Игрушка беглецов

Я появилась на свет дважды. Во второй раз главным правилом моей жизни стало не думать о прошлом. Я следую ему неукоснительно, но тот день помню до мельчайших подробностей: первый вдох и огонь, охвативший мои лёгкие, холодные слёзы бабушки, падающие на мою кожу, и рваные рыдания, когда она сжимала меня в объятиях, благодаря Вселенную за спасение единственной внучки. 

Быть здесь и сейчас — это правило, которое нельзя нарушать. Но я нахожусь в единственном месте, где законы жизни не властны, ведь здесь распоряжается Смерть.

Закрываю глаза, поднимаю лицо к небу, чувствуя, как по коже приятно танцуют солнечные лучи. Шёпотом, утопающим в шелесте трав, произношу молитву:

— Мы не виним предателей, сбежавших на Тальпу. Не возвращаемся к прошлому, но помним: искусственный мир обречён. Великий Пожар превратил нас в эдемов, солнечных людей. Мы служим Солнцу, воде, воздуху и земле. Мы называем Вселенную Иоланто и верим в скорое Исцеление. Пускай моё сердце стучит в одном ритме с сердцами ближних. Пускай Иоланто направляет меня.

Я вдыхаю насыщенный древесный запах и ароматы цветов. Среди них чувствую особенный — тонкий, нежный. Он похож на предрассветный воздух — самый чистый, лишённый ярких запахов трав и цветов, уснувших на несколько часов, звенящий от всеобъемлющей пустоты и одновременно наполненности. Это священная фацелия: её цветы пахнут капельками дождя на лепестках и росой на траве. Ненавязчивый аромат обещает богатый урожай, вечное лето и несколько минут одиночества.

Открываю глаза. Аметистовая аллея пылает всеми мыслимыми оттенками фиолетового — это цвет божества Иоланто. У многих цветов и кустарников даже стебли такие же. Фиолетовое море разбавляют лишь светло-рыжие стволы деревьев и зелёная трава. Среди цветов я вижу множество бутонов священной фацелии. Они похожи на большие шишки, только фиолетово-лиловые. Ячейки, напоминающие соты, блестят капельками воды. Цветы уже распустились, по форме они подобны бабочкам.

Я вхожу в туннель из деревьев и наслаждаюсь нежно-лиловым свечением, в котором оказываюсь. Поднимаю руку и легонько провожу по свисающим гирляндам цветов. Лепестки такие нежные, что боязно их касаться.

Прохожу вперёд, сворачиваю дважды направо и попадаю в один из самых отдалённых уголков сада.

Сажусь на изогнутый ствол дерева и прямо передо мной оказывается насыпь. Она густо укрыта цветочками, изображающими два лица. Если верить цвету бутонов, то у моего папы были рыжие волосы, а у мамы светились золотом, как у меня, хотя ей так и не суждено было стать солнечным человеком…

Я смотрю на могилу, но в моём сознании мелькают совсем другие образы: высокий крепкий мужчина с тёмными волосами и бледной кожей и женщина с выразительными голубыми глазами. Больше такого цвета я никогда не встречала.

Время от времени мне снится, как мужчину и женщину тащат люди в серых костюмах и масках, скрывающих лица. Есть и другой сон: я вижу силуэт мужчины — высокого, с широкими плечами; он поворачивает ко мне лицо, и луч света, медленно подползающий к нему, обещает раскрыть мне, кого я вижу, но в последнюю секунду всё тонет во мраке, и тайна остаётся неразгаданной…

Как обычно, стоит вспомнить о видениях, и начинает болеть голова. Однако надоедливый шум в ушах не мешает расслышать в звенящей пустоте звук приближающихся шагов.

— Я знала, где тебя найти, — раздаётся голос, и мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.

Обычно звонкий и крепкий, здесь, на кладбище, он звучит намеренно тихо. Молча киваю, ощущая, как тёплая рука Ноны ложится на моё плечо. Девушка садится рядом.

Будь на её месте кто-то другой, я уже покраснела бы от стыда, ведь изнываю от ускользающих воспоминаний на кладбище, в одиночестве. Я старалась бы приветливо улыбаться, интересоваться самочувствием и желать душистой фацелии. Спрятала бы грустные мысли так далеко, что позже едва ли вспомнила бы о них.

Нона знает о моих видениях, догадывается, над чем размышляю, скрываясь от ближних в глубине Аметистовой аллеи. Да, она знает многое, но я поправляю волосы, чтобы спрятать рисунок за правым ухом прядями и сине-зелёными перьями, которые украшают мои волосы. Об этом изображении на коже я не рассказываю даже подруге, ведь догадываюсь, что она скажет: наверняка её объяснения будут связаны с нашими родителями и прошлым всего человечества, а у Ноны и так хватает проблем из-за её философских речей.

И мне из-за них тоже проблем хватает.

— Как рука? — спрашивает девушка.

Я поднимаю ладонь и задумчиво разглядываю её в лучах Солнца. Ничего не указывает на то, как ещё вчера вечером я не могла исцелить саму себя, и хотелось плакать от стыда и бессилия.

Нона рассматривает мою руку и, хоть я ничего не говорю, задумчиво кивает, убедившись, что теперь всё в порядке.

— Аврея несколько раз спросила, где ты, — сообщает подруга, и я с лёгкостью различаю улыбку в её голосе, — почему не молишься со всеми.

— Истинная молитва завтра, — неосознанно парирую я.

— Да, но все привыкли, что не только она является всеобщей. А вот то, что тебя нет рядом, — это что-то новенькое.

— Моя бабушка тоже была там?

— Нет. Поэтому Аврея и посчитала, что может спрашивать о тебе по нескольку раз, — Нона усмехается, а потом её голос становится серьёзным: — Она хочет знать о каждом шаге.

Ничего удивительного: у нас не принято что-либо друг от друга скрывать. Но иногда хочется просто побыть в одиночестве и собраться с мыслями. Хорошо, что мне везло до этих пор скрываться в Аметистовой аллее так, что никто не замечал моего исчезновения.

Я тут же мысленно ругаю себя на подобные мысли и провожу ладонью по лицу, как будто так можно смахнуть любые переживания, но голос звучит устало, когда на выдохе я произношу:

— Она одна из авгуров: вряд ли ей интересно следить за мной. Тем более, зачем? Старейшины наверняка знают обо всём, что бы ни происходило во Фрактале.

Я оборачиваюсь и смотрю на Нону. На девушке простой топ и шорты бежевого цвета, украшенные цветами и листьями. Я невольно усмехаюсь: даже ради молитвы подруга не стала надевать платье. Впрочем, как обычно.

Нона ниже меня, и, пусть сейчас мы сидим, я всё равно смотрю немного сверху. Зато у девушки запоминающаяся, яркая внешность, какой мне при всём желании никогда не добиться: непривычно желтоватая кожа словно поцелована Солнцем, короткие кудрявые волосы отливают не золотом, а перламутром, а в ярко-зелёных глазах зрачок стоит почти вертикально.

Такой внешности остаётся только завидовать. Обычно у молодых людей, и я не исключение, привычный набор черт, из-за чего внешность кажется до надоедливости одинаковой. Бывает, кто-то из юных парней и девушек выглядит иначе, чем другие, но это встречается слишком редко, чтобы можно было оставаться равнодушной к экзотическим чертам лица Ноны и не рассматривать её каждый раз, словно впервые.

Но как бы я не отвлекалась на внешность подруги, не получается игнорировать скептическое выражение её лица.

— Твой многозначительный взгляд говорит о скрытых смыслах, — заявляет она, приподняв брови. — Хочешь сказать, что о моих секретах авгуры тоже знают?

Я печально улыбаюсь.

— Само собой разумеется. Тайное всегда становится явным. — Не хочется начинать разговор, к которому мы и так возвращаемся вновь и вновь, поэтому я меняю тему, пока не поздно: — Так что ты ответила Аврее?

Подруга прекрасно замечает уловку, но предпочитает сделать вид, что мне удалось её обмануть.

— Сказала, будто ты проснулась с первыми лучами Солнца и отправилась на пляж, чтобы помолиться, вдыхая запахи океана. Должно быть, ты уже на севере Фрактала, где до полудня понаблюдаешь за животными, а к вечеру пойдёшь к морю или к друзьям, а может, захочешь провести время с бабушкой.

— Даже не знала, что ты так хорошо знаешь мой распорядок дня, — признаюсь я удивлённо.

— Это несложно, — наши взгляды встречаются. — Мы же подруги, верно?

Две девчонки, связанные судьбой и общими секретами.

— Конечно, — соглашаюсь я, делаю глубокий вдох и понимаю, что пора возвращаться.

— Если мы подруги, — вдруг говорит Нона, и я замираю, забывая, что собиралась вернуться во Фрактал, — почему сегодня ты решила тосковать в одиночестве?

Хороший вопрос.

Моё молчание затягивается, поэтому Нона говорит:

— Вновь терзаешь себя сомнениями?

Будь на её месте кто-то другой, я бы ни за что не призналась, о чём думала сидя у могилы родителей, а сразу переспросила бы с деланным удивлением: «Какими сомнениями?». Но если я поступлю так с Ноной, она лишь выразительно посмотрит на меня, и станет ясно, что в заблуждение девушку не ввести.

— Снова тревожат видения? — Нона проявляет ещё большую проницательность, и я неохотно киваю.

— Может быть, поговоришь с бабушкой? — неуверенно предлагает подруга, но я отрицательно качаю головой:

— Знаю, что она ответит: твои родители умерли в священных лучах Солнца. Оно освободило их и сделало частью Вселенной…

— Теперь родители наблюдают за тобой, — прерывает меня Нона и продолжает хорошо известное нам объяснение: — И ты способна почувствовать их присутствие в цветах фацелии и каплях росы по утрам.

Мы долго молчим.

— На что похожа твоя грусть? — спрашивает Нона, и я улыбаюсь: мы всегда играем в эту игру, прежде чем покинуть Аметистовую аллею.

Размышляю несколько секунд.

— Наверное, на бабочек. Они порхают вокруг — даже не касаются тебя, но их так много, что некуда деться.

— Тогда моё сочувствие, как пыльца, — говорит Нона через несколько минут. — Она крохотная, но по воздуху разлетается со скоростью света.

Я вновь невольно улыбаюсь, последний раз окидываю взглядом насыпь, укрытую цветами. Хотела бы пообещать, что буду приходить реже, но обманывать себя глупо.

Мы поднимаемся с древесного ствола, ступаем по протоптанным тропинкам между высокими деревьями с фиолетовыми кронами, босыми ногами чувствуем песок, а иногда и траву, выходим из Аметистовой аллеи и сразу направляемся в лесную чащу, что бушует оттенками зелёного и взрывается пением птиц.

Полог леса густой, и широкие кроны смыкаются, образуя купол. Стволы деревьев, покрытые мощной корой, начинают ветвиться почти от земли. Стеной по стволам поднимается плющ, оплетает высокие деревья от основания до вершины, стелется по земле, и ноги приятно холодят глянцевые листья. Мой взгляд выхватывает высокий каштан и стройный тополь, раскидистый клён и цветущую акацию. Птицы щебечут и перекликаются. Глубоко вдыхая свежий лесной воздух, я чувствую, как наполняюсь умиротворением. От головной боли не остаётся и следа.

Мы направляемся на юг, в центр Фрактала, где под ветвями и выступающими над землёй корнями деревьев пробегают реки, с невысоких порогов прыгают водопады. Ступни утопают в ярко-зелёном кукушкином льне. На длинных ножках виднеются небольшие коробочки, расцветкой напоминающие птицу, что подарила этому растению название. Возле речушек камни покрыты светло-зелёным ветвистым сфагнумом, создающим мягкий ковёр. Воздух наполнен ароматами груши, мускатного ореха и солнечной розы. Над цветами порхают тысячи бабочек, они повсюду, кажется, их больше, чем воздуха. Мир эдемов бьётся и пульсирует, как человеческое сердце.

Довольно скоро среди деревьев показывается Воронка: три огромных дуба, называемых Близнецами, величественно возвышаются над лесом. Внутри их стволов виднеется сияющее и переливающееся всеми оттенками зелёного вещество. Оно напоминает огромные изумруды. Его так много, что в некоторых местах стволы дубов как будто треснули и разошлись, а из них выглядывают драгоценные камни.

Мы пришли с северной стороны, поэтому приходиться огибать необъятные крепкие стволы. Взгляд упирается в одно из деревьев — особенное. Прямо в стволе находится дверь, а над ней несколько маленьких окошек.

Войти туда могут только авгуры и медиумы: внутри дуба они проводят медитации, и тогда из окошек льётся мерцающий фиолетовый свет. Известно лишь, что авгуры и медиумы мысленно соединяются со Вселенной, поддерживают в ней гармонию и просветляются. Но как люди оказываются внутри дерева и что именно там происходит, остаётся большой тайной... Наверное, бабушка могла бы мне рассказать, но я не решаюсь спросить: о медитации говорить не принято, это таинство, открытое немногим, и эти немногие ревностно оберегают его от чужих глаз.

Мы выходим на Главную поляну перед Близнецами, где находятся Солнечные часы. Сюда попадает достаточно света, и циферблат переливается в лучах Солнца перламутром. Помимо цифр на нём нарисованы какие-то планеты, а по краю изображён тонкий золотистый круг.

Сегодня ночью циферблат засветится, подобно звёздному небу, когда на поляне устроят цветной костёр и будут играть музыканты. В полночь авгуры, как обычно, расскажут истории и легенды о невероятных чудовищах: тенях, с которыми нельзя играть, волках, что охотятся на лучи света, жутких гигантских деревьях и устрашающих птицах с гладкими крыльями.

Может быть, старейшины вновь поведают сказку, которая больше других пугала меня в детстве, — о страшном дне, который наступит, если эдемы перестанут молиться и медитировать: тогда поле планеты исказится до неузнаваемости, настанет время асператуса — облаков, сулящих беду и смерть. Плотные тучи сомкнутся над землёй, скрывая Солнце, и во мраке мы останемся без нашей силы и надежды на спасение...

Лучше ещё раз сгореть заживо, чем стать свидетелями гнева Иоланто.

Сегодня мы отправимся спать позже обычного — часа в три ночи, но встанем всё равно на рассвете и помолимся с первыми лучами Солнца.

— О нет, — горестно вздыхает Нона, и я ищу взглядом причину её тоски.

Нас заметили эдемки. Они забыли, о чём говорили, и теперь направляются к нам, пока на их лицах расцветают улыбки. Парни остаются в стороне, но приветствуют нас через поляну.

Чаще всего в это время здесь уже никого нет, но сегодня молодые люди, видимо, молились дольше обычного, а теперь задержались, чтобы пообщаться.

Я знаю этих эдемов всю жизнь. Светлые кожа и волосы, ярко-зелёные глаза. Так выглядит почти каждый молодой эдем и каждая юная эдемка. Так выгляжу и я.

— Доброго вам дня и душистой фацелии! — девушки окружают нас с разных сторон и приветствуют наперебой. — Габриэлла! — они кивают мне и ослепительно улыбаются, а затем, уже не так радостно, обращаются к моей подруге: — Нона.

— Какой красивый оттенок золотого! — касаясь моих волос, говорит одна из эдемок — Виола. — Много времени требуется, чтобы пряди приобрели такой приятный цвет?

Не успеваю ничего сказать, как Нона отвечает за меня:

— Все знают, что Габриэлле не нужно много времени. Я видела, как она меняет цвет волос сразу после утренней молитвы.

Мне хочется сделать Ноне замечание из-за её пренебрежительного тона, тем более, она лжёт, ведь так быстро менять внешность я не умею, однако мы с подругой переглядываемся, и мне остаётся только вздохнуть и улыбнуться. Она всегда так делает: при всяком удобном случае старается упомянуть, что у меня высокий уровень осознанности.

— Это правда? — едва не обиженно говорит другая эдемка — Адриана.

— Мне нравится этот оттенок, — я увожу разговор в другое русло, словно пытаясь оправдаться, но в глубине души надеюсь, что на самом деле девушку не трогает тот факт, что я могу поменять цвет волос быстрее, чем она.

— Адриана, о чём ты говоришь?! — вмешивается Милена. — Конечно, правда! Но ты не сравнивай: куда нам до Габриэллы? Она ведь обладает даром целительства. Неудивительно, что её тело ей послушно.

Хотя Милена произносит эти слова не настолько приторным голосом, каким обычно пользуются другие девушки, разговаривая со мной, всё равно хочется исчезнуть, и я внимательно рассматриваю траву под ногами.

— Слышала, как Арий говорил с Эмилием о тебе, Габриэлла! — вдруг вмешивается Юния, и моё желание исчезнуть становится почти осязаемым.

Девушки оживают так, как теряет спокойствие вода, стоит бросить в неё камень.

— И что?! — громко восклицает Милена, и к нам в один миг поворачиваются все юноши.

 — Говори тише! — предупреждает Адриана раздражённо, а я чувствую, как к щекам приливает кровь.

— Что они обсуждали?! — громким шёпотом произносит Милена, пока я украдкой смотрю на парней и с ужасом понимаю, что они продолжают за нами наблюдать.

— Арий расстроился, что опоздал.

Я невольно скольжу взглядом по группе юношей и останавливаюсь на том, у которого глаза светлее, чем у других, а губы всегда трогает застенчивая улыбка. В этот момент наши взгляды сталкиваются, и я поспешно отворачиваюсь.

— Арий? — удивлённо переспрашивает Юния. — Причём здесь он? Я думала, Киран всем ясно дал понять, что Габи будет под его защитой.

Я невольно закатываю глаза. Только не этот… громила. Спасибо хоть его тут нет.

— Даже Киран понимает, — бросает небрежно Шейла, — что по сравнению с некоторыми у него мало шансов. Да и вообще, Габриэлле нужен кто-то старше и серьёзнее…

Девушка ослепительно мне улыбается, а я морщусь от того, как эдемки беззастенчиво обсуждают моё будущее, как будто и забыв, что я всё ещё здесь.

— В каком смысле, опоздал? — уточняет Адриана напряжённо, напоминая, что мы говорили совсем о другом парне. — Почему Арий так решил?

— Фортунат сказал им, что собирается пойти к бабушке Габриэллы!

Я успеваю лишь бросить взгляд на Нону, но подруга пожимает плечами, а спустя несколько мгновений эдемки — все одновременно — набрасываются на меня с вопросами:

— Что?!

— Габриэлла, это правда?!

— И что ты ему ответишь?!

Я молчу, боковым зрением замечая, что парни вновь поворачиваются в нашу сторону, хотя всего несколько минут назад наконец переключили с нас внимание. Возникает жгучее желание провалиться под землю, но девушки, ничего не замечая, продолжают неистовствовать.

— Не нужен ей никто, кроме Фортуната! — восклицает Юния.

— Ты ему точно нравишься, а он тебе? — требует ответа Шейла.

— Но ты не исключаешь, что в будущем между вами возможен союз? — спрашивает Виола.

— Что ты думаешь о Фортунате? — произносит Милена, и все ждут моих ответов, задержав дыхание.

В голове звучат слова Ноны, которые она не раз произносила в пылу гнева: «Есть что-то ненормальное в нашей чрезмерной открытости». Сейчас ловлю себя на мысли, что согласна с ней, как никогда.

— Иоланто! — выдыхаю я и признаюсь: — Он хороший.

— Хороший — и только?! — девушки удивлённо приподнимают брови. Несколько эдемок складывают руки на груди, всем видом демонстрируя разочарование.

— Может, у тебя есть новые инсигнии, и они могли бы дать ответы красноречивее, чем ты сама? — спрашивает Адриана шутливо, но в её голосе слышится и обида, а вопрос начинает больше напоминать упрёк.

