Играй, Вера

Звучание обрушилось на него в зловонном полумраке подъезда — непорочная, печальная, посторонняя нота. «Лунная соната».

Следователь НКВД майор госбезопасности замер прислушиваясь. Пальцы в кожаной перчатке непроизвольно сжали портфель с делами врагов народа. Он ненавидел Бетховена. Ненавидел эту показную, буржуазную чувственность. Что не мешало оставаться ценителем редких, утончённых вещей. А в этом гнилом подъезде играли так, будто на дворе не 1937 год.

Звук лился из квартиры № 4. Той самой, куда привело дело профессора астрономии Михаила Зорина. В досье имелась любопытная деталь: умершая пять лет назад, жена профессора — родом из Женевы. Сам профессор из обрусевших немецких колонистов с Поволжья. А дочь, Вера, выходило на четверть русская; на три четверти — «иностранная шпионка» по самой своей крови. Идеальный материал для дела.

Он передал портфель оперуполномоченному.
— Ждите.
Дверь была не заперта. Беспечность обречённых.

В центре обшарпанной комнаты, у рояля, сидела она. Стройная, утончённая. Лет восемнадцати. В свете из окна профиль казался инородным — слишком острым, нездешним.

Звук оборвался на трагическом аккорде, и незнакомка замерла. Мужчина, не двигаясь с порога, мягко похлопал.

Она вздрогнула, обернулась. Глаза — огромные, серо-голубые — расширились. Распознала вошедшего достаточно быстро. По пальто, взгляду, тому, как появился.

— Виртуозно, — произнёс он без интонации. — Бетховен. Германский дух.
— Кто вы? Что вам нужно?
— Майор НКВД Воронов Максим Ильич. — И прошагал вперёд, заполняя собой комнату. — Вы, должно быть, Вера Михайловна? Хотя, наверное, дома вас звали иначе. Вероника? — сделал нарочитую паузу, пожимая плечами и обводя пространство взглядом, добавил растянуто, — или, может, Фрида? Как-то более... по-европейски.

Произнося последнее имя, смотрел прямо в глаза. Наблюдая, как оно ударило точно в цель.

— Я Вера, — в дрогнувшем голосе послышался вызов.

— Конечно, Вера, — он улыбнулся. — Все мы здесь верим в светлое будущее. Но ваш отец, Михаил Сергеевич, допустил некоторые... ошибки. И в открывшихся обстоятельствах, его происхождение, и ваше... швейцарское наследство... Всё это выглядит подозрительно.

Майор сделал шаг, окончательно сократив дистанцию между ними.

Девушка прижалась спиной к роялю, желая провалиться сквозь него.

— Его арестуют сегодня вечером. Дальнейшая судьба «немецкого шпиона» и его «полукровки-дочери»... — Он развёл руками. — Зависит от многих факторов. В том числе... и от вас, Вера.

— Что я должна делать? — голос стал беззвучным шёпотом

Именно тогда он коснулся её. Нежно, почти ласково, тыльной стороной пальца провёл по её бархатистой щеке, от виска к подбородку. Кожа была холодной и безупречно гладкой. Фарфор. Она застыла, не в силах даже отпрянуть. В этом прикосновении не было желания — лишь абсолютное право собственности. Право, которое он только что присвоил себе.

— Пока — ничего, — сказал майор НКВД, убирая руку. Его голос упал до интимного, опасного шёпота. — Сидеть здесь. Ждать. Я ценю прекрасное. Даже если оно… сомнительного происхождения. И я не позволю его уничтожить. Пока моя новая… подопечная… будет вести себя благоразумно.

После повернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился.

— Одно практическое замечание. Заприте дверь. В наше время... на улице много грязи.

Вера не сдвинулась с места. Щека, где только что лежали его пальцы, пылала. В тишине, ещё хранившей эхо «Лунной сонаты», теперь звучало только одно: «Арестован. Шпион. Полукровка».
И последнее, самое страшное: «Жди».

Следователь вернулся через три дня, поздно вечером. Вера Зорина открыла не сразу.

— Я рад, что вы меня помните, — сказал Воронов, снимая пальто. — Ваш отец жив. Пока.

Он уселся в кресло, будто хозяин, раскинувшись с непринуждённой, хищной грацией. Китель, безупречно сидящий на широких плечах, облегал атлетичный корпус. Даже в полумраке комнаты можно было наблюдать, как густые чёрные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Но сильнее всего внимание притягивали глаза — тёмные, почти чёрные, с густыми загнутыми ресницами, которые могли бы показаться красивыми, если бы не их пронизывающий, оценивающий блеск. В них не имелось ничего гуманного. Только бездушный расчёт коллекционера, разглядывающего уникальный экспонат.

— Чай у вас будет? Без немецких блюдечек.

Она принесла стаканы. Её аристократические руки — тонкие, с длинными пианистическими пальцами — дрожали, выдавая хрупкость всей фигуры, слишком изящной для этого грубого мира.

