона. Это признание того, что ты не смог найти истинную сам, и теперь тебе подают их на блюдечке, как… как…

— Как девушек, которым тоже нужен шанс, — закончила за меня мама. — Многие из них — сироты. Многие — из бедных семей. Академия даёт им образование, кров, стол, и возможность выйти замуж за достойного.

— За достойного, которого к ним приставили по приказу, — усмехнулся я. — Я не хочу стоять перед рядом затравленных девок, как на смотровой, и выбирать себе жену по принципу «сгодится, пока истинная не явилась».

— Никто не говорит о выборе, — вмешался отец. Он встал из-за стола, и я наконец увидел его по-настоящему. Не расслабленного домашнего старика, а главу рода Торн. Того, кто в своё время прошёл то же самое. Того, кто нашёл свою истинную в точно такой же шеренге сорок лет назад. — Сын. Я не прошу. Я говорю как глава рода. Ты поедешь. Ты пройдёшь вдоль шеренги. И если никто не зажжёт твою метку — ты свободен. Как в прошлый раз. Помнишь? Пять лет назад ты вернулся и сказал: «Никого». Мы не заставляли тебя жениться, и сейчас не заставим. Но ты обязан попытаться снова.

Я замолчал. Потому что это было разумно. Чёрт возьми, это было до обидного разумно. Ритуал истинной пары нельзя подделать. Магия рода загорается на девушке, если она — твоя вторая половина. Игнорировать это невозможно. Метка под ключицей не врёт. Она либо загорается, либо нет. Никаких «может быть», никаких «присмотрюсь».

Я выдохнул шумно с вибрацией, которая вырвалась откуда-то из глубины грудной клетки — туда, где сворачивался клубком мой дракон, недовольный, но смирившийся.

— Два дня, — сказал я, поднимая указательный палец. — Вы дали мне два дня отдыха. Всего два. После года войны.

— А потом будешь отдыхать с женой, — мечтательно улыбнулась мама, поправляя мне воротник халата. — Представляешь, как уютно будет вдвоём у камина?

Я только рыкнул по-звериному низко. С такой вибрацией в горле, от которой задребезжали стёкла в серванте, а ложки подпрыгнули на столе. Мама не вздрогнула. Она привыкла. Отец только усмехнулся и потрепал меня по плечу.

— Собирайся, сын. Экипаж через час.