Они не видели лишь одну мою инсигнию — за правым ухом, ту, что я уже год, с первого момента её возникновения, старательно прикрываю волосами. Даже сейчас вспоминая о ней лишь на одно лишь мгновение, я краснею, как будто бабушка вновь увидела это чудовище на моей коже и повысила на меня голос во второй раз в жизни.

— Мы должны увидеть твои инсигнии, оценить цвета и понять, что означают узоры, — поддерживает подругу Шейла.

Чувствую, как Нона напрягается. Если мне хочется бежать отсюда со всех ног, то ей наверняка просто необходимо восстановить справедливость.

— Ты ведь в курсе, что число и яркость не имеют значения? — сразу же переходит в наступление моя подруга. — Инсигнии означают прошлое, настоящее, будущее и то, чему случиться не суждено. Растолковать их может только тот, кто создал. Забыла?

Эдемка смотрит на Нону с откровенной неприязнью, и я не могу её винить: тон, которым пользуется моя подруга, в нашем обществе совсем не приветствуется. Я поспешно касаюсь руки Ноны, привлекая её внимание. Она бросает на меня мимолётный взгляд, и по нему я понимаю, что взывать к рассудительности бесполезно. Отчасти догадываюсь, что чувствует Нона, ведь тоже не люблю, когда речь заходит об инсигниях. И не потому, что мне нечем похвастаться: узоров на моём теле достаточно. Чего не скажешь о Ноне.

В любом случае, пускай и красивые, это всё-таки просто рисунки, которые проявляются на коже. Они меняются в течение жизни и могут трактоваться по-разному. Вряд ли к ним стоит привязываться. К тому же, с самого детства нам объясняют, что число инсигний и их яркость не важны, но пока авгуры не видят, девушки устраивают из-за рисунков едва ли не соревнования.

Шейла, уязвлённая резким тоном Ноны, демонстративно отворачивается от неё и говорит девушкам, расплываясь в приторной улыбке:

— Когда я со своим защитником создам семью, у нас будут комплементарные инсигнии.

Эдемки начинают щебетать о том, существуют ли идентичные узоры на самом деле, и делают это так громко, что даже парни в очередной раз поворачиваются к нам, благо, всего на пару секунд, ведь быстро понимают, что причина не в них самих, отворачиваются и продолжают разговаривать друг с другом.

— Помните, что рассказывала верховная авгура? Геометрические рисунки, чёткие и упорядоченные, более ценны. Естественно, симметричный орнамент создать труднее всего. Способность проявить такие инсигнии у себя на теле — свидетельство развитого сознания. В этом хоть никто не сомневается?

— Никто, — соглашается Нона напряжённо.

Недовольный взгляд выдаёт чувства Шейлы, но она даже не смотрит на мою подругу и продолжает со значимостью:

— Я уверена, что у идеальной пары узоры будут не просто похожими, но и геометрическими!

Девушки, как по команде, снова начинают наперебой что-то говорить, я различаю только отдельные слова, но никак не улавливаю общий смысл.

Эдемки замолкают, когда Нона вновь вмешивается в разговор:

— По сей день во всём Фрактале комплементарных инсигний, в отличие от геометрических, никто не видел. Это легенда. И вообще, как будто похожие узоры на теле людей способны связать их души настоящими чувствами.

В её словах есть смысл.

— Однажды у меня и моего защитника будут такие инсигнии, — повторяет Шейла, приближаясь к Ноне. — И я позволю тебе стать свидетелем этого чуда. Может быть.

Моя подруга выглядит уверенно, хотя она ниже эдемки почти на целую голову, а в голосе Шейлы звучит откровенная злоба. Моё тело напрягается от накалённой обстановки. Я уже становлюсь между девушками, как за нашими спинами раздаётся голос Авреи:

— Рассвет был сегодня особенно хорош. Жаль, что не все смогли им насладиться.

Она даже не смотрит в мою сторону, но мы с Ноной вновь переглядываемся, на этот раз понимающе и настороженно.

Девушки и парни сразу же едва не испуганно выстраиваются в ряд, лёгким кивком головы приветствуя одну из авгуров — старейшину Фрактала. Я тоже оборачиваюсь к Аврее.

Её ярко-красные волосы заплетены в косы и украшены венком с драгоценными камнями. Платье из лёгкой, воздушной ткани бежевого цвета открывает плечи и обхватывает фигуру, всё ещё стройную и красивую, несмотря на то, скольким оборотам вокруг Солнца авгура стала свидетелем. На запястьях виднеются насыщенные инсигнии в виде языков пламени.

— Завтра Истинная молитва. Надеюсь, все помнят?

Раскосые глаза цвета охры с чёрными вкраплениями смотрят подозрительно. Старейшина, гордо приподняв подбородок, ходит между девушками и парнями, придирчиво разглядывая их с головы до ног, пока те по очереди восхищаются утренней молитвой.

— Истинная проводится один раз в неделю и на ней собираются эдемы всего Фрактала, — напоминает Аврея, хотя все мы это прекрасно знаем.

Строго говоря, не обязательно, чтобы все собирались именно в одном месте, — главное, чтобы Истинную молитву большая часть поселения проводила одновременно.

— Не стоит пренебрегать священными таинствами, — назидательно говорит авгура, останавливаясь напротив нас.

Разлёт её рыжих бровей кажется ещё более суровым. Она пристально смотрит на Нону, выдерживая долгую паузу, пока девушка спокойно, но старательно изучает траву, а затем старейшина глядит на меня.

— Нужно быть со своим народом в такой час, — продолжает она мысль, и наши взгляды встречаются.

Я смотрю открыто и смело: сегодня меня не было на утренней молитве, однако ни одной Истинной за всю жизнь я не пропустила. И впредь не собираюсь.

— Тебе следует навестить своих подопечных, — чуть мягче произносит старейшина. — Но! — предупреждает она, понижая голос, хотя нас всё равно услышит каждый на этой поляне. — После того, как зайдёшь домой. Вам с бабушкой есть что обсудить, — подчёркнуто важно произносит авгура. — Нечто, связанное с Фортунатом.

Девушки начинают хихикать, посматривая на меня и ладонями пытаясь скрыть кокетливые смешки. Даже Нона улыбается уголком губ. Но смех быстро застревает в горле под тяжёлым взглядом Авреи.

Я прошу у авгуры разрешения уйти, а после её кивка направляюсь на юг, чувствуя на себе взгляды ближних. Прежде чем скрыться среди деревьев, я замечаю, как на поляну выходит высокий и широкоплечий парень. Наши взгляды встречаются на один краткий миг, но Киран уже широко улыбается. Я спешу скрыться в лесу, прежде чем он решит поддеть меня какой-нибудь шуткой или — ещё хуже — сделать комплимент.

Только затерявшись среди деревьев, я облегчённо выдыхаю, но очень скоро перестаю дышать вообще — в голове звучат слова Юнии: «Фортунат сказал, что собирается пойти к бабушке Габриэллы».

Я чувствую, как сердце пропускает удар.

Любая из эдемок, не задумываясь, согласилась бы сегодня же оказаться под защитой Фортуната. Создать с ним семью девушки готовы уже только потому, что он не похож на других молодых эдемов и потрясающе сложён. Однако у Фортуната гораздо больше достоинств: он уважаемый солнечный, ему доверяют сами авгуры.

Планета сделала немало оборотов вокруг Солнца с тех пор, как мы встретились впервые — ещё в детстве. Мы всегда легко находили общий язык, и рядом с Фортунатом я забывала о тоске, которую ощущаю в Аметистовой аллее, сидя над насыпью, усеянной цветами. Однако мы оба несерьёзно относились к разговорам взрослых о том, что однажды между нами возможен союз. Лишь за последний год я заметила, что Фортунат смотрит на меня как-то иначе, а я рядом с ним чувствую непривычную растерянность и трепет, неизвестные мне прежде.

Но Постижение души?..

Праздновать будет весь Фрактал. Мы с Фортунатом дадим друг другу клятву, станем семьёй, получим право выбрать место, и строители помогут возвести дом. У нас появятся дети...

Готова ли я к этому шагу?

Погружённая в мысли, я не замечаю дороги домой и очень удивляюсь, когда почти наталкиваюсь на Муравейник. Так называется часть поселения на юге Фрактала, где у подножья гор выпадает больше всего дождей. Здесь много рек и озёр, самые высокие и крепкие деревья. На их ветвях, словно птичьи гнезда, развалились шатающиеся палатки. Название появилось неслучайно: палатки действительно покачиваются, когда не наполнены энергией хозяев.

На несколько минут в нерешительности останавливаюсь перед раскидистым буком и смотрю вверх, на крону, а затем поднимаюсь в свою палатку. Пространства в ней хватает только для немногочисленных личных вещей и спального места, где я отдыхаю те несколько часов, которые мы тратим на сон, — с двенадцати или двух ночи до рассвета.

Я копаюсь в одежде, перерывая прежде аккуратно собранные небольшие стопки топов, юбок и шорт. Среди них нахожу несколько ритуальных платьев. Обычная одежда кажется мне слишком простой для такого случая, а нарядная — чересчур торжественной, и я разочарованно откидываю одно платье за другим, сваливая одежду и превращая её в гору ткани. Сердце стучит всё отчаяннее, и я чувствую, что дышу слишком поверхностно.

Отыскав наконец несколько платьев — едва прикрывающих колени, но хотя бы не таких длинных, как ритуальные до земли, — я хватаю их и шкатулку с украшениями, а потом выхожу на деревянную платформу между несколькими домиками, к зеркалу, напоминающему ткань, растянутую на двух изогнутых ветвях. С верхней ветви вода стекает идеально ровной стеной, очень тонкой, но тёмной и объёмной, как будто я всматриваюсь в поверхность глубокого озера.

Замираю с ворохом одежды и шкатулкой в руках перед собственным отражением. Передние пряди собраны на затылке, оставшиеся распущены и взлохмачены: я выгляжу непривычно несобранной. Глаза кажутся огромными и напуганными. Мне совсем это не к лицу. Из-под одежды выглядывают инсигнии фиолетовых оттенков, на левом запястье изображён цветок фацелии, а плечи и шею покрывают узоры. На мне достаточно открытый топ, и частично видно, как по животу ползёт витиеватый рисунок, подобный ожерелью из капель воды.

Эдемки не раз говорили, что у меня очень красивые инсигнии. Несколько раз, краснея и вгоняя меня саму в краску, комплименты делали и юноши. Считаю ли я, что мои инсигнии действительно красивы?..

«Любая из эдемок, не задумываясь, согласилась бы сегодня же оказаться под защитой Фортуната».

Эта мысль снова отчётливо звучит в голове, но я не задаю себе вопрос, который должна, будто не могу сконцентрироваться, чтобы озвучить его хотя бы мысленно.

Инсигнии начинают нервно мерцать разными цветами, хоть и тускло в дневном свете. Я должна успокоиться, иначе страхом и растерянностью, которые испытываю, привлеку к себе внимание каждого, кто встретится на пути. А идти мне через весь Фрактал...

«Ты целитель, — напоминаю себе мысленно. — Если кто-то и может совладать с собой, так это ты».

Дрожащими руками я прикладываю к телу то одно платье, то другое, но всё не то. Что будет, когда я возьмусь за выбор украшений?..

Может, стоит спрятаться в Пальмовой роще? Или сбежать в Дикие земли, куда нельзя ходить и где я ни разу не была?..

 Мои руки безвольно опускаются, и я страдальчески вздыхаю.

— Тебе всё это не нужно, — раздаётся приближающийся голос бабушки: несколько секунд — и я вижу её в отражении.

Лицо выглядит молодым, но возраст выдают глаза — менее яркие, чем у других эдемов — и коса серебристого цвета — оттенка, какого нет больше ни у кого в целом Фрактале.

Бабушка смотрит на меня понимающим взглядом и с нежной улыбкой. Я порывисто оборачиваюсь и прижимаю бабушку к себе. Несколько минут мы не двигаемся. Я начинаю дышать более размеренно, слышать пение птиц и далёкий шум Фрактала. Делаю глубокий вдох и отступаю, а бабушка смотрит на меня всё с тем же выражением лица, пока не отвечает на мой невысказанный вопрос:

— Во Фрактале говорят правду. Думаю, Фортунат готов поговорить с тобой. Утром он дал мне понять, что сегодняшний день станет особенным. — С каждым словом бабушки моё сердце снова начинает ускоряться, но она вдруг заговорщически улыбается: — Но это тайна. Ты не должна была узнать.

Я невольно усмехаюсь:

— Тайна, о которой знает весь Фрактал.

Бабушка дарит мне понимающий взгляд, а потом тон голоса становится более серьёзным:

— В городе Фортуната любят, — говорит она, внимательно всматриваясь в моё лицо. Я согласно киваю, прижимая платья к себе, будто они могут придать уверенности. — Им гордятся. Ему доверяют авгуры. — Бабушка делает паузу, а потом продолжает: — Он не только красивый, но и отзывчивый, — в голосе звучит улыбка, и я не решаюсь поднять взгляд.

Без сомнений, Фортунат соответствует всем требованиям к идеальному защитнику: сильный, ответственный, человек слова, готовый заботиться о своей семье. Но какой должна быть девушка под его защитой?

Словно читая мои мысли, бабушка произносит:

— У тебя множество достоинств, но мужчине нужна та, что готова отдать всю себя и свой внутренний мир любимому человеку. Выбирать, кому подарить душу, — право девушки. — Одной рукой она забирает из моих рук платья, а другой нежно проводит по моим волосам, укладывая цветные перья. — Он уверен в своих чувствах и выбрал, кто ему дорог. Но что творится в твоей душе? Для меня это важнее всего, и я не отпущу тебя, пока не пойму, что ты уверена во всех своих решениях и точно разобралась, что чувствуешь.

Трепет, дрожь, предвкушение. Я чувствую слишком много всего. Но одно знаю точно: несмотря на волнение, стоит оказаться рядом с Фортунатом, и я забуду о переживаниях, равно как и о той тоске, что ощущала утром, сидя перед насыпью, усеянной цветами. Рядом с Фортунатом я не вспомню о ней. Почти.

И это самое главное.

Поэтому я отвечаю бабушке со всей уверенностью:

— Я выбрала, кому подарить душу.

На рассвете я молюсь на берегу океана. Мне нравятся приглушённые крики птиц, плеск воды, золотистые отблески на пробуждающихся волнах, которые очень быстро превращаются в ярко-оранжевые, а затем, как только Солнце поднимается выше, в более нежные оттенки жёлтого.

Нона была права. После молитвы я возвращаюсь домой, чтобы переодеться в обычную одежду, отправляюсь на север Фрактала, где наблюдаю за животными, в обед иду перекусить, после чего провожу время с бабушкой или выполняю какое-нибудь поручение авгуров. Если есть настроение, я вновь сижу на берегу, любуясь закатом, и тогда мир превращается в сказочный, не такой яркий, как на рассвете, не пронзительно золотой, а скорее лилово-розовый.

Так проходит почти каждый мой день, и завтра жизнь наверняка войдёт в привычное русло. Но сегодня всё иначе.

Утром в Аметистовой аллее я ощущала грусть едва ли не осязаемо, а сейчас с большим трудом вспоминаю былую тоску. Пальмовая роща залита полуденным Солнцем, вода насыщенного бирюзового цвета искрится в лучах и, кажется, веселее обычного плещется у берега. Моё тело обдувает ветерок, и я не против, если он прогонит из моей головы все мысли, как и муравьёв, которые так и норовят забраться по ногам.

Наблюдаю, как дети пытаются уместиться все вместе на небольшой возвышенности из утоптанного песка. Каждый старается удержаться сам и помочь соседу, однако получается не всегда ловко.

Одна девочка хватает мальчика за плечо за мгновение до того, как он, покачнувшись, едва не падает с возвышенности. Эти двое приходят в движение, в попытке удержать равновесие, ребятам на другой стороне места оказывается слишком мало, и парень с криком хлопает в ладоши, так и не поймав мальчишку помладше в момент, когда тот оступается и оказывается за пределами возвышенности.

Вся группа детей разочарованно вздыхает, пока наставник — парень немногим старше своих подопечных — интересуется, почему команда потеряла участника. До этого он почти не вмешивался в игру, впрочем, как всегда, но теперь ненавязчиво направляет детей, подсказывая, в чём они допустили оплошность, и напоминает правила следующей игры.

— Задача каждого — поддержать другого, а не устоять самому, — говорит наставник, и ветер доносит до меня его слова. — Хватит на сегодня пьедестала. Как насчёт поводырей?

Дети согласно кивают головами и возбуждённо обсуждают, кто в какую команду пойдёт. Пока они выясняют отношения, наставник замечает моё внимание, машет рукой, приветствуя, и я отвечаю тем же жестом.

Парень выкладывает камешками препятствия, и дети разбиваются на пары. В каждой один стоит впереди, а другой — на расстоянии вытянутой руки с закрытыми глазами. Поводырь начинает медленно двигаться, а слепой следует за ним, стараясь не потеряться.

Игрокам приходится пройти по вымышленному мосту, проползти через пещеру, перепрыгнуть через речку, и при этом не столкнуться с другой парой.

Подсказывая и поддерживая друг друга, игроки преодолевают все препятствия. На втором круге траектория и скорость движения увеличиваются. Наставник, как и прежде, не вмешивается, но пристально следит за детьми, заботясь о том, чтобы поводырь заботился о слепом и водил его между препятствиями осторожно.

Глядя на то, с каким усердием дети выполняют задачи, я не могу не испытать гордость. Она, как и поднимающийся ветер, касается моей спины уверенным движением и заставляет расправить плечи.

Помню, как и сама играла в эти игры. Моим поводырём обычно была Нона, иногда Фортунат. А ещё мы любили «невидимки» и «слушай хлопки», хотя в первой игре Фортунат находил меня слишком быстро, а во второй, пока звучала музыка, Нона намеренно танцевала нелепо, я не могла сдержать смешки и обычно пропускала момент, когда ведущий хлопал в ладоши и нужно было принять позу аиста или лягушки. Конечно, после этого я выбывала из игры.

Ветер усиливается, и дети уходят из Пальмовой рощи. Я запрокидываю голову, наслаждаясь потоком воздуха, любуюсь крупными листьями, которые напоминают веера, и шершавыми стволами пальм, похожими на чешуйки ящериц, а когда опускаю взгляд, то наблюдаю за голубями и воробьями, которые прилетели едва ли не к моим ногам. Они выбирают самые лучшие семечки, разбросанных неподалёку. Рядом другие две голубки бегают по кругу, забавно перебирая лапками, как будто решили немного потренироваться прежде, чем пойти на обед.

Наконец я сама поднимаюсь и иду вдоль берега к ценакулу: между четырьмя стволами установлена кровля из пальмовых листьев, а под ней расположены плетённые из ротанга кресла и столы, ломящиеся от фруктов и овощей.

Обычно я ем раз в день в обед, как и большинство взрослых людей, но иногда позволяю себе, подобно детям, есть часто и понемногу. Вкусненького особенно хочется после исцеления ран. Хотя на нежные орехи пекан или сладко-кислый мангустин я, признаться, всегда смотрю с предвкушением. Что поделать: их я люблю так же, как холодную родниковую воду.

Но это всё — обычно. Сейчас же я начинаю терять спокойствие, которое почувствовала на берегу, постепенно возвращается тревога, а вместе с ней пропадает аппетит. Мои руки и босые ноги непривычно мёрзнут, а когда меня замечают знакомые эдемы и мы здороваемся, я, застигнутая врасплох их внимательными взглядами и плохо скрываемыми улыбками, смущённо поправляю невидимые складки на топе и шортах.

Возникает чувство, что весь Фрактал знает о том, на какую встречу я иду.

Возможно, я зря позволила бабушке убедить себя, будто и так выгляжу достойно. Всё-таки стоило одеться более нарядно…

Остановившись возле стола, я беру несколько долек уже почищенного кем-то мандарина, но проглатываю их с трудом, а когда подношу ко рту яблоко и чувствую обычно пленительный запах, мне становится тошно, и я кладу фрукт обратно.