— Успокойтесь, — принимая стакан, проговорил он. — Я не деревенский чекист, готовый палить по всему заграничному. Хотя иногда это единственный язык, который здесь понимают.

— Что вы хотите?

— Предоставить вам шанс. Ваше происхождение — клеймо. Но яд можно обратить в лекарство. Пока вы исполняете просьбы, отец будет в безопасности. Немецкая кровь славится логикой. Осознаёте дилемму?

Вера промолчала.

— Сыграйте мне что-нибудь советское. «Интернационал».

Она села за рояль. В большом зеркале напротив отразилась нелепая картина: её бледное, с правильными «нездешними» чертами лицо и его тёмная, доминирующая фигура за спиной. Этот чужой мужчина казался воплощённой силой, она же — недорисованным наброском. Пальцы, обыкновенно ловкие, стали деревянными. Гимн звучал медленно, нерешительно.

Воронов слушал, прикрыв глаза. Ему было неважно, как девушка у рояля играет. Важно другое — как дочь немецкого колониста и швейцарки ломает себя. Это был акт надругательства над её сутью.

— Ужасно, — констатировал он. — Ни мощи, ни веры. Но... сойдёт для начала.

Майор поднялся, и его грозная тень накрыла её полностью.

— Я буду наведывать вас. Поработаем над репертуаром. И не только. Вы слишком много читали старого. Пушкина, Гёте... Это гниль. Я принесу свежих, правильных книг.

Он остановился у двери.

— И ещё одно. Ваша улыбка... в ней есть что-то нерусское. Потренируйтесь улыбаться. По-советски. Искренне и преданно. К моему следующему визиту.

Урок второй.

Через несколько дней он явился в училище среди дня, застав её у окна. В лучах осеннего света она казалась призраком: светлые волосы, прозрачная кожа, чрезмерно крупные испуганные глаза. 

Чёрная шинель Воронова резко контрастировала с этим невинным образом. Возвращала в новую жестокую реальность

— Мы идём.

Полчаса спустя она сидела в полутьме дальнего зала библиотеки, исполняя распоряжение, пыталась читать вслух «Краткий курс истории ВКП(б)». Его бедро, намеренно прижатое к ней, обжигало. 

— Громче, — приказал он, и его широкая ладонь с чёткими сухожилиями — легла ей на спину, пальцы поползли вдоль позвоночника, будто прощупывая каждый позвонок. — Вы дрожите. Страх живёт здесь, между лопаток. А здесь… — пальцы скользнули к шее, той самой хрупкой, как фарфор, ключице, — …гордость. Её нужно сломать первой.

Она замолчала.

— Продолжайте, — голос стал тише. — Или вам интересно, что происходит с теми, кого тихо выводят из таких мест?

В этот момент из-за стеллажа вышел библиотекарь. Вера затихла. Но Воронов лишь поднял на него суровый взгляд, и тот, сгорбившись, ретировался.

— Никто не помешает нашему уроку, — тихо произнёс, почти коснувшись губами её уха. — Видите? Ваш страх — это прочно. Он никогда не подводит. Всегда с тобой. Как дыхание. А любовь лжива. Ненависть слепа.

Он встал.

— На сегодня достаточно теории. Практика будет на свежем воздухе.

Урок третий.

В парке Горького брюнет в шинели вёл её, держа за локоть так крепко, что наутро проступят синяки. У парапета над Москвой-рекой он притянул её к краю.

— Боитесь высоты?

— Нет…

— А зря. — рука легла на спину и толкнула вперёд. Испуганная девушка вскрикнула, цепляясь за его левый рукав.

— Инстинкт самосохранения, — усмехнулся он, оставляя ладонь на точёной талии.

Теперь контраст был ошеломляющим: собственная широкая, атлетическая грудь придавила её, почти скрыв от мира. Он почувствовал, как хрупки её кости.

— Я мог бы сделать с тобой всё что угодно прямо здесь, — угрожающе прошептал, и его палец лёг на её шею, на ту самую тонкую кожу, где бешено пульсировала артерия. — И никто бы не узнал.

Несчастная не дышала, ожидая конца.

Но он отступил.

— Завтра, — произнёс, подводя к машине, — мы продолжим. Дома.

Урок последний.

Он вернулся той же ночью. Без стука. От него несло коньяком и чужим потом.

— Пей, — бросил ей, наливая коньяк. Его глаза блестели опасным блеском. — Твой отец упрямится на допросах. Но я могу сделать так, чтобы его не тронули. При одном условии.

Воронов подошёл вплотную, отнял у неё бокал и поставил его на крышку рояля. Его руки обхватили её лицо, пальцы впились в виски.

— Я устал ждать, Вера. Сегодня ты научишься слушаться без слов.

Он развернул её к роялю.

— Раздевайся.

В голове у неё пронеслись обрывки мыслей: отец, тюрьма, смерть... Дрожащие пальцы сами потянулись к пуговицам.