Вечером столы будут ломиться от изысканных блюд. Подадут фрукты, сотней разных способов приготовят овощи, соблазнительные запахи приправ будут витать в воздухе, заставляя животы недовольно урчать. От числа салатов зарябит в глазах.

На обед приходят другие эдемы, хитрых улыбок и любопытных взглядов становится всё больше. Не выдержав, я торопливо покидаю ценакул и выхожу на пляж. Отсюда хорошо видно другой берег небольшого залива, где красками взрываются цветущие сады. Восточнее простираются наши поля, за ними — бескрайние степи и холмы. Я была там лишь однажды, но хорошо помню, как волшебно пахло ромашкой и лавандой. Теперь ощутить запах не получается — его перебивает тонкий аромат абрикоса, растущего в садах.

Я почти не бываю в этой части Фрактала, и сейчас, ведомая чудесным ароматом и яркими красками, иду вперёд, с любопытством осматриваюсь, приближаясь к саду, приоткрываю калитку, но, сделав всего несколько шагов, замираю в нерешительности перед рядами яблонь, покрытых нежными румяными цветами, а следом — персиковых деревьев, пылающих насыщенными розовыми оттенками.

Огромный комплекс может показаться лабиринтом даже для эдема, который прожил во Фрактале всю жизнь с самого рождения, но только не для садовников, которые каждый день дарят земле и растениям свою любовь.

— Красиво, да?

Я оборачиваюсь на мелодичный голос.

Мелисса.

Её кожа чуть темнее, чем обычно у эдемов, ведь покрыта лёгким загаром. Зелёно-карие глаза смотрят с любопытством и добротой.

— Вновь цветут, — завороженно произношу я.

— Мы тоже умеем молиться. Не с такой любовью, как ты, но всё-таки, — девушка робко улыбается, и я отвечаю ей тем же. — Насыщаем себя солнечной энергией, а потом передаём её часть растениям, чтобы они лучше цвели и давали урожай так часто, как это необходимо.

Мелисса подходит к ограде и калитке, ведущей в следующую часть сада, открывает её и жестом приглашает меня пройти дальше.

— Прогуляемся? — её улыбка становится шире, и на щеках появляются милые ямочки.

С удивлением осознаю, что в гостях у садовников последний раз я была много лет назад. К тому же, не помешает отвлечься. Поэтому охотно соглашаюсь:

— Буду только рада.

Мы движемся по дорожкам между секторами, выложенными отполированными камешками. В некоторых частях растут травянистые культуры, в других — более обширных — высажены кусты смородины, малины и клубники. Они тоже цветут, но захватывают моё внимание лишь на мгновение, ведь я отвлекаюсь на крупный лиловый цветок бананового дерева, а затем перевожу взгляд в сторону — на пирамидальную крону, чёрно-бурую кору и цветки с мясистыми лепестками, покрытые зелёными и красными пятнами.

Воображение с лёгкостью рисует круглый плод, покрытый толстой бордово-фиолетовой кожурой, под которой находится несколько сегментов ароматной белой мякоти. Я почти чувствую на языке сладость с приятной кислинкой, отлично утоляющей жажду в знойный полдень.

— Мангустин, — произносит Мелисса, проследив за моим тоскливым взглядом. — Сегодня вечером будет парочку, успей попробовать, — подсказывает садовница, хитро улыбаясь. — А чуть позже насладимся настоящим урожаем. Рамбутана и карамболы в этот раз тоже будет много.

Я на мгновение смотрю на растения, которые назвала девушка, но взгляд вновь возвращается к соблазнительному плоду.

Спустя несколько минут Мелисса двигается дальше, а я следую за ней.

— Прежде условия в разных уголках планеты отличались, — вдруг говорит девушка. — В некоторых не росли деревья и цветы, которые часто встречались в других, — продолжает она, и я припоминаю, что бабушка однажды рассказывала нечто подобное, но Мелисса добавляет кое-что, чего прежде я не слышала: — Климат во многом определяет характер растительности, хотя та, в свою очередь, тоже воздействует на климатические условия. Правда, лишь в некоторой степени. Без растений невозможны процессы почвообразования и существование животного мира.

Я завороженно слушаю девушку, лишь смутно понимая смысл некоторых слов, ведь обычно возделыванием земли занимаются только садовники, а я общаюсь с ними редко.

Словно разговаривая сама с собой, Мелисса продолжает задумчиво рассказывать:

— Раньше растения, свойственные тропическим лесам, не встречались в степи умеренной зоны или северных хвойных лесах. Раньше вообще всё было иначе! — добавляет она вдруг с энтузиазмом, свойственным Ноне, когда та вспоминает о прошлом, и неприятное предчувствие вдруг отрезвляет меня.

В следующую секунду девушка замолкает и смотрит таким взглядом, будто только сейчас меня узнаёт. В каре-зелёных глазах проскальзывают настороженность и даже страх (или мне только кажется?), а потом Мелисса поспешно улыбается, но как-то натянуто.

— Сегодня это стало возможным, — её улыбка становится более искренней, и я начинаю думать, что, вероятно, мне просто показалось… — У нас же хвойные соседствуют с лиственными деревьями, в гуще леса растут могучие дубы, вязы и кедры, а на берегу океана — пальмы, мы можем выращивать любые растения, овощи, ягоды, фрукты и крупы. Всё благодаря тому, что природа круглый год нам благоволит.
Я согласно киваю: иногда наступают пасмурные дни, поднимается ветер, может начаться гроза, а дождь порой кажется невыносимо холодным, однако у нас не бывает снега — белоснежного покрывала, блестящего в лучах Солнцах, что мы видим на вершинах южных гор. Я мечтала бы однажды увидеть снег ближе, но в Дикие земли мы не ходим, и тем более, не поднимаемся в горы.

— Иногда — правда, редко — нам приходится исцелять растения, — на лице Мелиссы вновь возникает застенчивая улыбка. — Но это не так тяжело, как в случае с животными.

— Ты пробовала исцелять животных? — с искренним интересом спрашиваю я, и девушка кивает.

— Да, одной ласточке никак не удавалось полететь, — вновь улыбка, но скорее печальная. — Что-то было с крылом. Помочь получилось не сразу, но ведь это сущая мелочь по сравнению с тем, что выпадало на твою долю.

Она с любопытством смотрит на меня, и я понимаю, что робкой улыбкой здесь не обойтись. Но и развивать тему не хочется: стоит вспомнить о целительстве, как я начинаю думать о том, куда направлюсь после этого разговора, а мысли вновь заставляют сердце биться быстрее от волнения.

— А как вы добиваетесь того, что сады и огороды часто приносят урожай?

Если Мелисса и замечает, как нелепо я пытаюсь поменять тему, то во всяком случае не подаёт виду.

— Раз в несколько месяцев — не так-то часто для большого поселения, — мягко поправляет меня девушка, а потом отвечает на вопрос: — Наши инсигнии светятся особым светом, который влияет на рост. Если нужно больше времени, то есть другое решение. Мы используем специальные лампы, которые устанавливаем рядом с растениями. Хочешь увидеть?

Энергосберегающие лампы…

Нона говорила это слово, но совсем в другом контексте. Вспомнив о нём, я недовольно морщусь, и Мелисса неправильно понимает меня.

— Тебе наверняка нужно идти, да и не очень интересно, наверное, — сбивчиво говорит девушка, а я спешу её заверить:

— Нет! Что ты! Очень интересно! Я просто не узнавала, почему до сих пор не интересовалась, как всё это работает. — В глазах Мелиссы отражается сомнение, но только до того момента, как я добавляю: — Ведь наши занятия так похожи, — и девушка расплывается в широкой искренней улыбке.

Мы останавливаемся перед следующей калиткой. За ограждением — овощные грядки. Я могу определить только некоторые культуры: мои любимые помидоры, морковь, перец… Но видов овощей гораздо больше.

Мелисса открывает дверцу, и мы проходим дальше.

— Видишь их? — она указывает на лампы, которые установлены возле некоторых секторов.

«Неужели Нона говорила о таких же?» — мелькает в голове тревожная мысль, и чтобы от неё избавиться, я спрашиваю:

— Как это работает?

— Растения поглощают значительную часть спектра солнечного света, — объясняет Мелисса, наклоняясь к грядкам, нежно поглаживая стебли растений и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, присматриваясь к листьям и цветкам. — Но наилучший фотосинтез наблюдается при облучении красным и синим. Именно эта область наиболее сильно поглощается хлорофиллом. В солнечном свете больше половины видимого спектра — зелёная составляющая.

Девушка поднимается, достаёт из корзинки, которая стоит возле каждого сектора, мотыжку, совок и полольник и с воодушевлением принимается за работу. Её руки утопают в зелени, и я, как ни вытягиваю шею, не вижу, что за таинство там происходит.

— Красный помогает корневой системе, цветению и созреванию плодов, влияет на светолюбивость или теневыносливость, — рассказывает Мелисса, не отвлекаясь от работы. — Но, если использовать только красный свет, растения будут высокими и тонкими.

Девушка поднимается и осматривает грядку с разных сторон, придирчиво оценивая собственную работу.

— Синий увеличивает зелёную массу, скорость роста и размер листьев, — говорит она, поднимая на меня взгляд. — Однако если синего слишком много, растения будут короткими и коренастыми, с толстыми стеблями и тёмно-зелёными листьями. Цвести они будут очень плохо. Кстати, о цветах, — Мелисса складывает принадлежности обратно в корзинку, а взамен берёт короткий нож. — Соберём букет для ценакула, пускай поставят на столы к ужину.

Мы подходим к клумбе в центре дворика, на которой растут самые разные цветы. Я не слишком в них разбираюсь, поэтому могла бы назвать только белые с фиолетовыми краями эустомы, цинии, словно сотканные из тёмного бархата, и изящные каллы светлых оттенков.

— От цветка к человеку. От человека — к земле, — произносит Мелисса, осторожно срезая цветы. — От пылинки к Вселенной. Благодарю за твой дар и верую в скорое Исцеление.

Кожа девушки немного светится, не так ярко, как во время молитвы, но инсигнии, выглядывающие из-под одежды, мерцают и переливаются насыщенными оттенками.

Я знаю, что девушка отдаёт энергию, выработанную ранее — во время молитвы, и уже завтра на месте срезанных вырастут новые цветы. Но всё равно в груди болезненно ноет при виде того, как на конце стебля появляется сок.

— Разве мы не наносим им вред? — неуверенно интересуюсь я.

Кожа девушки больше не светится, и Мелисса передаёт мне цветы, убирает нож и переводит на меня взгляд.

— По неосторожности делаем это едва ли не каждый день. Приносим вред всей природе.

Она замолкает на несколько секунд, а я поражаюсь тому, как её слова вызвали во мне непредвиденный протест. «Приносим вред всей природе»?! Что это значит?!

— Мы также намеренно пользуемся её дарами, — продолжает садовница, как ни в чём ни бывало. — Как я сейчас. Однако стараемся жить в гармонии с ней и всегда даём что-то взамен.

После её предыдущих слов эти кажутся неубедительными, и неприятное чувство поселяется в груди, вынуждая начать спор.

— Да и вообще, — добавляет девушка, пока я продолжаю сжимать в руках букет и стараюсь сдержать необдуманные порывы. — Тебе ли волноваться об этом?! Ты приносишь исцеления больше, чем кто-либо.

Серьёзный тон, с которым Мелисса произносит эти слова, заставляют удивлённо распахнуть глаза. Девушка замечает мою реакцию. На её щеках выступает румянец, однако Мелисса, преодолевая неловкость, решительно касается моей руки ладонью.

— Я знаю, не стоит этого говорить, — произносит она так тихо, что приходится прислушиваться, хотя мы находимся всего в нескольких шагах друг от друга. — Однако ты способна на большее, чем исцелять животных. Я не прошу тебя выращивать цветы и деревья, но догадываюсь, что ты можешь быть полезна и в другом. Пожалуйста, хотя бы подумай об этом…

Лихорадочный взгляд девушки шарит по моему лицу, пальцы едва не до боли вцепляются в руку, и я запоздало отшатываюсь, застигнутая врасплох страстностью речей и в то же время возмущённая словами.

— Я ни в коем случае не хочу обидеть тебя или поставить под сомнение решения авгуров…

У меня закрадывается смутное подозрение, которое с каждым издаваемым садовницей звуком быстро перерастает в убеждённость, а вслед за ней на меня обрушивается осознание того, как именно она уязвляет и оскорбляет меня…

— … но мне кажется, ты догадываешься, о чём идёт речь… — продолжает Мелисса, посылая мне многозначительный взгляд и ещё сильнее понижая голос.

В груди быстро поднимается волна запретной злости.

Если Мелисса говорила тихо из-за того, что боялась привлечь внимание, то мало боялась. О таком не то, что шёпотом говорить — даже помышлять нельзя!

Только в одном она права: я действительно догадалась, о чём речь, а главное, знаю, кто надоумил вести такие разговоры!

Разочарование жжёт внутренности, и я уже открываю рот, собираясь выдать гневную тираду, но не успеваю ничего сказать, как до меня доносятся шорохи, а спиной я ощущаю движение. Взгляд девушки перемещается куда-то за моё плечо. Она натянуто улыбается, но в её тоне слышится досада, когда она говорит:

— Мне кажется, тебе пора.

Не нужно поворачиваться, чтобы понять, что пришёл тот, в ожидании кого я коротала время в саду. Но больше я не чувствую тревоги из-за предстоящей встречи. Теперь я ощущаю только горечь из-за разговора с садовницей, и даже не пытаюсь скрыть неприязнь, с которой смотрю на Мелиссу, прежде чем порывисто отвернуться от неё и уйти из сада.

* * *

Неприятный осадок маленькими, но тяжёлыми камешками оседает в моей душе. Мы с Фортунатом обошли по кругу всю Аметистовую аллею, однако перебросились всего несколькими фразами. Мы дружим достаточно долго, чтобы даже молчать было уютно, но сегодня всё иначе, и, возможно, истинная причина в том, что я слишком угнетена после разговора с Мелиссой…

Думать о плохом не хочется, тем более, когда вокруг стоит умиротворяющая тишина: после обеда эдемы по обыкновению вернулись в Муравейник, решив отдохнуть час-другой.

 Мы почти доходим до нужного места, как внезапно громкий щебет птиц окончательно возвращает меня к реальности, и становится стыдно за то, что я так долго продолжаю погружать саму себя во мрак, а парень всё это время терпеливо ждёт, когда же я успокоюсь. Невольно вскидываю взгляд, как будто только сейчас узнаю Фортуната, а уже в следующее мгновение возникает ощущение, что я действительно вижу его впервые.

Как и Нона, Фортунат обладает необычной и яркой внешностью, которой может позавидовать любой юный эдем. Вместо волос у него иглы, как у ежа, только белые. Такие же на плечах и руках, но меньше. Острые скулы, прямой нос и грозно нависающие брови в совокупности с высоким ростом и крепким телосложением придают молодому эдему поистине угрожающий вид. Но если внешность Ноны соответствует её характеру, то о Фортунате можно сказать только обратное. Однако понимаем это, наверное, лишь мы с Ноной, потому что с тех пор, как Фортунат появился в нашем Фрактале, другие близкие друзья, кроме нас, у него так и не появились. Хотя ни одна девушка не отказалась бы пойти под его защиту. Ни одна, кроме Ноны.

На груди и предплечьях — изящные узоры, едва заметные днём, однако ночью они сияют ярко, напоминая мерцающую паутину, усыпанную росой.

— Авгур Гилар отпустил меня на несколько часов, — предупреждает эдем.

Под внимательным взглядом я замираю, застигнутая врасплох за разглядыванием Фортуната. Хорошо, что он сегодня в рубашке, а не с обнажённым торсом, как любят ходить многие юноши во Фрактале. Правда, полупрозрачная ткань едва ли прячет крепкие мышцы.

Пытаясь скрыть неловкость, я поспешно поднимаю взгляд, и это ошибка, потому что тут же наталкиваюсь на янтарные глаза. Редкий цвет никого не оставляет равнодушным, я не раз слышала комплименты в адрес моего друга, но сейчас с толку меня сбивает не привлекательный оттенок: в глазах пляшут озорные огоньки, а кривую улыбку и вовсе не получается игнорировать.

Мои щёки заливает румянец, когда я догадываюсь, что Фортунату не терпится прокомментировать моё поведение, но он находит в себе силы сдержаться, а когда говорит, то его голос звучит ровно и спокойно, почти как ни в чём не бывало. Почти.

— Мы идём к Гористому венку?

Я с радостью хватаюсь за спасательную соломинку:

— Что ж, когда ещё у тебя будет несколько свободных часов? Стоит потратить их с пользой.

Фортунат кивает.

— Покажешь того, о ком все говорят?

Теперь киваю уже я, а мне ответом служит обаятельная улыбка.

Мы приближаемся к западной части Фрактала, к низине, раскинувшейся у подножья гор. Из-за того, как резко сталкиваются в этом месте ландшафты, уже издалека можно увидеть все главные постройки.

Из-за деревьев виднеется часть домика на опушке леса, где располагается пайдейя — школа для детей. На самом верхнем ярусе — открытая круглая площадка, называемая Главной террасой. На ней проводят общие уроки и собрания для учеников. Другие ярусы скрываются в густой листве, но даже если бы их не прятали кроны деревьев, с такого большого расстояния рассмотреть не получилось бы.

Правее от пайдейи, вдоль гряды, расположились хижины: домик художников — из большого количества открытых и полузакрытых балконов; сооружение круглой формы, похожее на гриб, созданное ювелирами; шатающаяся палатка строителей, обладающая прямыми линиями и запоминающаяся угловатостью; хижина целителей — два небольших домика на дереве.

Мы подходим ближе и теперь видно, что хижина художников окружена паутиной, ведь именно из неё мастера создают одежду и даже украшения. Ставни окон покрыты изысканной резьбой, а балконные ограждения густо укрыты плющом.

Хижина ювелиров имеет округлые формы, из-за чего складывается впечатление, что домик растолстел. Под сооружением виднеется толстый ствол дерева, напоминающий ножку гриба, усеянный дверями и окнами. Из-под земли выглядывают могучие корни. Говорят, что из шатающейся палатки подземные туннели ведут прямо в горные пещеры, где ювелиры добывают драгоценные камни, из которых после создают чудесные украшения. Их работа овеяна неменьшей таинственностью, чем медитации, проводимые внутри ствола дуба, однако кто знает, что из легенд — правда…

По сравнению с другими, хижина строителей кажется самой простой, большой и нескладной, ведь только часть дома находится на дереве, а другая — на земле. Здесь трудятся строители, и им нужно хранить все свои заготовки, поэтому сооружение не самое красивое, зато практичное.

Мы останавливаемся перед хижиной целителей — это два маленьких домика на дереве. В одном хранятся важные запасы, а в другом принимают редких посетителей: обычно каждый эдем сам внимательно следит за собой, но в исключительных случаях может понадобиться помощь целителей.

В том числе моя.

Сегодня в хижине мне нечего делать, и мы сразу же огибаем дерево, отправляясь на северо-запад, к самому подножью, где горы, покрытые лесами, выстраиваются полумесяцем, создавая практически идеальный круг, внутри которого образовалось озеро, окружённое с трёх сторон камышом.

Отличное место, если ты ранен и хочешь спрятаться от всего мира. Мы называем его Гористым венком. Именно сюда чаще всего наведываются животные, которые нуждаются в помощи. Другие эдемы, по договорённости, приходят сюда редко и только чтобы показать детям необычных животных. Однако у меня есть право видеть их почти каждый день. И сейчас я этим бессовестно пользуюсь.

Мы слушаем, как наперебой поют зяблики, щеглы и канарейки. Громче всех шумит дятел: его отчаянный стук разносится по всему Гористому венку. Мы приближаемся к озеру в камышах и останавливаемся. Недалеко расставлены корыта, наполненные кормом. Значит кто-то из целителей уже был здесь с утра, помолился и внёс энергию в еду, приготовленную для животных из растений-пустышек.

По камням возле озера бегают ящерицы, в стороне над кустами роз раздражённо ворчат жуки. Бабочки, среди которых больше всего кавалеров и белянок, никак не найдут подходящее место, чтобы присесть. Несколько черепах вылезли на корень дерева, выступающий из-под земли, подставили свои панцири солнечным лучам и вытянули головы, наслаждаясь теплом. Два енота на другой стороне озера с остервенением полощут что-то в воде, но замирают, почувствовав чужое внимание, и недовольно на нас смотрят, однако очень скоро возвращаются к своим важным делам.

Недалеко от озера, из густой травы, показывается симпатичная мордашка ихневмона. У него маленькие уши и круглые глаза. Зверёк встаёт на задние лапки, показывая своё приземистое тело с очень пушистым хвостом, и с подозрительностью оглядывает окрестности. Увидев лакомство, он выбирается из укрытия и крадётся к корытам. Ножки такие короткие, что, когда он передвигается, их почти не видно под длинной шерстью, и кажется, что ихневмон двигается не на своих четырёх лапах, а под воздействием какой-то невидимой силы. Зверёк хватает корм и бегом мчится обратно, вновь скрываясь в зарослях.

Я поднимаю взгляд и замечаю вдалеке стадо пятнистых оленей, которые беззаботно щиплют травку, и только вожак с красивыми витиеватыми рогами на голове на мгновение обращает на нас внимание.

Я могу много часов любоваться природой, однако носорога, ради которого мы пришли, нигде не вижу.

— Здесь сказочно, — тихо говорит Фортунат, и мы понимающе переглядываемся.

В отличие от Ноны, которую я водила сюда слишком часто, и девушке это наскучило, у парня давно не оставалось времени на прогулки, и я решаю, что просто обязана воспользоваться случаем.

— Ты встречал химер? — спрашиваю, думая, чем занять время, пока не покажется носорог.

— Только слышал. Это ведь те, у которых морда то птичья, то кошачья, и крылья есть?

— Да, — соглашаюсь я и добавляю: — Мужские особи внешне напоминают сов, женские — кошек, но у тех, и у других действительно есть крылья. Поведением они похожи на всех тех животных, внешность которых, так или иначе, находит отражение в их внешнем виде. Химеры виляют хвостами, любят поспать и приласкаться. Сам увидишь.

Я вытягиваю шею, внимательно осматривая камыш, выискивая вдалеке островки, где можно было бы спрятаться среди высоких стеблей.

— Легенда гласит, что эти странные существа появились после Великого Пожара, — напоминаю я на случай, если Фортунат забыл эту историю. — Яйца, из которых вылупляются химеры, впервые были найдены в кустах фацелии. Кстати, скорлупа переливается перламутром.

Замечаю подходящее место и прикладываю палец к губам, призывая Фортуната к молчанию. Крадусь как можно тише, осторожно раздвигаю камыш, а потом присаживаюсь, прячась в зарослях. Жестом подзываю эдема, и он опускается рядом.

Между высокими гибкими стеблями видно, как на небольшом пространстве шесть взрослых химер величаво развалились и лениво обмахиваются хвостами. У самого крупного самца большие коричневые крылья и хищная совиная морда, оранжевые глаза ярко горят. Двое других самцов — с бежевым и белым окрасом — кажутся менее злобными. Может, потому что они отвернулись и неспешно вычищают клювами пёрышки. Самки больше напоминают камышовых кошек, только крылья сбивают с толку. Химеры беспокойно ёрзают, из-за спин самок показываются не меньше десятка разноцветных малышей: у кого-то окраска коричневая, у других бежевая, а некоторые кажутся белоснежными.

Я пытаюсь посчитать, сколько их, но молоденькие скачут, с забавным рыком и шипением бросаются на взрослых, однако получив родительской лапой по ушкам, убегают, прячась в зарослях. А потом всё начинается заново.

Мы с Фортунатом переглядываемся, не сдерживая тихого смеха. Хочется скорее оказаться среди малышей и поиграться с ними.

Очень медленно я крадусь вперёд, но случайно оступаюсь, и стебли шуршат под моей ногой. Удручённо зажмуриваюсь, как в детстве, надеясь, что смогу оказаться невидимой, и это меня спасёт. Слышится смешок Фортуната, а когда я открываю глаза, то вижу, что, к счастью, химерам быстро надоело следить, когда же двуногие уже появятся на их поляне, и теперь животные продолжают заниматься своими делами.

— Переходим в наступление, — шутит Фортунат, словно читая мои мысли, и мы вновь не спеша продвигаемся вперёд, пока спустя некоторое время не оказываемся в зоне видимости для химер, однако они больше не чувствуют опасности и не придают нам никакого значения.

Мы смелеем и подсаживаемся ближе. Спустя минут пятнадцать малыши уже принимают нас за своих, прыгают вокруг, взлетают на своих маленьких крыльях и вновь опускаются на землю. Взрослые химеры, хоть и смотрят на нас ярко-жёлтыми серьёзными глазами, ничем не выказывают недовольства.

Проходит ещё какое-то время, и один из малышей, совершенно обнаглев, прыгает прямо на меня. Не удержавшись от соблазна, хватаю его и начинаю чесать животик. Химера издаёт звуки, не похожие ни на уханье совы, ни тем более на мяуканье кота — она скорее визжит, как собака. На мгновение взрослые напрягаются и приподнимаются на лапках, готовые прийти на помощь, но внимательно меня осмотрев и, очевидно, не посчитав угрозой, они лениво откидываются назад, на землю.

— И вправду милые, — произносит Фортунат, но слов я не слышу, лишь читаю по губам, потому что парень тоже хватает одного малыша, который визжит так же отчаянно, как и моя химера.

— Когда сердятся, могут клюнуть, — предупреждаю я.

Спустя какое-то время мы отпускаем животных, и визг наконец прекращается.

Я провожу ладонью по ногам, смахивая пух и перья химер.

— И такое бывает? — удивлённо уточняет эдем, а я киваю для убедительности.

— Мне, слава Иоланто, не доводилось испытывать на себе их гнев, но друг дружку они, как видишь, не щадят.

Одна малышка случайно наступает другой на лапу, и они начинают драться. Я поспешно разнимаю их, держа руки подальше от клювов. Когда малышам наскучивает выяснять отношения, каждый принимается вычищать пёрышки, хоть получается и не так ловко, как у родителей.

— Хорошо, что незлопамятные, — усмехается Фортунат, и я улыбаюсь в ответ, но в следующую секунду сосредоточенно прислушиваюсь.

Сначала думаю, что кажется, но тяжёлый топот доносится всё отчётливее, и я вскакиваю, выбираюсь из-за камыша, чувствуя, что Фортунат следует за мной. Из леса к нам на полной скорости мчится носорог. Даже на расстоянии я вижу, что его рога, голова и часть спины покрыты цветами.

Не могу сдержать довольной улыбки и срываюсь навстречу. Когда мы сталкиваемся, я поглаживаю животное по округлым бокам.

— Ну, здравствуй, приятель, — шепчу я, ощущая под рукой плотную, грубую кожу. — Ты вырастил цветы. Просто молодчина!

Животное с шумом выдувает воздух из носа и кряхтит, обходя меня по кругу. Я рассматриваю цветы. Помимо тех нескольких, которые на коже носорога посадила я сама, выросли и новые — уже его собственные. Они ещё совсем нежные и мягкие, но в них бурлит жизненный сок.

Я подвожу животное к корытам, и носорог начинает с хрустом жевать предложенную траву-пустышку, пока я закрываю глаза и мысленно прощупываю клетки. В прошлый раз чувствовалось, что они обезвожены и обессилены, однако теперь кажутся гораздо более свежими и бодрыми. Медленно, но верно мощное, неповоротливое тело исцеляется.

— Уже лучше, — хвалю я, открыв глаза и продолжая гладить ворчуна. — Гораздо лучше. Цветы — это хорошо.

— Он идёт на поправку? — с интересом уточняет Фортунат.

— Да! — радуюсь я. — В теле энергии более чем достаточно.

— Говорят, он пришёл в ужасном состоянии? — спрашивает парень, ненавязчиво давая мне возможность похвастаться своими успехами.

Я стараюсь сделать вид, что меня это не трогает, но на самом деле, отвернувшись к носорогу и продолжая гладить его, я скрываю счастливую улыбку.

— Он появился у нас впервые около недели назад. На боку зияла серьёзная рана. Отказывался от пищи: видимо, пропал аппетит — плохой знак.

— Верная гибель, — догадывается Фортунат, хмурясь, и его слова повисают между нами, когда я согласно киваю. — Откуда берутся такие раны?

— Животные любят резвиться, но ловкость порой их покидает, — я пожимаю плечами. — Иногда проблема в том, что они сами не способны получить столько энергии, сколько им нужно. А ещё… — замолкаю, чувствуя, как горло пересыхает, но говорю прежде, чем успеваю подумать, — ещё они страдают от жестокости корриганов.

Между нами повисает напряжённая тишина — гораздо более угнетающая, чем пару минут назад. Я испытываю облегчение, когда Фортунат убеждённо заявляет:

— До поселения им не добраться, Габи.

Такие простые слова, но они сказаны человеком, которому авгуры доверяют охрану нашего Фрактала. Если кому-то и знать наверняка, что корриганам сюда путь закрыт, то это Фортунату.

— Трудно было исцелять? — спрашивает парень, возвращаясь к разговору, и я охотно переключаюсь на прежнюю тему:

— Кровь остановили, но рана была слишком глубокая, чтобы затянуться самостоятельно. Я предложила посадить фацелию. Конечно, нельзя тревожить священный цветок, — поспешно добавляю в ответ на серьёзный взгляд Фортуната, — но целители согласились, что это особый случай, и можно пересадить несколько на этого ворчуна.

Я похлопываю носорога по спине, а он забавно хрюкает, не отвлекаясь от еды.

— Целые сутки после этого он пролежал, но потом рана начала постепенно затягиваться. Носорог поднялся на ноги, у него появился аппетит. Следующие несколько дней он ел так много, что приходилось то и дело молиться, чтобы, срезая для него траву, давать в уплату солнечную энергию, а потом превращать растения в пустышку. Носорог съедал всё, что для него готовила я и другие целители. Как видишь, сейчас у него по-прежнему неплохой аппетит, — я улыбаюсь, наблюдая, как животное с наслаждением жуёт траву. — Главное, что цветы появляются. Когда они отцветут, тело окончательно исцелится.

— Значит, ты справилась. И не в первый раз, — слова Фортуната, а главное восхищение, с которым он их произносит, меня смущают.

Я могу уйти от ответа, пока носорог продолжает жевать траву, но, когда он наедается и, пару раз благодарно хрюкнув, радостно убегает в лес, в прятки уже не поиграешь. Тем более, что, обернувшись к Фортунату, я наталкиваюсь на пристальный взгляд — один из тех, какими парень последний год время от времени заставляет почувствовать растерянность и трепет, которые раньше между нами не возникали.

— Это воодушевляет, — задумчиво говорит эдем. — У тебя по-настоящему высокий уровень осознанности.

Считается, что именно это оказывается решающим фактором, позволяющим исцелять других, от растений до животных, а иногда даже людей, так что я стараюсь себе напомнить, что это едва ли можно считать комплиментом — скорее просто констатация факта.

— Тебе стоит себя ценить. Твоя бабушка делает это лучше, чем ты.

Мягкий тон голоса, едва ли не ласкающий. И по-прежнему сосредоточенный взгляд, повергающий в трепет.

«А это можно считать чем-то большим, чем констатацией факта?» — с надеждой шепчет внутренний голос, и я с трудом прячу глупую улыбку.

— Приятно, если могу считаться достойной своей бабушки, — признаюсь я.

«… но гордиться или тем более чувствовать особую уверенность из-за того, что я целитель, у меня никогда не получалось».

Я не произношу эти слова вслух, но это и не требуется. Фортунат с лёгкостью догадывается, о чём я думаю, и его понимающий взгляд превращается в печальный. Он грустно улыбается, когда медленно подходит ко мне.

— Ты с детства мечтала быть полезной своим ближним. Своего ты добилась. Остались ещё мечты?

На последней фразе его тон резко меняется на какой-то неожиданно серьёзный, даже немного напряжённый, и уж точно лишённый жалости или тоски…

— Над головой небо голубое, а ближние рядом — разве нужно что-то ещё?

Только задав вопрос внезапно охрипшим голосом, я понимаю, насколько эти слова искренние — пришедшие из глубины моей души.

Парень останавливается на достаточном расстоянии от меня, но его взгляд скользит по моему лицу прямо и откровенно. Мне хочется бежать и спрятаться от такого внимания, но я напоминаю себе, что это же Фортунат, и мне не стоит смущаться.

Парень мягко улыбается, и становится так легко и спокойно, что, если бы кто-то спросил о прошлом — моём или целой планеты — я бы вряд ли дала внятные ответы. Даже тоска, которую я испытывала в Аметистовой аллее, превращается лишь в смутное воспоминание. Здесь, рядом с Фортунатом время течёт медленно, а, может, вообще останавливается.

— Понимаю, — наконец говорит эдем, а я уже и не помню, на какой вопрос он отвечает, тем более, когда неторопливо делает несколько шагов ко мне.

Я гораздо ниже его и едва дохожу до плеча, поэтому запрокидываю голову, когда парень приближается.

— Твои глаза… — начинает он, но подбирает слова так долго, что я не удерживаюсь от того, чтобы не поддеть:

— Зелёные, как у всех.

Он закатывает глаза, но в этом нет раздражения, и я прикладываю к губам ладонь, скрывая улыбку. В этот же момент взгляд Фортуната перемещается на мои губы, а его рука нежно касается моей, отводя её от лица.

— Хорошо. Я скажу, — обещает эдем, и от его внезапного шёпота и пронизывающего взгляда я забываю, как дышать. — Ты смотришь на рассветы и закаты всегда влюблёнными глазами, с наслаждением слушаешь песню цикад в ночи, а когда молишься, твоё тело светится так ярко, словно это происходит впервые или, наоборот, последний раз в этой жизни. Когда авгуры у цветного костра рассказывают легенды, или ты наблюдаешь за химерами, твои глаза искрятся. Ты умеешь получать удовольствие от момента, и мне безумно нравится это. Но вместе с тем во взгляде всегда таится какая-то грусть, пускай, светлая, но всё же… будто… тебе открыты некие тайны, о которых ты не должна рассказывать другим и вынуждена в одиночку нести на хрупких плечах нелёгкий груз.

Словно с трудом подбирая слова и наконец справившись с ними, Фортунат судорожно сглатывает. А я… Я с шумом выдыхаю, потому что до этого мгновения в полной мере не осознавала, насколько хорошо парень меня знает. Он прав во всём.

«И даже в том, что касается тайн», — ехидничает внутренний голос, намекая на инсигнию за ухом, но я забываю обо всём, когда сильная рука нежно обвивает меня вокруг талии. Парень не прижимает меня к себе, но я сама не хочу отстраняться или отводить взгляд.

— А ещё твои глаза большие, выразительные и загадочно мерцают оранжевыми крапинками.

Фортунат обнимает меня крепче и чуть приподнимает, а в следующую секунду я стою на какой-то возвышенности, но даже её недостаточно, чтобы наши глаза оказались хотя бы на одном уровне: я всё равно чуть ниже. Зато наши губы оказываются ближе друг к другу. Гораздо ближе.

Я судорожно вдыхаю завораживающий аромат, исходящий от Фортуната. Раньше он ассоциировался для меня с детством, напоминал о побережье, свежем солёном воздухе на рассвете и закате, но теперь я чувствую ноты кедра и мха, которые до некоторого времени не замечала, а теперь понимаю, что именно они придают тягучей глубины аромату.

И вдруг меня озаряет: Фортунат пахнет, как океан.

Океан, скрывающий под своим спокойствием мощную силу, которую невозможно усмирить.

Океан, в который я беззаветно влюблена с самого детства…

— Ты же знаешь, что мои намерения серьёзные? — сдавленно шепчет Фортунат, а я невольно задерживаю дыхание, боясь сделать полноценный вдох, потому что аромат кружит голову. — Я готов и хочу объявить о своих чувствах Фракталу. Но должен знать, нужны ли они… тебе. Нужен ли я…

Откровенность его слов и беззащитность во взгляде заставляют сначала задержать дыхание, а потом судорожно выдохнуть. Кажется, ещё мгновение — и наши губы соприкоснутся, но парень не шевелится, когда добавляет:

— Если тебе нужно время, я пойму.

Он так и не двигается, только его взгляд блуждает по моему лицу в поиске чего-то, известного лишь ему самому. Фортунат действительно даёт мне возможность решить. Но всё, о чём я могу думать — это его губы, которые застывают совсем близко, и запах, что просто сводит с ума. Я несколько раз прокручиваю в голове слова, но не могу найти ни одну причину, зачем бы мне потребовалось время на раздумья. Глаза невольно закрываются, когда мы одновременно тянемся друг к другу…

Вдруг моё сердце болезненно сжимается от неприятного предчувствия.

Говорят, что люди, которые в паре играли в поводырей в детстве, даже вырастая, ощущают присутствие друг друга. Фортунат был моим поводырём, но лишь иногда. Гораздо чаще я была слепым в паре с совсем другим человеком и сейчас с удивлением понимаю, что чувствую его присутствие прямо в эту минуту.

Я открываю глаза и замечаю за спиной парня движение. Сконцентрировавшись на деревьях, различаю силуэт, который отделяется от теней и движется в сторону озера. Мне почти удаётся убедить себя в том, что показалось, как вдруг по Гористому венку разносится громкое низкое «трумб», напоминающее короткий рёв быка.

Мы с Фортунатом вздрагиваем и озадаченно смотрим друг на друга, прислушиваясь.

Тишину снова прорезает птичий крик: сначала негромкое, высокое «и», а потом гулкий мычащий звук. И так несколько раз подряд.

Крик выпи обычно слышится в сумерках и по ночам, иногда — утром. Но в дневные часы птица молчит, укрывшись в зарослях. Тем более сейчас не брачное время.

Догадка, что это значит, почти сбивает меня с ног, как слишком резкий поток воздуха…

С большим трудом я успеваю скрыть настороженность, чтобы она не отразилась на лице прежде, чем парень внимательно смотрит на меня, почувствовав отстранённость.

— Мне нужно время, — виновато сообщаю я, с болью наблюдая, как по лицу парня проскальзывают тени, в глазах отражается сомнение, а потом взгляд гаснет, но эдем всё же поступает так, как пообещал:

— Я понимаю и готов ждать.

Фортунат делает шаг назад, но придерживает меня, чтобы я не упала, вдруг потеряв опору. Я неловко спускаюсь с возвышенности, чувствуя, как в груди неприятно колет.

Тайный сигнал, похожий на крик выпи, мы с моим поводырём из детства придумали очень давно — на случай, если нужна помощь, но никто не должен об этом знать. За всю жизнь мы пользовались им только несколько раз.

По какой бы причине Нона не оказалась здесь сегодня, и какая помощь ей бы не потребовалась именно в тот момент, когда решалась моя судьба, мне эта причина наверняка совсем не понравится.

Фортунат едва скрывается за грядой, как силуэт, затерявшийся среди теней, ступает на поляну, и его озаряет солнечный свет. Мы одновременно срываемся с места. Ноги сами несут меня к Ноне, а она бежит ко мне, и мы почти налетаем друг на друга.

— Надеюсь причина достаточно серьёзная, — строго начинаю я, — если ты нарушила момент, которого я так ждала…

Девушка даже не даёт мне договорить.

— Тише, прошу, — испуганно шепчет она, но я слишком обижена, чтобы промолчать:

— Не знала, что ты теперь с радостью разносишь откровенную клевету.

Нона сходит с лица, и взволнованность сменяется замешательством. Она хмурится, не понимая, о чём я. Или делая вид, что не понимает…

— Я догадываюсь, кто надоумил Мелиссу вести такие речи, — упрекаю беззастенчиво, намекая на виновность подруги.

«Ты можешь быть полезна и в другом». При воспоминании о неясных намёках Мелиссы хочется умыться, а лучше вообще встать под водопад, чтобы смыть неприятное чувство, которое, будто грязь, впиталось в кожу.

Лицо Ноны проясняется, и она криво усмехается, а я вся холодею от её реакции.

— Намёки? Они оскорбили и уязвили тебя?

— Слишком громкие слова для выходки Мелиссы, — откликаюсь автоматически и растерянно смотрю на подругу, пытаясь понять, не сон ли это.

— Ты напрасно огорчаешься, — говорит она убеждённо, всё так же улыбаясь. — Мелисса хочет тебе добра.

Вероятно, всё-таки сон…

— Говоря гадости? — не верю своим ушам. — Я в этом очень сомневаюсь.

— Прошу тебя, тише, — повторяет Нона, тревожно оглядываясь.

Когда-то прошёл слух, что моя бабушка якобы намеренно не позволила мне учиться медитации. Мало кто осмеливался строить догадки, однако Нона сказала, что слышала разговоры эдемов, будто быть просто целителем мне не к лицу и я могла бы быть полезна как будущая авгура…

«Ты можешь быть полезна и в другом».

— Некоторые люди хотели бы этого, — голос Ноны возвращает меня к реальности. — Да, вопреки решению авгуров, — добавляет она, безошибочно угадывая мои мысли. — И таких людей больше, чем ты думаешь. Они любят тебя и доверили бы тебе жизнь. Однако по каким-то причинам верховная авгура этого не хочет. Тебе самой не кажется по меньшей мере странным то, что ты не учишься с другими и не похоже, чтобы тебе когда-нибудь доверили медитацию?

Я никогда и не грезила тем, чтобы стать авгурой, но, признаться, меня задевало недоверие бабушки, ведь чем ещё можно объяснить её нежелание отдать меня учиться вместе с другими детьми? Возможно, однажды я могла бы стать медиумом? Однако я всегда гнала прочь эти мысли и утешала себя тем, что просто не ведаю, почему бабушка приняла такое решение.

Но теперь слова Ноны — наглые и унизительные — заставляют меня крепче сжать губы, чтобы не было видно, как они трясутся.

— А ты и рада, что Мелисса завела со мной подобный разговор? — ощетиниваюсь я, пытаясь отвлечься от грустных мыслей и чувствуя раздражение при виде того, как Нона продолжает снисходительно улыбаться.

Вспомнив, как садовница с неменьшим воодушевлением говорила об энергосберегающих лампах и вообще о прошлом, прямо как Нона, я…

Как Нона…

Картинка собирается воедино.

— Нет, — шепчу я растерянно, отказываясь верить собственным догадкам. — Мало того, что ты сама идёшь по опасной тропинке, — шепчу я шокировано, — так ты и других подбиваешь.

— Едва ли я могу на кого-то повлиять, — говорит Нона с готовностью, как будто моё обвинение её даже не удивляет. — Я говорю тебе: людей, чьё мнение не совпадает с решение авгуров, гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

Я отказываюсь верить её словам, отказываюсь задумываться, почему подруга так уверена в собственной правоте.

— Послушай... — начинаю я, часто моргая, но следующие слова повергают меня в шок, и я моментально забываю, что хотела сказать.

— За мной следят, — выпаливает Нона, пару секунд молчит, внимательно вглядываясь в моё лицо, а потом добавляет: — Я пришла, чтобы попрощаться.

Кажется, я ослышалась.

— Что?!

— Габи, я должна уйти из Фрактала!

— Что? Куда?

Это вопрос, навеянный растерянностью, но подруга воспринимает его всерьёз и отвечает:

— На север нельзя. Поэтому на юг!

Мой взгляд бегает по её лицу в поиске подсказок: в чём заключается шутка? Нона остаётся сосредоточенной. И тут до меня запоздало доходит смысл её слов.

— В Дикие земли?! — восклицаю я, и Нона поспешно прикладывает палец к губам, упрашивая вести себя тише. — В Белые горы?! — произношу шёпотом, но получается всё равно громко. — Ты с ума сошла?!

— По-другому мне не избежать позора.

— Если это должно что-то объяснить, то знай: не работает, — отрезаю я.

Она оценивающе смотрит на выражение моего лица. В её же глазах я замечаю страх. Этот затравленный взгляд я видела и прежде...

— Позора большего, чем обычно, — словно отвечая на мои мысли, добавляет Нона.

— Мы всё решим, — обещаю я, ни секунды не раздумывая, но подруга качает головой:

— Не в этот раз.

— Что случилось?! — требую я ответа. — Ты снова пыталась покинуть Фрактал?

Нона молчит несколько секунд и смотрит на меня напряжённо, прежде чем ответить:

— Хуже.

Энергосберегающие лампы, виртуальное кресло, артифики и роботы… Я прокручиваю в голове все запретные слова, какие когда-либо слышала от Ноны, пытаясь угадать, какое из них могло послужить причиной неприятностей. И вдруг внутри всё сжимается.

— Твой тайник нашли? — На этот раз я так понижаю голос, что сама едва слышу собственные слова.

Нона улыбается — вымученно, но с намёком на гордость:

— Его никто не найдёт.

— Тогда в чём дело? — требую я ответа, прилагая усилия, чтобы говорить шёпотом.

— Лента. — Это всё, что произносит Нона, и сразу замолкает, тяжело вздыхая, но одно-единственное слово вызывает в моей душе ураган.

— Лента?! — восклицаю я. — Ещё вчера ты пообещала, что больше не будешь искать вещи тальпов!

Она вновь выдыхает, на этот раз явно сокрушённо, и протягивает мне ладонь. Осознав, что она держит, и невольно отступаю.

Это похоже на лоскут ткани, что можно обернуть вокруг запястья, но он полупрозрачный, и руки Ноны под ним словно немного искажаются.

Этот предмет принадлежит не нашей эпохе. Не нашему Фракталу. Чужому миру, которому больше нет места на нашей планете.

— Даже видеть не хочу, — с омерзением произношу я, не пытаясь сдерживать чувства. — Нона, я просила тебя столько раз бросить всё это. Помнишь, что нам говорят авгуры: «Начало там, где нет прошлого»?!

— Ты не понимаешь, — вдруг ворчливо говорит девушка. — На этот раз это действительно нечто стоящее. В одной книге я читала, что наши предки надевали так называемые ленты на запястья, и те показывали время, дорогу и…

— Я не хочу ничего знать! — прерываю я испуганно, наблюдая, как Нона крутит в руках эту дрянь, ласково гладит её, как химеру. — Ты обещала, что больше не будешь пытаться найти вещи тальпов!

— Это не представляет угрозы, не бойся, — обещает подруга, приподнимая руку, но я отступаю ещё дальше. — Это не всё, что я сделала, — разочарованно произносит она, глядя на меня задумчиво и… виновато. — Я хотела бы рассказать всё… — она осекается, будто запрещая себе самой продолжать, а договаривает только спустя несколько минут: — Прости, что всё испортила. Я не намеренно. Вы с Фортунатом будете отличной парой.

Собираюсь с мыслями, чтобы ответить, но подруга вдруг хватает меня за плечо так крепко, что я не могу отпрянуть и вынуждена с опаской смотреть на полупрозрачную ленту в её ладони.

— Они уже здесь.

— Кто? — шепчу я.

Девушка открывает рот, чтобы ответить, но мы обе замираем, когда чувствуем движение. Поворачиваемся и видим, как из-за гор показывается группа эдемов. Всё, что я успеваю заметить: все они, даже женщины, одеты в рубашки и штаны, у ближних строгие, едва ли не злые, лица, а глаза расширяются при виде нас.

Впереди эдемов ступает Аврея. Она одета, как и её спутники, так, словно собралась в поход. Ярко-красные волосы развеваются на ветру, а глаза горят сердитым пламенем.

Я сглатываю, чувствуя, как пересыхает горло.

— Опоздала, — выдыхает Нона, и в её голосе я слышу настоящий ужас.

— Давай просто успокоимся и поговорим.

Чтобы произнести эту фразу, приходится сглотнуть ещё дважды. Каждый звук даётся с трудом.

— Я уверена, можно найти решение…

Нона неожиданно толкает меня, и я едва не падаю в камыш. Здесь он самый высокий, и мы скрываемся от взглядов ближних.

— Нет никакого решения, — шепчет подруга, прячась среди камыша. — Даже Народный суд покажется милосердием.

Не успеваю спросить, почему она так говорит, как вижу, что плечи Ноны заметно напрягаются.

— Фантом, — шепчет она, видимо, чувствуя холодок по спине, который почти всегда ощущается перед тем, как рядом появится образ человека.

Секунды идут, но девушка не поворачивается, не позволяя показаться лиловому полупрозрачному фантому.

— Почему? — только и могу я произнести. Нона не отвечает на вопрос.

Среди камыша мне тесно, а ему нельзя вредить, потому что, если моя чувствительность не дала сбой, то это не пустышки, а полные энергии и жизненных соков стебли, и я стараюсь не двигаться, чтобы ненароком их не сломать.

— Я сделала нечто ужасное, — шепчет Нона поспешно, — но я никому не навредила, честное слово. — В её глазах отражаются страх и снова… вина. — Послушай, Габи, что бы они тебе ни говорили, не верь. Я не могла тебе сказать. Просто не хотела, чтобы ты несла ответственность за мои ошибки. Вот и всё.

— Кто — они? — спрашиваю я. — Какие ошибки? Ты меня пугаешь!

У меня дрожат руки. Трудно дышать.

— Просто скажи, что произошло, — прошу я и распознаю отчаяние в собственном голосе.

Подруга смотрит на меня с сожалением и тоской.

— Я не могу, — выдыхает девушка. — Времени нет. Чтобы добраться до нас, потребуется всего несколько минут. Я должна идти.

В голосе Ноны я различаю холодный расчёт, а от её слов по телу как будто ползёт ожившая грязь. Она скользит по коже и забирается прямо в рот, образуя в горле земляной ком со вкусом прелой травы и пепла. Она не позволяет не то, что говорить — даже дышать!

Вдруг за спиной Ноны возникает фантом: лиловый полупрозрачный образ нашего третьего авгура — Гилара…

Осознание как будто даёт сбой и замедляется, а я с интересом наблюдаю за собственными мыслями, словно со стороны.

Фантом всё равно появился. Вопреки нежеланию Ноны…

У нас так никогда не делают…

Почувствовав взгляд, Нона оборачивается и сталкивается со взглядом мужчины. Фантом передает внешность, запахи и даже ощущение человека, и мы неловко смотрим на Гилара, а он — на нас.

— Как так получилось? — глаза Ноны становятся огромными от шока. — Как такое возможно?!..

Фантом может появиться только там, где его, если не ждут, то хотя бы не прогоняют. Это главное условие.

Когда Нона почувствовала чужое присутствие, то не просто проигнорировала его, но не позволила появиться. Однако фантом авгура всё равно возник перед нами.

— То есть моё согласие необязательно, — громко произносит Нона надтреснутым от обиды и шока голосом. — Вот как.

Она вдруг с силой взмахивает рукой, явно прикладывая к этому внешнему жесту ещё и внутреннюю силу, потому что образ Гилара разрывается и постепенно тает в воздухе.

Я прикрываю рот, сдерживая возглас. Она разрушила фантом авгура! Не просто эдема, но одного из наших старейшин!..

— Нона, что ты…

— Чёрта с два они меня поймают! — почти рычит Нона, пугая меня сменой настроения.

Пользоваться ругательствами — это уже оскорбление для природы, но подруга выбрала даже не «высохшую листву», «какого жёлудя» или «кора треснувшая». В минуту отчаяния она использовала тальповскую брань. Нелепо, что в таких обстоятельствах в моей голове прокручиваются подобные мысли, но осознание, что Нона даже ругается не по-эдемовски что-то ломает во мне…

Я слышу приближающиеся шаги и голоса ближних. Вытираю потные ладони о ткань шорт. Мы с Ноной смотрим друг на друга не мигая, и тут девушка велит:

— Бежим отсюда!

Я хватаю её за руку.

— Куда бежать? Зачем?!

— Как они смогли это сделать?! — говорит Нона шёпотом, но мне кажется, будто она кричит. — Как они поняли, где я?! Как Гилар смог отправить фантома без моего дозволения?!

Глаза девушки круглые, зато зрачок превращается в тонкую линию. Несколько мгновений мы слушаем, как приближаются эдемы. А потом Нона бросается в сторону, где за камышом должен начинаться лес.

— Куда ты?! — я устремляюсь следом и наталкиваюсь на неё, когда девушка резко останавливается.

— Аврея! — шепчет она, присматриваясь куда-то в пространство между стеблями камыша, и вдруг там действительно мелькают ярко-красные волосы.

Мои ноги будто врастают в землю. Я буквально кожей чувствую близость авгуры, как и скорое наказание, которое постигнет нас обеих.

За спиной — не меньше десяти эдемов, впереди — Аврея, которая точно не даст уйти.

— Куда? — шепчет Нона.

Она резко поворачивается и, что есть сил, бежит навстречу преследователям. Я пытаюсь успеть за подругой, мысленно задаваясь вопросом, почему она пытается сбежать, а затем — почему ближние следуют по пятам. Кого они стремятся догнать? Её… или нас?..

Впереди себя я вижу только Нону, а потом мы выбираемся на открытое пространство. Вокруг эдемы, и они замирают при виде нас. Пробегая мимо, долю секунды я вижу их лица, вытянутые от удивления. Все эдемы — верные друзья авгуров. Они окружали нас с самого детства. Я останавливаюсь, однако Нона даже не думает. Переглядываюсь с эдемами и вновь следую за подругой, потому что ближние спохватываются слишком поздно.

Девушка бежит к лесной чаще, причём с такой скоростью, с какой никогда не бегала. Из нас двоих бег всегда любила я, а не она.

— Только бы добраться до гор! — кричит Нона, когда мы вырываемся вперёд.

В голове вновь и вновь крутятся мысли. Зачем моя подруга убегает от эдемов? «Я сделала нечто ужасное» — «Снова пыталась покинуть Фрактал?» — «Хуже».

Почему ближние преследуют её? Почему появился фантом авгура, если Нона отвернулась от него и не пожелала встречаться?..

Я отбрасываю мысли и слежу за дыханием. Вдох, выдох. Мышцы ноют. По горлу расползается огонь. Дыхание перехватывает. Лёгкие сжимает, как будто я упала и ударилась рёбрами о землю.

Мы врываемся в ряды деревьев, нарушая их блаженный покой. Однако Нона не останавливается.

Чем ближе к подножью гор, тем чаще я спотыкаюсь о корни, которые поднимаются над землёй, тем болезненнее сбиваю пальцы ног о камешки, а ветки всё резче ударяют по лицу и царапают кожу. Кажется, сам лес пытается нас остановить.

— Подожди, — кричу, совсем обессилев и цепляясь за руку подруги так, что она, потеряв равновесие, ударяется плечом о ствол дерева. — Не убегай! — молю я.

Девушка застывает и трёт ушибленное плечо, пока я упираюсь руками в колени и опускаю голову, восстанавливая дыхание. Всё это время чувствую на себе взгляд, полный тоски и безнадёжности.

— Поверь мне. Я не сделала ничего столь ужасного, чтобы преследовать меня, как тальпа.

Я не отвечаю, прислушиваясь: голоса эдемов стремительно приближаются. Похоже, мы не слишком оторвались. Взглядом шарю по деревьям, пытаясь отгадать, откуда появятся ближние.

— Не забудь, Габи, я просто не хотела, чтобы тебя касались мои ошибки.

Слова Ноны заставляют меня посмотреть на неё. Фигура девушки наполовину утопает в кустах дикого барбариса. У меня приоткрывается рот, когда я замечаю, что за ним темнеет узкий проход, уводящий прямо в скалу.

— Скажи им, что потеряла меня из виду, — произносит Нона жалостливо.

— Ты же не собираешься… — начинаю я, но резко поворачиваюсь на слишком громкие голоса.

Из леса показываются ближние.

Сбавив шаг, они проходят между деревьями и приближаются, глядя на меня с откровенным изумлением. Я чувствую, как краснеют щёки, отчаянно хочется забиться в тот тёмный проход, который скрывается за кустами барбариса.

— Что произошло? — ошеломлённо спрашивают эдемы. — Габриэлла, где Нона? Почему она убегала?

Я не сразу понимаю, что они смотрят только на меня, но, когда слышу своё имя, осознание очень медленно, но всё же наступает. Оборачиваюсь лишь на мгновение, намеренно не глядя в сторону барбариса, но и так понятно: Ноны уже нет.

Моё сознание судорожно пытается придумать ответ, но не успевает — из-за деревьев показывается Аврея. Волосы спутаны, щёки покрывает румянец, авгура тяжело дышит. Погоня далась ей непросто. Ищущий взгляд шарит в поисках преступницы, однако находит только меня.

— Габриэлла, — окликает она, глядя со смесью тревоги и растерянности.

«Хотя бы не со злобой», — мелькает в моей голове.

— Куда она ушла? — требовательно спрашивает авгура, но я отвечаю вопросом на вопрос:

— Что произошло?

Аврея тяжело выдыхает и отворачивается от меня, догадываясь, что я ничего не скажу, даже если знаю. Авгура обращается к ближним, отдаёт приказы одному, потом другому, но я даже не концентрируюсь на словах, потому что пытаюсь отдышаться, чувствуя, как болезненно сдавило грудь. Словно со стороны наблюдаю, как ближние, получив наставления, проходят мимо меня и направляются к подошве горы. Кто-то из них скрывается в деревьях, видимо, решив подняться по склону. Другие осматривают каждый куст, но до дикого барбариса пока никто не добрался.

Я не знаю, сколько в пещере ходов, получится ли у Ноны уйти прежде, чем ближние обнаружат, где она скрылась, что будет, когда или если её догонят... Лишь краем сознания я понимаю, что часть ближних отправилась искать мою подругу едва ли не в горы, а мы туда стараемся не ходить.

Стоит ли мне доверять Ноне настолько, чтобы сейчас не открыть эдемам правду? Ведь не доверять ближним у меня точно нет ни единой причины… Почему вообще я решила, что на Нону стоит полагаться? После всего, что происходило в прошлом? После того, что происходит сейчас?..

К реальности меня возвращает голос Авреи:

— Ты знаешь, куда она ушла?

Ближние разошлись. Мы остались вдвоём.

— Что произошло? — как и в авгура, повторяю свой вопрос.

Замкнутый круг.

Аврея сжимает губы.

— Ты знаешь, как поступить правильно, — произносит она назидательно. — Ты много раз выручала подругу, но должна понимать, что у всего есть предел.

— Что она сделала? — требую ответа с несвойственным мне упрямством.

— С этим стоит ещё разобраться. Ты должна осознавать, что тебе как никому другому нельзя отклоняться от верного пути, ведь ты…

Я невольно морщусь: так не люблю ставший уже традицией разговор, который авгура пытается начать в очередной раз прямо сейчас.

Она замечает выражение моего лица, но от необходимости объясняться меня спасает низкий объёмный голос, который раздаётся прежде, чем из леса показывается его обладатель:

— Оставь её.

Гилар.

Авгур появляется рядом с нами. Мои брови удивлённо приподнимаются: обычно он носит длинные плащи из ярко-зелёных листьев, что придаёт мужчине таинственности, но сегодня он одет, как обычный эдем, — в рубашку и штаны, и это очень непривычно. Длинная борода заплетена в косу, а пушистая золотая шевелюра собрана в хвост. Не совсем обычно, но Гилару идёт.

Лишь взгляд серо-зелёных глаз, как всегда, остаётся хитрым.

— Уверен, если бы Габриэлла что-то знала, она сказала бы нам. — Авгур переводит взгляд на Аврею. Его бархатный голос обволакивает, и я делаю глубокий вдох и выдох, чувствуя, как постепенно успокаиваюсь. — Совершенно ясно, что Габриэлла просто пыталась догнать подругу и выяснить, что произошло. — Хитрый взгляд возвращается ко мне. — Верно?

Я не решаюсь спросить, почему Нона вообще решила убегать от ближних или почему фантом Гилара появился, игнорируя волю моей подруги. Тем более, что внутренний голос робко подсказывает, что ответ я всё равно не получила бы.

— Мы хотели того же, — примирительно добавляет авгур, хотя от меня он так и не получает ответа.

— Ступай к Близнецам, Габриэлла! — требование Авреи заставляет меня перевести на неё взгляд: женщина смотрит сердито, но голос звучит отстранённо. — Мы отыщем твою подругу и разберёмся самостоятельно.

Звучит более чем угрожающе.

Нона так ведёт себя не впервые, но последний случай был слишком давно, чтобы я с лёгкостью вспомнила, как противно чувствовать себя причастной к её выходкам. Особенно когда Аврея едва не испепеляет тебя взглядом.

Я неохотно киваю ей, а потом — уже более спокойно — Гилару и направляюсь в сторону Воронки, чувствуя на себе взгляды авгуров. Хорошо, ещё верховной здесь нет, иначе я бы уже сгорела со стыда.

Я испытываю облегчение, ведь меня отпустили, но в то же время ощущаю неприятное чувство от возникшей недосказанности. Почему просто не объяснить мне, что случилось? Загадки в нашем Фрактале не в чести, и любому другому эдему на моём месте наверняка тоже было бы неприятно оставаться в неведении.

«Нону ты не осуждала, хотя у неё тоже есть тайны, — ехидничает внутренний голос. — И у тебя есть…».

Я поспешно прогоняю эти мысли, покидая Гористый венок и останавливаясь напротив хижины целителей. Вокруг никого нет.

«Почему ты ей помогаешь?» — неистовствует внутренний голос.

Лишь несколько секунд требуется, чтобы дать ответ — тот же, что и всегда в подобных ситуациях: «Потому что мы две девчонки, связанные судьбой и общими секретами».

В Воронку я не собираюсь.

Осмотревшись внимательнее, захожу во двор, расположенный под хижиной целителей, и иду насквозь. Выхожу через вторую калитку и двигаюсь мимо задних дворов строителей, ювелиров и художников. В окнах хижин видно эдемов, но, к счастью, все заняты своими делами, и я не ловлю на себе ничей взгляд, пока поспешно прохожу вдоль ограды, а потом ныряю в редкий лес вокруг здания пайдейи.

Сегодня дети отдыхают, и мне не приходится красться с опаской, как ихневмону — к корытам с едой. Ещё увереннее я начинаю чувствовать себя, когда до слуха доносится шум воды. Прохожу по узкому коридору между двумя отвесными скалами и оказываюсь на площадке, со всех сторон окружённой горами.

Из-за леса, густо покрывающего склоны, сюда едва пробивается свет. Мой взгляд обыскивает пространство, но не находит ни одной живой души, и я наконец облегчённо выдыхаю, чувствуя себя гораздо спокойнее в закрытом пространстве.

Позволяю себе посмотреть на Водопад, из-за которого в кольце гор стоит оглушающий шум, воздух всегда насыщен водяными парами и над озером поднимается лёгкое марево.

Я ни разу не была в пещерах, где Нона время от времени скрывается. Но если не ошибаюсь, то выбраться моя подруга может только здесь.

* * *

Я сижу на камне, опустив руку в воду. Иногда поднимаю её и наблюдаю, как по пальцами стекает вода.

Проходит достаточно время, чтобы я успела много раз прокрутить в голове одни и те же мысли и прийти к выводу, что моя жалость однажды сыграет со мной злую шутку. А может, я помогаю Ноне совсем по другой причине?..

Нужно отправиться в Воронку — сделать так, как велела Аврея. Когда меня найдут здесь, я смогу сказать, что просто хотела помыться, но ложь окажется напрасной, если подруга так и не появится. Авгуры могли уже давно вернуться во Фрактал и не найти меня, рассказать бабушке, что я пыталась то ли догнать Нону, то ли помочь ей сбежать. Прямо сейчас, возможно, решается моя судьба, пока я сижу здесь и размышляю, как поступить.

В любом случае нужно возвращаться.

Сквозь шум воды пробивается кашель. Я осматриваюсь и вижу, как из-за кустов папоротника показывается Нона. Она держится за грудь, будто ей нечем дышать, но кашель постепенно прекращается, и девушка, с самого начала поймав мой взгляд, наконец-то приближается и говорит:

— Похоже, ушла.

Я ждала её достаточно, чтобы теперь быть готовой произнести единственно верные слова:

— Объясни мне нормально, что произошло. Иначе я в этом больше не участвую.

— Хорошо, — сразу соглашается Нона, чувствуя мою решимость. — Я расскажу.

Однако взгляд девушки передвигается мне за спину и становится испуганным. Я ощущаю, как мои плечи сводит от напряжения и чьего-то пристального внимания.

— Фортунат? — сдавленно произносит Нона, словно из её лёгких выбили весь воздух.

Его приближения не почувствовала ни одна из нас. Точно так же, как прежде не заметили приближения Авреи в Гористом венке…

Я оборачиваюсь: эдем переводит удивлённый взгляд с меня на Нону.

— Фортунат, пожалуйста… — начинает моя подруга. — Ближние устроили преследование. Погоня была спланирована заранее. Это неправильно. Так нельзя. Мы так не поступаем с эдемами.

Я не знаю, что сказать, Фортунат, похоже, тоже, и тогда Нона жалобно спрашивает:

— Что вам сказали авгуры?

Она смотрит на парня, а потом на меня.

— Ничего! — отвечаем мы с Фортунатом одновременно.

Мне больше сказать нечего, но парень продолжает:

— Я вернулся во Фрактал, и мне сообщили, что тебя не могут догнать, чтобы спокойно поговорить. Никто не знает, что произошло. Кроме авгур, разумеется. Но они слишком встревожены, чтобы объясниться. Что ты сделала? Нарушила какие-то правила?

Нона сжимает губы.

— Да.

— Зачем ты убегаешь? — не понимает Фортунат и, сам того не ведая, повторяет слова, которые я уже говорила подруге. — Давай поговорим. Авгуры поймут, что бы ни произошло, и всё простят, если понадобится.

Губы девушки превращаются в тонкую линию.

— Я не жалею о содеянном и не раскаиваюсь.

Мне неизвестно, о каком проступке речь, но отчаяние и боль в голосе заставляют моё сердце сжаться.

— Потому что теперь знаю правду, — добавляет Нона, и тревожное предчувствие болезненно колет в груди.

— О чём ты? — напряжённо спрашивает Фортунат, однако Нона отвечает невнятно:

— Вы не поверите мне. Я должна показать. Но не могу, потому что авгуры этого не допустят. Поэтому остаётся только уйти из Фрактала. На время. Помогите хотя бы в этом.

Ударение на слове «хотя бы» ранит, но размышлять нет времени.

— Что ты говоришь?! — восклицаю в ужасе.

Я рвусь к Ноне, но она отступает, как от огня, переводя взгляд, полный страха, на Фортуната, чьи плечи напрягаются, а позади него в воздухе появляется пока ещё едва заметный лиловый образ.

— Не откликайся. Пожалуйста, — просит Нона, отступая обратно к пещере, откуда пришла.

Я хватаю её за руку, потому что не хочу отпускать, вновь не получив ответов. Парень замечает и узкий проход, на который с тоской поглядывает девушка, и то, как я цепляюсь за ладонь подруги.

— Прошу вас, поверьте: я ничего не сделала, — едва не горестно шепчет Нона.

Мы с Фортунатом переглядываемся. Похоже, он, как и я, понятия не имеет, что случилось, но в его взгляде я читаю собственные мысли, которые уже приходили ко мне не раз: «Стоит ли доверять Ноне после всего, что она творила?..»

Нона прогнала фантом Гилара. Я проигнорировала приказ Авреи. Если Фортунат не ответит на зов фантома, всем троим не избежать неприятностей.

Тени в глазах парня появляются лишь на мгновение, но для меня этого достаточно: я уже знаю, как он поступит…

Фортунат оборачивается, и образ авгуры Авери, хоть и остаётся лиловым, становится настолько чётким и ярким, что я могу не просто увидеть женщину в полный рост, но даже различить пламя, бушующее в её глазах, пускай не цвета охры, а нежно-фиолетового оттенка.

— Не упусти Нону, — велит авгура таким тоном, что по моей спине проходит холодок. — И Габриэллу. Она ей помогает.

Взгляд Фортуната, ошеломлённый и разочарованный, останавливается на моей подруге, а потом перепрыгивает на меня. Только ни ошеломление, ни разочарование никуда не деваются...

Нона резко вырывается из моих рук, направляясь к пещере, а я не успеваю удержать её, но девушка вдруг сама замирает, словно не может двинуться дальше. Спустя мгновение я чувствую то, что застало её врасплох…

Чужие взгляды и мысли блуждают по нам, словно касаются физически. Пускай и притуплённо, но ощущаются эмоции ближних: вопрошающая растерянность, затхлый страх, колкое осуждение. Я хочу стряхнуть всё это с себя. Спрятаться.

Земля качается, и, похоже, в любой момент может разверзнуться, образовав бездну, в которую я упаду.

Нона оборачивается ко мне. Её взгляд нервно бегает, ладони дрожат. С ужасом догадываюсь, что произошло, но заставляю себя повернуться.

На площадку, окружённую горами, выходят эдемы — те, что преследовали нас от самого Гористого венка. Сначала их всего пятеро, но потом становится всё больше и больше…

За спиной — Водопад, впереди — другая стихия, и я понятия не имею, чьему строгому суду доверить свою жизнь, а главное: когда и как я стала подсудимой…

Люди замедляют шаг, пока не останавливаются полукругом. Они расступаются, и вперёд выходит Аврея. Это уже наша третья встреча за день, и судя по искажённому эмоциями лицу женщины, эта встреча будет последней на сегодня и самой неприятной…

Аврея смотрит на нас одновременно с горечью разочарования и радостью победы.

Проходит несколько минут. Молчание затягивается, и я не сразу понимаю, чего мы ждём. А потом… озарение, кого мы дожидаемся, ударяет, как гром.

Мы ждём верховную авгуру.

Мои ноги подкашиваются.

Не знаю, что сделала Нона, но авгурам её проделки явно надоели. А я заступилась за подругу. Снова.

Стыд поднимается в груди, растекается по телу и просвечивается сквозь кожу, бросая меня в краску. Страх сковывает руки и ноги, сжимает их, словно плющ.

На этот раз подруге не избежать Народного суда.

Вполне возможно, что и мне тоже…

Я ощущаю присутствие нашей верховной авгуры за несколько секунд до того, как она проходит между подданными.

Многочисленные цветы и ветви плотно укрывают хрупкое тело. Она не любит носить пустышки: предпочитает живые растения. Из-за этого её одежда шевелится и меняет форму. Авгура плывёт по земле так медленно, словно в запасе миллионы лет.

Делаю вдох и поднимаю взгляд.

Коса, подобно змее, сползает по плечу. Лицо выглядит молодым, но возраст выдают волосы серебристого цвета — оттенка, какого нет больше ни у кого в целом Фрактале, и глаза, менее яркие, чем у других эдемов.

Я заставляю себя встретиться с женщиной взглядом. Того понимающего, которым она смотрела на меня утром, нет и в помине. Нежная улыбка, что украшала её лицо прежде, сейчас не касается губ.

В серо-зелёных глазах оседает разочарование. Взгляд старейшины проникает мне в самую душу. Я слишком хорошо понимаю чувства, отразившиеся на лице женщины: моя подруга попалась. А вместе с ней и я. Не в первый раз.

Больше бабушка не будет читать нравоучения моей подруге. Сегодня она будет судить её, как верховная авгура.

А заодно и меня — свою внучку.

— Народный суд? — шёпот Фортуната я слышу, словно издалека.

Что ожидает Нону? Общественное осуждение? Наказание? Нечто страшнее?.. А что ждёт меня?..

Народный суд…

Если человек совершил незначительный проступок, к нему на определённое время могут приставить фантома другого эдема, который будет наблюдать за провинившимся. Это должно помочь стать лучше. Но если Народный суд посчитает недостойное поведение систематичным, эдему могут пригрозить временным отстранением от Истинной молитвы и праздников. Уже такого общественного порицания всегда оказывается более чем достаточно. Но существует и настоящее наказание…

За все годы, прошедшие после Великого Пожара, такое случилось лишь однажды. Народный суд признал одного эдема настолько виновным, что его изгнали из Фрактала. С тех пор обвинение «Ты служишь мраку прошлого» негласно стало самым страшным из всех возможных.

Надеюсь, Иоланто убережёт нас, и сегодня эти слова не прозвучат вновь…

Эдемы окружают плотным кольцом, их взгляды и мысли врезаются в наши биополя. Шёпот, реальный и мысленный, окутывает со всех сторон. К горлу подкатывает ком, кружится голова, земля подо мной раскачивается.

Рядом с Авреей и Фликой появляется Гилар. Хоть его глаза и кажутся такими же хитрыми, как обычно, в них нет оживлённого блеска, к которому я привыкла. Лица старейшин не выражают никаких эмоций: черты словно застыли, не двигается ни одна мышца. Так хочется почувствовать их настроение, но они молчат, лишь переводят взгляды с Ноны на меня, а потом на Фортуната.

На лице моей бабушки вдруг появляется мимолётная эмоция, но я не успеваю разобрать, какая именно, как Флика плавно оборачивается к эдемам, и в кольце гор раздаётся властный голос:

— Мы сердечно благодарны за помощь каждого. Более мы не смеем задерживать, ведь у вас достаточно не менее важных дел.

Брови Авреи удивлённо поднимаются, но авгура быстро берёт себя в руки. Гилар задумчиво шевелит губами, отчего в движение приходит его борода. По толпе проходит шёпот.

— Поэтому прошу вас к ним вернуться, — непреклонно продолжает Флика, игнорируя всеобщее изумление.

Наступает неприлично долгая тишина. Эдемы переглядываются в нерешительности. Едва ли не физически я чувствую, как взгляды, обращённые к нам, вопрошают: «Как это — вернуться к делам, когда тут… такое?» Все прекрасно ощущают: произошло нечто ужасное и постыдное, но никто не решается произнести хоть слово.

Если и случается Народный суд, рассмотреть все обстоятельства и принять решение выпадает не только авгурам, но и жителям Фрактала. Однако у моей бабушки, похоже, иные планы…

Спустя, казалось бы, целую вечность несколько человек неуверенно переступают с ноги на ногу, словно надеясь, что им позволят остаться. Флика молчит и терпеливо ждёт, когда её просьбу исполнят. Кто-то в толпе наконец первым отправляется во Фрактал. Будто жучки, которые не хотят покидать ароматный цветок и раскрывают крылья нарочито медленно, эдемы неохотно расходятся.

Я испытываю облегчение, но одновременно с этим сердце сжимается от гнетущего предчувствия. Несколько эдемов оборачиваются, прежде чем исчезнуть в туннеле среди гор. Каждый взгляд, с которым я встречаюсь, — это смесь растерянности и страха — чувств, слишком непривычных и чересчур сильных для эдемов.

В одно мгновение я теряю все силы, в висках пульсирует кровь, ноги не слушаются, и, если бы не сильные руки Фортуната, которые подхватывают меня, поддерживая, я, наверное, упала бы без сознания.

— Что с тобой? — в шёпоте парня звучит тревога, но я лишь отстранённо бормочу, что всё в порядке.

Это далеко не так. Судя по тому, как губы Фортуната сжимаются в тонкую линию, он это тоже понимает. Но вот в кольце гор остаются только авгуры, Нона, Фортунат и я, и напряжение, которое прежде казалось лишь смутным предчувствием, превращается в почти осязаемую тяжесть на плечах.

Как только последний эдем исчезает в туннеле, все трое авгуров заметно преображаются. Флика приваливается к ближайшему большому валуну, устало прикрывает глаза и задумчиво трёт переносицу. Глаза Гилара превращаются в узкие щёлочки. Аврея посылает испепеляющие взгляды, от которых меня тут же бросает в дрожь. Ярко-красные волосы, суровый разлёт рыжих бровей, блестящие глаза — женщина пылает, и что-то подсказывает, что ни один ливень или океан планеты не сможет потушить этот пожар.

— Молодые люди, надеюсь, у вас есть достаточно веские аргументы, чтобы объяснить происходящее, — не открывая от нас взгляда, говорит Флика.

Пока звучит голос моей бабушки, Аврея гордо приподнимает подбородок, а её фигура едва не рвётся вперёд, словно женщине не терпится начать допрос. Раскосые глаза цвета охры смотрят с нескрываемым осуждением, и не только на мою подругу, но даже на нас с Фортунатом. В их желтизне я вижу чёрные вкрапления, похожие на пятнистую шерсть гепарда.

Авгура, призванная оберегать наши устои.

Никто из нас не решается начать. Тяжесть тишины давит на лёгкие, и трудно дышать. Мы молчим так долго, что муравей, за которым я наблюдаю, чтобы не встречаться с авгурами взглядом, успевает дважды добраться до одной и той же кучки веток и утащить несколько в норку.

Я не вижу, но буквально чувствую, как Аврея с Фликой переглядываются, а в следующую секунду слышу голос младшей авгуры:

— Правила Фрактала несложные, — рассказывает она, словно впервые, — уважать и любить ближних, заботиться об их благе, участвовать в Истинной молитве, заниматься той деятельностью, которую ты выбрал. — Она делает паузу, а я так и не решаюсь поднять взгляд. — Запреты тоже нетрудно запомнить. Нельзя играть со своей тенью. Мы почитаем Солнце, а в тени прячутся лишь призраки прошлого. — Вновь пауза. — Нельзя заплывать в океане дальше камней —хорошо известного всем нам места, где под водой находится небольшая платформа. — Аврея снова непродолжительное время молчит, прежде чем продолжить: — Нельзя выходить за пределы Фрактала без особого разрешения, ведь там, как и в океане, можно повстречать корриганов.

Последнее слово женщина едва ли не выплёвывает, и я невольно поднимаю взгляд, но сразу же поспешно отвожу его: авгура напоминает костёр, из которого вылетают искры пламени, и я боюсь обжечься.

— Время идёт, но твоё поведение, Нона, остаётся неизменным, — как только Аврея обращается к девушке, её голос становится намеренно мягче, но при этом таит с трудом сдерживаемую злость. — Даже дружба с внучкой верховной авгуры не помогла стремиться к честности и благодарности, быть откровенной с ближними.

Нона даже не поворачивается в мою сторону, равно как и авгура, ведь они увлечены лишь друг другом, но мне хочется провалиться под землю, когда Аврея продолжает:

— Рядом с тобой находится такая эдемка, которая служит примером молодым девушкам. Любая другая хотела бы Габриэлу в подруги, а ты этого не ценишь.

По моему телу как будто ползут змеи: похвала Авреи пугает меня больше, чем её гнев. Я внимательно разглядываю свои запястья: фиолетовые вены, что просвечиваются сквозь кожу.

Авгура понижает голос, когда говорит:

— Родителям Габи было бы стыдно, что у их дочери такая подруга, как ты.

Как я не люблю, когда напоминают, чья я внучка, а тем более, говорят о моих родителях!

Я поднимаю голову и ошеломлённо смотрю на авгуров. Флика и Гилар недовольно качают головой, намекая, что это было слишком. Аврея как будто даже не замечает этого, но продолжает сдержаннее:

— Мы ждали, когда же твоя совесть проснётся ото сна и даст о себе знать, однако планета совершает обороты вокруг Солнца, но ничего не происходит. Твои флюиды создают трещины в энергетическом поле, ты разрушаешь идеальный мир, в котором всем уютно и счастливо живётся. Ты, как и прежде, смеешь не являться на молитвы…

— Сегодня я была! — вдруг перебивает Нона, и мне хочется дёрнуть подругу за руку, чтобы она замолчала. — И на Истинные всегда прихожу!

— … а если даже их не пропускаешь, — продолжает Аврея, словно и не слышала возражения Ноны, — то молишься вполсилы, с таким видом, будто это вообще не важно и тебе почти неприятно находиться рядом с другими эдемами. Когда ближние молятся вместе, то так выражают своё доверие и убеждённость в чистоте друг друга. Общие молитвы не по душе только тем, кому есть, что скрывать.

В моей голове мелькает мысль, что это не честно, ведь Нона действительно молилась утром вместе со всеми, а если уже кто и пропустил молитву, так это я. Нужно заступиться за подругу, просто ради справедливости, однако дерзость сворачивается в груди клубочком, стоит представить, как грозный взгляд Авреи обратится ко мне.

Пока я, склонив голову, пытаюсь собраться с силами, авгура уже называет другой аргумент, и с ним, в отличие от первого, спорить гораздо труднее:

— Ты грубишь ближним. Сегодня утром на Главной поляне я стала свидетелем того, как ты разговаривала с Шейлой.

Я почти различаю смешок Ноны, и мне ещё сильнее хочется дёрнуть её за руку, чтобы предупредить, какие последствия могут её ждать, ведь авгурам ничего не стоит вернуть ближних обратно и всё-таки устроить Народный суд.

— Шейла призывала хвастаться друг перед другом инсигниями, но вы учили нас, что это неправильно. Я лишь напомнила ближней о хороших манерах.

Нона права. На этот раз я всё-таки заставляю себя открыть рот и произнести, пускай и слабым голосом:

— Шейла начала говорить о своём будущем защитнике и комплементарных инсигниях, — взгляды всех авгуров сосредотачиваются на мне, но ярче всех я чувствую взгляд Авреи, опаляющий кожу, как Солнце в полдень. — Но Шейла говорила непозволительно сердито.

От Ноны расходятся волны благодарности и почти физически касаются моих плеч, но она слишком гордая, чтобы обменяться со мной хоть взглядом — сейчас, когда авгуры внимательно на нас смотрят.

— Это не оправдание, — отрезает Аврея, хоть мне кажется, что Шейлу всё-таки ждёт серьёзный разговор со старейшинами. — Нона, ты старше. Вы стояли в опасной близости друг от друга, так, будто собирались… подраться.

Столь жёсткое слово разрезает воздух, заставляя всех разом удивлённо выдохнуть.

— Это было бы недопустимо, — нарушает Гилар внезапно воцарившееся неловкое молчание. — Совершенно невозможно.

Его усмиряющий голос не выражает сколько-нибудь сильных эмоций — только призыв к благоразумию. Его замечание — это слова авгура, который всегда остаётся голосом совести и нравственным наставником.

— Это было бы преступно, — распаляется Аврея, и её голос после спокойного тона Гилара звучит ещё более страстно. — К тому же, все мы знаем, почему Нона так болезненно реагирует на разговоры об инсигниях.

Мы все замираем.

Теперь голос авгуры сочится иронией и даже сарказмом.

Женщине это позволено, ведь она должна защищать наши устои, но я всё равно столбенею, слыша неприкрытую издёвку.

— Аврея, — тихо окликает Флика, лишь этим напоминая о грани, которую не стоит пересекать.

Моя подруга заметно напрягается. Даже дёрни я её сейчас за руку, это не поможет. Внутри всё сжимается, когда она открывает рот, и я с ужасом жду, что из него вырвется, но на удивление Нона держит себя в руках и говорит как можно учтивее:

— В чём ещё меня обвиняют?

— Ты часто не даёшь своё согласие на галоклин, — Аврея приводит третий аргумент с готовностью: ход этого разговора она явно продумывала заранее.

Почему-то от такой мысли меня начинает мутить. Но, к моему удивлению, Нона облегчённо выдыхает:

— Вашим фантомам моё согласие не требовалось, — она говорит резко, но что-то в её тоне наталкивает на мысль, что дерзость наигранная. — Разве это не является нашим священным правом — отказаться от встречи с фантомом? Или авгура защищает лишь некоторые устои?

Ирония и сарказм в отношении старейшин недопустимы, тем более, когда их использует юная эдемка, тем более, когда у этой девушки история такая, как у Ноны…

На лице Авреи застывает удивление, а затем оно сменяется возмущением, словно старейшина стала свидетелем того, как во время молитвы какой-то болван начал громко бить в барабаны.

— Нона, — тихо предостерегает Гилар, его голос звучит напряжённо, — выбирай, пожалуйста, выражения, когда разговариваешь с авгурой.

— Ты не оставила нам выбора, — Аврея буквально шипит, когда изо всех сил старается сдержаться, но слова срываются с языка без осознанной на то воли. — Пропуск молитв, особенно Истинных, отказ от галоклина, грубое общение со своими ближними. Ты считаешь, этого мало для того, чтобы мы были в праве… — авгура вдруг замолкает, подыскивая правильное слово под внимательным взглядом двух других старейшин, чье лица вдруг мрачнеют на глазах.

Аврея не успевает договорить. Нона щетинится, как обиженная химера, и говорит невероятно быстро:

— Что сделать?! Нарочно всё подстроить, обмануть меня, проигнорировать моё нежелание принимать фантома и в итоге преследовать меня, как какого-то тальпа?!

— Нона! — восклицают одновременно все трое авгуров, а мы с Фортунатом потрясённо переглядываемся.

— Вы считаете, этого достаточно, — произносит Нона гораздо тише, но её голос словно трескается, и девушке приходится сглотнуть, чтобы продолжить: — Как можно оправдать то, как вы со мной поступили.

Я знаю, что Нона ни за что не заплачет, тем более перед авгурами, но боль в её голосе заставляет меня подойти к ней ближе. Я не решаюсь обнять подругу, но хотя бы кладу руку на плечо на несколько секунд, а затем невольно отступаю, заметив, как Аврея приближается к Ноне. Её лицо не выражает эмоций, и я вдруг надеюсь, что она скажет несколько слов поддержки, но застываю рядом с подругой, когда до меня доходит смысл следующих слов авгуры:

— Я знаю, что где-то во Фрактале ты прячешь вещи тальпов, и этот тайник, оскверняющий наш дом, хранит память обо всех твоих проступках.

Авгура говорит неожиданно тихо, буравя Нону жёстким взглядом. Глаза жёлтые, как у сказочного дракона — огнедышащего, безумного зверя, ревностно оберегающего свои сокровища. Мне кажется, ещё несколько секунд — и из ноздрей Авреи появится дымок, предвещающий скорое пламя.

Я беспомощно смотрю на Флику и Гилара, но они, удивлённые словами третьей авгуры, ничего не говорят.

— Что ты сказала, Аврея? — спустя вечность спрашивает наконец Гилар.

На лице рыжеволосой авгуры появляется презрительная улыбка, когда она, не сводя взгляда с Ноны, повторяет всё тем же голосом, что и прежде:

 — Я не была уверена, но теперь знаю точно: во Фрактале юная эдемка прячет вещи тальпов, которые приносит невесть откуда, а значит, пересекает границу Фрактал, хотя знает, что это запрещено.

Из моих лёгких как будто выбивают весь воздух.

— Ведь ты знаешь, верно? — теперь Аврея обращается только к моей подруге.

Нона молча смотрит на авгуру, и её взгляд не менее жёсткий и упрямый, чем тот, что принадлежит женщине.

— Это правда? — спрашивает Флика встревоженным голосом, делая к нам ещё несколько шагов.

Я ведь предупреждала Нону, чем всё это закончится.

Судорожно глотаю воздух, стараясь сделать это так, чтобы не слишком выдавать сбивчивое дыхание. Фортунат встревоженно поглядывает на меня, как будто боится, что я могу упасть в обморок в любую секунду. Возможно, он прав.

— Нона, это правда? — Гилар повторяет вопрос верховной авгуры, и на его лице я впервые вижу беспомощность.

Нона переводит взгляд с Авреи на мою бабушку, а потом, приподняв подбородок, говорит:

— Вы рассказываете о медитациях, о связи с природой и другими галактиками, выстраиваете чёткие убеждения, в кого верить и как жить. — Нона чеканит каждое слово, а во мне нарастает предчувствие беды. — Держите всех в страхе рассказами о прошлом и странных существах, но при этом напоминаете, что кроме корриганов, никаких чудовищ на планете больше нет, ведь Солнце бережёт её жителей, и чудища в ловушке. Но зачем? Ведь у этого всего есть какая-то цель.

Ох, не стоило ей этого говорить…

— Я пытаюсь делать именно то, что нам велят с самого детства — жить по чувствам, доверять интуиции. Она меня явно не подводит, иначе вы давно поймали бы меня с поличным, верно? Нет доказательств моей виновности, — Нона обращается только к Аврее, и у той от гнева искажается лицо.

Моё сердце уходит в пятки.

— Нет доказательств? — шипит авгура, внезапно хватает руку Ноны и трясёт её так, что на мгновение кажется, будто она может просто оторвать кисть.

Каждое слово Аврея произносит всё громче, пока шум Водопада не кажется совсем далёким, когда она визгливо кричит:

— А это, по-твоему, не доказательства?!

Я уже почти кидаюсь к подруге, как вдруг до меня доходит, что авгура пытается продемонстрировать.

Лента…

Я совсем забыла о новом трофее Ноны, который она показывала мне в Гористом венке. Почти прозрачная полоса на запястье. Её даже увидеть невозможно, если только не знать, что она находится на руке. Или хотя бы не чувствовать…

— Тебя поймали с поличным. Я видела, как ты хвасталась тальповской безделушкой! И если не сказала этого сразу, не значит, что тебе удалось всех обмануть!

— Довольно! — вмешивается Гилар, и это заставляет Аврею отступить, но он и сам смотрит на девушку ошеломлённо, словно видит впервые.

У Флики от изумления искажаются черты лица, а в глазах Авреи пляшет откровенная ярость, когда она начинает расхаживать из стороны в сторону, бросая на девушку злые взгляды, пока Гилар примирительно произносит:

— Нам не стоит испытывать такие сильные чувства.

— Она признаётся в своих проступках, — рычит Аврея, не обращая внимания на призыв авгура сохранять спокойствие. — Признаётся, что выходит за границу Фрактала, намеренно ищет и собирает там вещи тальпов, а потом прячет их, оскверняя нашу землю, оскверняя Иоланто!

Нона победоносно приподнимает одну бровь, похоже, совершенно не заботясь о своём будущем.

— Да, я была там, и видела достаточно, чтобы понимать, что за границами Фрактала всё не совсем так, как вы рассказывали…

Что?!..

Я не успеваю задуматься над её словами, как вмешивается Гилар:

— Нона, зачем это тебе? Ближние рядом. Ты всегда можешь обратиться за помощью. Если бы ты говорила о том, что тебя терзает, мы бы помогли. Зачем искать вещи людей, которые давно не живут на этой планете? Помнишь: начало там, где нет прошлого? Это означает, что мы не погружаемся в прошлое, но помним о том, что наши предки не отыскали верный путь. Мы же сумели это сделать, должны и можем быть достойными энергий Вселенной, чтобы создавать новый мир без жестокости и несправедливости. Именно этому мы учим наших детей с самого детства…

— И поэтому запрещаете даже говорить о прошлом, — бесцеремонно прерывает Нона, — рассказываете детям сказки о существах, которых никогда не было среди тальпов!

Замечаю, как растерянно и вместе с тем мрачно переглядываются авгуры, пока девушка страстно продолжает:

— Это всё выдумки про лесных отшельников и оживших деревьях, о волках, готовых растерзать на месте, и корриганах, что утащат под воду. Вы придумали этих существ, чтобы пугать эдемов, — обвиняет Нона, не давая возможности вставить хотя бы слово. — В прошлом было и хорошее. Но вы говорите о несуществующих чудищах и боитесь вспомнить о том полезном, что было у наших предков…

— Нет! — вдруг строго восклицает Флика. По её лицу блуждают тени, и я вздрагиваю, замечая в глазах опасный огонь, что не видела прежде. — Гилар уже напоминал тебе, что, находясь под защитой, мы не копаемся в прошлом, но память о минувших ужасах предостерегает нас от необдуманных поступков. Сказки пленят чудовищ, лишь пока мы платим дань нашей памятью. Стоит потерять бдительность — и чудища оживут.

Верховная авгура. Её слово — закон, и Нона притихает, застигнутая врасплох внезапной страстностью Флики.

В следующую секунду взгляд моей бабушки успокаивается так же быстро, как загорелся огнём, и она тихо говорит:

— Милая, Гилар прав и в другом: если бы ты говорила о том, что тебя терзает, такие обстоятельства, как сегодня, не сложились бы. Мы можем решить всё мирным путём. Без необходимости тебя обманывать.

Все молчат, и Флика протягивает к Ноне руки.

— Давай мы с тобой свяжемся и создадим галоклин.

Мгновение, когда два океана встречаются, но не перемешиваются.

— Ты ведь знаешь, что галоклин позволяет открыть свои чувства ближнему, но каждый остаётся собой, как не сливаются два океана в единый. Позволь мне заглянуть в твою душу, — мягко просит верховная авгура.

— То есть галоклин будет односторонним? — спрашивает Нона, и у меня холодеет в груди.

Аврее явно хочется сделать неразумной ближней справедливое замечание, но Гилар предостерегающе смотрит на авгуру.

Все знают, что в душу авгуров нельзя напрашиваться.

Вопрос оскорбительный, хотя тон девушки тёплый и даже немного жалобный.

— Не я сегодня отправилась на поиски прошлого, — с понимающей улыбкой объясняет Флика.

Я молюсь Иоланто, чтобы подруга проявила благоразумие, когда Флика приближается к девушке и останавливается прямо перед ней, мягко берёт ладони Ноны в свои. В глазах девушки страх, которого я не видела за весь непростой разговор. Но она, похоже, не собирается противиться, и я облегчённо выдыхаю.

Нона и Флика не закрывают глаза, но взгляды становятся отрешёнными, а лицо бабушки начинает отражать чувства, которые она испытывает. С каждой секундой выражение становится всё более мрачным, бабушка хмурится и болезненно охает, а потом её взгляд проясняется, и следом в нём появляется страх.

Она отступает от Ноны, опирается спиной на валун и обессиленно сползает по камню на землю.

Все мы, кроме провинившейся девушки, поспешно подбегаем к Флике, поддерживаем верховную авгуру и усаживаем на каменный выступ. Страх никуда не девается из её взгляда, даже когда бабушка смотрит на меня, а я сжимаю в руках её ладонь. В какое-то мгновение мне мерещится, будто в глазах Флики появляется вина, словно моя бабушка — а вовсе не Нона — бродила вокруг Фрактала в поисках тальповских вещей.

Я не понимаю этот взгляд, но чувствую, что сердце болезненно ноет от неприятного предчувствия. Мы продолжаем смотреть друг на друга, пока Аврея подливает масла в огонь:

— От твоей души верховной авгуре становится плохо. У тебя нет совести и чести, а ещё благодарности.

— Фортунат, прошу, принеси травяной чай из Фрактала, — просит бабушка, и парень, лишь на мгновение замерев в растерянности, срывается с места уже в следующую секунду и выбегает из кольца гор, скрываясь в туннеле.

— А вам стыдится нечего? — вдруг огрызается Нона, и я в ужасе перевожу на неё взгляд.

На лице подруги появляется ехидная улыбка, и у меня внутри вновь холодеет.

— А как же обман, в котором виновны вы трое?

Что?!..

— О чём речь? — спрашиваю прежде, чем успеваю себя остановить, и перевожу взгляд с бабушки на Гилара.

Никто не обращает на меня внимания: авгуры смотрят только на девушку.

— Как ты можешь так разговаривать… — начинает Аврея, однако Нона вызывающе перебивает её:

— Обман, который может причинить много боли невиновному человеку. Легко завоевать уважение Фрактала, но с одной единственной ближней могут возникнуть проблемы, разве не так? — продолжает Нона, а Флика вдруг хватается за сердце, как будто ей больно.

Обычно движения бабушки такие плавные, что ей может позавидовать любая молоденькая девушка. Однако сейчас я смотрю на Флику и впервые задумываюсь, скольким оборотам вокруг Солнца она стала свидетелем. Лицо верховной авгуры прямо на глазах покрывается морщинами, словно она несколько месяцев вообще не молилась. Когда бабушка поднимает взгляд, я вижу её усталую душу.

— Габриэлле вы не хотите рассказать правду? — продолжает Нона, а я чувствую, будто из-под меня пытаются выдернуть землю, и бессознательно переспрашиваю:

— Какую правду?

В этот раз каждый слышит мой вопрос: я понимаю это по страху, который теперь горит не только в глазах Флики, но и во взглядах двух других авгуров. Их губы шевелятся, но слова так и не рождаются на свет.

Спустя долгую минуту, которая кажется мне едва ли не целым днём, Нона произносит:

— Боитесь, что ваш идеальный мир будет разрушен вашими же руками?

В это мгновение Аврея словно срывается с цепи.

— Юная дева! — восклицает она гневно. — Что это за разговоры?! Ты никак не совладаешь с собой, потому что ты!…

Моё сердце уходит в пятки. Флика бросает на авгуру предупреждающий взгляд, но вместе с тем усталый. Аврея смущённо прячет собственный, а потом отворачивается, будто ближайший склон горы кажется ей гораздо более интересным объектом для изучения.

— Почему я никак не совладаю с собой? — спрашивает Нона подчёркнуто вежливо, но со скрытым вызовом.

Гилар говорит что-то примирительное, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, но слова не доходят до моего сознания, которое отрешённо наблюдает, как Нона перебивает авгура мягко, но настойчиво, обращаясь к Аврее:

— Почему же я никак не совладаю с собой?

Авгура резко оборачивается к Ноне. Её волосы дико пылают.

— Аврея, — Гилар качает головой, взывая женщину не поддаваться на провокации.

Глаза авгуры кажутся ещё более яркими, а зрачок расширяется так стремительно, будто старейшина видит Великий Пожар во второй раз.

Нона не отводит собственного взгляда. И в этот момент я думаю, что плохо знаю девушку: мужества в ней гораздо больше, чем можно представить. Равно как и глупости.

— Аврея, не стоит этого говорить, — произносит Флика, всё так же приложив руку к груди, и в её голосе кроется угроза.

Поздно. Нона горько улыбается, предвкушая то, что наверняка произойдёт.

Пока мой внутренний голос шепчет с ужасом: «Нет, нет, не может быть, это не случится!..» — Флика повторяет предупреждение, но авгура уже произносит:

— Ты не простила своих родителей.

Наступает тишина.

У меня приоткрывается рот. Гилар тяжело вздыхает и поднимает глаза к небу. Флика устало прячет лицо в ладонях.

Аврея и Нона пристально смотрят друг на друга. По щеке девушки течёт слеза. Авгура вытягивается, как струна, — так, что напрягаются плечи и шея, и со звенящим отчаянием в голосе наносит окончательный удар:

— Ты служишь мраку прошлого.

Приговор ударяет по всем нам.

Она произнесла это. Авгуры позволили ей произнести самое серьёзное обвинение из всех возможных.

Я не способна сделать нормальный вдох, пока Нона страдальчески улыбается и бесчувственно говорит одно-единственное слово:

— Чудесно.

Она поспешно смахивает слезу и делает пару шагов назад. Одна, две, три секунды — мы смотрим друг на друга, а потом девушка срывается с места. С каждым её шагом чувствую, как утекает время. Но авгуры молчат. Они даже не двигаются с места.

— Нужно что-то делать, — несмело говорю я.

— Ты погорячилась, — грозно произносит Гилар, не обращая внимания на мои слова и обращаясь только к Аврее, а та устало приваливается к камню, будто ужасные слова, сорвавшиеся с языка, лишили её сил.

— Мы все погорячились, — парирует она, — когда годами закрывали глаза на такое безобразие…

— Нет смысла упрекать друг друга, — обречённо заявляет Флика.

— Каждый из нас когда-нибудь выберет приемника и передаст ему свои знания и навыки, — вдруг говорит Аврея, а я не понимаю, к чему это она.

Слышу слова, но не могу перестать думать о том, что Нона убегает всё дальше, а мы не двигаемся с места, не пытаемся её остановить. Похоже, её бегство вообще никого не волнует…

— Мы думали, что знаем, кто ими станет, — я вдруг чувствую на себе взгляд Авреи. — Похоже, мы поспешили и ошиблись.

Мне ещё предстоит ответить авгурам, почему я не вернулась в Воронку. Я с ужасом жду этого момента и извечного вопроса Авреи: «Почему ты не отказываешься от Ноны? У вас разные судьбы, у вас разные родители, почему ты считаешь, что обязана ей и у вас много общего?» Меня могла бы остановить лишь мысль о том, что Флике плохо и нужен травяной чай. Но я знаю, что на Фортуната можно положиться, и поэтому разворачиваюсь на слабых ногах, с трудом заставляю их слушаться, когда направляюсь в туннель. Позади слышатся крик Авреи и слабый голос бабушки, шаги Гилара, когда он бросается за мной следом, но я не останавливаюсь и даже не оборачиваюсь. Я должна двигаться, и я делаю это.

Всегда любила бегать. И меня редко догоняли.

Я ускоряю шаг, то и дело спотыкаясь, но мысль о том, что нужно вернуть Нону, придаёт сил. Я бегу, думая только о том, чтобы не сбилось дыхание. А выбежав, я замечаю удивлённые лица ближних, которые всё ещё ждут перед входом в кольцо гор, смотрю на тех нескольких эдемов, которые скользят взглядом по склону. Проследив, куда они смотрят, я вижу фигуру Ноны, которая перескакивает с камня на камень среди кустарников, поднимаясь всё выше. Окликаю её, но она оборачивается лишь на миг, а потом продолжает свой путь.

Я следую за ней, не позволяя себе остановиться и перевести дыхание. Первые несколько десятков шагов преодолеваю легко, но склон становится круче, мне тяжелее дышать, я то и дело хватаюсь руками за ветви растений, мысленно прося прощения у Иоланто за грубость.

У подножья усиливается шум, когда авгуры выходят из кольца гор и отдают эдемам приказ вернуть и меня, и Нону. Но я по-прежнему не останавливаюсь, наоборот, рвусь вперёд, время от времени поглядываю вверх — на фигуру Ноны, мелькающую среди деревьев. Голоса ближних кажутся совсем далёкими.

В голове настойчиво звучит вопрос Авреи: «Почему ты не отказываешься от Ноны? У вас разные судьбы, у вас разные родители…» Действительно, почему?..

Я всегда знала, что истории наши едва ли похожи, но судьбы переплетены с самого детства. Когда Нона не сдерживала раздражения и высказывала ближним всё, что думает, я молчала, но часто разделяла её мнение, и поэтому виновата не меньше подруги. Если не больше…

Теперь она стала предателем, который живёт мраком прошлого. Да, я никогда бы не искала и не собирала вещи тальпов, но я не рассказала авгурам о том, чем занимается моя подруга, хотя могла сделать это столько раз… А ещё… ещё я часто сижу в Аметистовой аллее перед могилой родителей и думаю, какой была бы моя жизнь, окажись они рядом...

Если Нона и живёт мраком прошлого, то и я тоже.

Спустя несколько минут осознаю, как далеко забралась подруга, а за нею и я. Эта мысль едва не физически ударяет под дых, и я останавливаюсь. Опираюсь на ствол дерева и выглядываю из-за него, пока у меня не перехватывает дыхание.

Вижу лес, а за ним — головы пальм, похожие на раскрытые ладони великанов, за рощей — пляжи, а за ними бескрайний океан. Вода меняется от светло-голубой у берега до тёмно-синей вдали. За Муравейником, в центре Фрактала над зелёным букетом леса возвышаются переплетённые кроны трёх могучих дубов, а ещё левее, на севере, искрит и переливается оттенками фиолетового Аллея Иоланто. Следом, насколько простирается горизонт, раскинулись поля и степи, горбятся холмы, покрытые травой. Я кручу головой и вижу с трёх сторон горы, окружающие поселение в низине, подобно верным стражам. Самые высокие скалы на юге — остроконечные, гордые, покрытые снегом, — молчаливые и зоркие наблюдатели, настолько величественные, что даже жутко. Белые горы.

Пахнет грибами, дождинками на траве и океаном.

Весь Фрактал у меня как на ладони.

Я никогда не видела поселение со стороны. Никогда не заходила так далеко в попытках защитить Нону. Но теперь я выхожу за пределы своего привычного мира. Я преодолеваю границы…

С детства нас учили, что лес живёт. Он дышит, радуется, ему бывает грустно и может быть больно, если мы не относимся к нему с должными уважением и любовью…

Этот лес совсем не такой.

Он жив, как и другие леса Фрактала, но нисколько на них не похож… В этом лесу меня пробирает дрожь. Здесь не слышно птиц. Не видно животных — кроме насекомых и змей. Клопы, термиты и тли, обложив растения, сосут их соки. Чёрные грибы, над которыми витает плотная дымка, густо усыпают стволы деревьев, покрытые гниющей, слоящейся корой. Воздух пропитан запахом плесени и чего-то противно сладковатого. Здесь царит сумрак, и солнечный свет с трудом пробивается к земле. Краски приглушённые, сероватые, словно из самой природы выкачали жизнь…

Я должна признаться себе: я заблудилась.

От этой мысли ещё труднее дышать. Отчаянно хочется бежать отсюда со всех ног, но я, сбивая дыхание, бегаю по кругу, пока не останавливаюсь, уперев руки в колени и пытаясь прийти в себя. Хочется хотя бы залезть на дерево, на самую вершину, и вдохнуть свежий воздух. Но, глядя на ветви, которые словно тянутся ко мне, пытаясь схватить, я не решаюсь даже прикоснуться к стволу. В какой-то момент мне видится, что среди деревьев мелькают тёмные силуэты — люди в длинных плащах. Кожа покрывается мурашками, на лбу выступают капли пота. Боковым зрением замечаю тёмные фигуры и чувствую, как сердце едва не останавливается, а следующего вдоха не хватает, чтобы глотнуть воздуха. Однако стоит резко обернуться, как там никого не оказывается…

Снова брожу между деревьями, с брезгливостью уклоняясь в стороны, чтобы ненароком к чему-нибудь не прикоснуться. Стопам приходится хуже всего, ведь ими я чувствую мерзкую влажную землю и сгнившие листья. А ещё я продолжаю ощущать на себе чужой взгляд, словно кто-то невидимый наблюдает за мной, и боязливо оглядываюсь, из-за чего вновь и вновь налетаю на сухие ветви, что царапают кожу.

Нам рассказывали об этом в детстве — леденящие душу истории о Диких землях, что кишат корриганами. В них говорилось о жутких видениях и страхе, пробирающем до костей. Нас пугали ужасающими чудовищами. Но сейчас… сейчас больше всего меня тяготит неестественная тишина.

Я давно потеряла Нону из виду. Не доносятся и голоса ближних. Я видела, сколько эдемов отправилось за нами, но как только ворвалась в этот лес, то сразу же потерялась среди деревьев, и какие-либо звуки просто исчезли. Только ветви неприятно хрустят под ногами, заставляя то и дело оглядываться.

«Никогда не отправляйтесь в Дикие земли».

«Чёрный лес в горах за Фракталом полон корриганов и злобных существ, коим нет названия».

«Если вы оказались среди лишённых красок деревьев и чувствуете, что их невозможно исцелить, бегите со всех ног».

Только вот в каком направлении?..

Остаётся надеяться, что ужасающие истории, которые нам рассказывали в детстве, — лишь мифы, защищающие от глупых поступков. От таких поступков, на какой осмелилась я...

Покинула свой народ. Вышла за границы Фрактала. Достигла Диких земель. И всё из-за Ноны.

«Из-за тебя самой», — возражает внутренний голос, и он прав, но по спине пробегает холодок, и я не готова признаться в собственных ошибках.

Продолжаю бесцельно бродить, тщетно пытаясь вспомнить, откуда пришла, как вдруг моё внимание привлекает ствол дерева, точнее, изображение на коре: в тонком круге изображён цветок фацелии — знак, который есть у многих эдемов на коже, и у меня в том числе. Только обычно он яркий: круг синий, а солнечный диск на фоне пылает жёлтым и фиолетовым. Но это изображение — на коре — как и всё остальное, лишено каких-либо цветов… Из-за этого я даже не сразу заметила знак. А теперь, присмотревшись, вижу его на многих деревьях, которые стоят словно по кругу.

Чувство, что за мной пристально следит чей-то взгляд, становится лишь ощутимее. Не знаю, почему, но от вида выцветших изображений Иоланто моя душа цепенеет, а ноги несут прочь, хотя я не знаю дорогу и вновь бреду наугад, не сразу осознавая, что лес вокруг начинает меняться.

Мурашки больше не покрывают кожу, холод по спине, который я чувствовала прежде, исчезает, пропадает удушающий сладковатый аромат, и я ощущаю только запах влажного мха, что покрывает камни и пружинит под босыми ногами. Моё дыхание выравнивается. Я чувствую если не лёгкость и умиротворение, то хотя бы спокойствие… Хотя нет: покой — вот единственно правильное слово.

Прохожу между деревьями и замираю, глядя на озеро, окружённое кипарисами, изредка среди них встречаются ивы. Стволы первых величественно поднимаются над водной гладью, вторые устало клонят к ней ветви. Над озером стоит густой туман, лишь в нескольких местах он истончается, открывая взору чёрную неподвижную воду, в которой до мельчайших подробностей отражаются стволы деревьев.

В моей голове царит блаженная пустота, когда я безвольно присаживаюсь на землю и склоняюсь над идеально гладкой поверхностью. Провожу пальцами по краю лба, а потом приподнимаю корни волос и растираю их. Смотрю на себя, но взгляд сам собой останавливается на правом ухе. Я вспоминаю, что за ним находится некрасивая инсигния, которая доставила мне немало неприятностей.

Изображение появилось на моей коже меньше одного оборота вокруг Солнца назад. Тогда голову свело от боли, особенно зудело и стреляло за ухом, а потом появился символ — простая, грубоватая инсигния: зелёный круг, похожий на венок, с вплетённой в него золотой лентой, а внутри — странная, угловатая бабочка под раскрытыми ладонями. Такое чувство, что кто-то пытается поймать бедное насекомое и пленить его.

Я узнала, как выглядит инсигния благодаря бабушке. Она описала её побелевшими губами, а потом в отчаянии воскликнула, что такое чудище никуда не годится. Я покраснела до корней волос.

Как бы мы не пытались уничтожить узор, ничего не получалось. Исцелить себя я не смогла, невзирая на то, с какими ранами животных могла легко управиться. Бабушка мысленно проникала в мои клетки, но после нескольких попыток галоклина отказалась мучить и меня, и себя. Рисунок будто въелся в кожу.

Флика взяла с меня слово, что я никому не покажу инсигнию и буду продолжать попытки избавиться от неё. С тех пор я прячу позорный символ за густыми прядями. Во время каждой молитвы стараюсь стереть его с кожи, однако всё бесполезно.

Вдруг становится обидно, что у меня есть этот злополучный узор. Не желая больше думать о нём, я поворачиваюсь так, чтобы в отражении была видна только левая сторона лица.

Моего… Или не совсем.

Лицо принадлежит мне, но в то же время оно… чужое.

Сероватое, словно я прячусь в густой тени, подсвеченное оранжевыми всполохами, будто сижу у костра. Глаза дико горят, и в них отражается бушующее пламя. А волосы… мои волосы — насыщенного чёрного цвета — блестят, как каменный уголь…

Я изумлённо моргаю, в глазах мутнеет, но лишь на миг, и вот замечаю, что радужка глаз стала вновь зелёной, но слишком светлой, выцветшей, как деревья в лесу, как тот рисунок на коре... Я вижу чёрные, густые ресницы, каких у меня никогда не было, идеально прямые волосы, тяжёлым каскадом спускающиеся на плечи, совершенно белые, без каких-либо оттенков. Лицо почти лишено красок – только губы тёмного бардового цвета.

Удивлённо поворачиваю лицо, пытаясь проверить, повторит ли за мной отражение. В горле застревает крик, когда моему взгляду открывается правая сторона лица.

Шрам, такой, словно кожа то ли сгорела, то ли потрескалась, идёт от брови поверх века и до середины щеки. Глаз не просто светло-зелёный, как левый: он совершенно белый, словно его застилает пелена… будто у человека погибла часть души, и это отразилось в его глазах…

Не у какого-то человека. У меня.

Мои руки оказываются рядом с лицом, я пытаюсь спрятаться сама от себя, но в отражении вижу, как ладони покрываются темнотой: мрак ползёт по коже, поднимаясь выше к локтям, а затем к груди и плечам, шее, подбородку, лицу... Я утопаю во тьме. Рот широко открывается, как будто кричу, но на самом деле не издаю и звука.

Края отражения размываются, вода идёт кругами, будто кто-то бросил в неё камень, а затем оно замирает. Из толщи на меня смотрит бледное лицо, окаймлённое спутанными чёрными волосами, но оно точно принадлежит не мне.

Тёмное, в серых пятнах, лицо частично покрыто чешуёй, а жёлтые глаза, полные красных отблесков, хищно прищурены. Чудовище скалится. Из толщи воды оно приближается к поверхности, будто это вовсе не отражение, а живое существо. Ещё мгновение — оно поднимется над водной гладью и схватит меня своими жуткими лапами.

В ужасе отползаю, закрывая ладонями рот, и крик так и не вырывается из горла. Моя рука соскальзывает с мокрого ствола. Я почти падаю в озеро, но в последнюю секунду хватаюсь за крепкий сук, вскакиваю и бегу прочь, спотыкаясь и рискуя оказаться под водой.

Когда я наконец ступаю на твёрдую землю, то с замиранием сердца оборачиваюсь: чудища нет, однако по воде расходятся круги…

Я едва дышу. Чувствую, как моё сердце громко и трусливо бьётся в груди. Крик, застрявший в горле, не найдя выхода, теперь превращается в удушающий ком.

Высохшая листва и переспевшие ягоды! Какая туча понесла меня в Дикие земли?!

Ругательства звучат в голове слишком громко. Я гоню их прочь и бегу наугад, пытаясь спрятаться от собственного страха. Тело плохо слушается. Я постоянно спотыкаюсь, хватаясь за ветви деревьев. На мгновение руку обдаёт холодом, и я поспешно её отдергиваю: деревья словно полумёртвые. Это не пустышки, ведь я ощущаю сознание исполинов, но оно другое — совсем не приветливое, не похожее на сознание деревьев в наших лесах.

— Габи?

Я резко останавливаюсь, едва не падая, и не сдерживаю крика:

— Ты напугала меня!

Упираюсь руками в колени. Сердце до сих пор гулко стучит от ужаса, но я рада, что Нона рядом. Мы долго молчим, вглядываясь в пустоту и прислушиваясь к неестественной тишине Диких земель. По спине бежит холодок, как в самом начале, но дыхание выравнивается.

— Я не хотела, чтобы так произошло, — первой признаётся подруга.

— Тогда тебе стоило прислушиваться ко мне, — упрекаю, даже не пытаясь говорить мягче.

— Возможно, — соглашается она.

Хочу спросить, о каком обмане Нона твердила авгурам, чем так расстроила Флику, но слова подруги вызывают во мне волну негодования.

— Но тогда я бы не знала правды.

Я выпрямляюсь и спрашиваю с нескрываемым раздражением:

— По-твоему, ты живёшь во лжи? То, что на планете остались дома и вещи тальпов, не значит, что тебя обманывают. Наоборот. Ближние не скрывают того, что в прошлом люди жили иначе. Не просто не скрывают! Нам с самого детства рассказывают, как жили предки.

Нона никак не меняется в лице.

— Тогда почему бы не пользоваться их вещами?

Я брезгливо морщусь, стараясь говорить спокойно:

— Ты слышишь себя? Быт тальпов был выстроен на жестокости к окружающему миру. Тебе давно пора бросить неблагодарное дело! Зачем вообще использовать их вещи?!

— А как же энергосберегающие лампы, солнечные батареи? Думаешь, это мы придумали? — парирует Нона. — В моём тайнике есть вещи, которые могли бы пригодиться. Техника наверняка могла бы пригодиться! — подруга намеренно повторяет слова по нескольку раз, видимо, надеясь меня убедить.

— Я не знаю, что это, — говорю с безразличием, отворачиваясь от Ноны, в то время как она приближается и с внезапным жаром, едва ли не радостью, рассказывает о своих преступлениях: — Ты знаешь! Это вещи, которые создал сам человек, чтобы облегчить жизнь. Компьютерные устройства, машины, которые позволяют передвигаться быстро и легко, ленты…

Я вспоминаю, как замерло моё сердце, когда Аврея схватила Нону за руку и начала трясти.

— Это прекрасно! Тальпы были создателями. Они улучшали жизнь. Как и мы.

Её ужасающие слова заставляют обернуться и посмотреть на подругу так, будто вижу впервые.

— Нашла, кого сравнивать, — горько усмехаюсь я. — Мы живём в гармонии с природой, чувствуем, какое растение представляет собой пустышку, а какое живёт сознательно. Они не видели никакой разницы и уничтожали планету. Если мы создаём одежду, то делаем это благодаря мирному общению с пауками, которые плетут ткани. А тальпы выращивали растения, чтобы потом насильственно делать из них предметы быта. Они убивали живую природу!

Я смотрю на подругу и не могу отделаться от мысли, что нечто в её лице кажется совершенно незнакомым.

— Тальпы создавали устройства из искусственных материалов, — не унимается она. Иоланто, её уверенности можно позавидовать! — Это тоже пустышки. Что плохого в изобретательности?

Я не знаю, что ответить.

— С помощью техники можно было общаться на расстоянии.

— У нас есть для этого фантомы, — ворчу я, довольная, что хотя бы этому могу возразить.

— Да, но на каком расстоянии, Габи? Ты когда-нибудь задумывалась, откуда твои раненые животные приходят такими обессилившими?

Фортунат тоже задавал этот вопрос, только совсем другим тоном. Нона же снисходительно улыбается, а когда до меня доходит, на что она намекает, внутри всё переворачивается.

— Не понимаю, при чём здесь это, — мне стыдно лукавить, но я не могу сказать ничего сколько-нибудь убедительного.

— При том, — сообщает Нона, наслаждаясь мнимой победой, и меня уязвляет улыбка, что расцвела на её лице. — Где-то за пределами Фрактала с ними должно происходить что-то серьёзное, раз потом они нуждаются в помощи. Что-то серьёзное, — повторяет она, а затем понижает голос, — и отнюдь не хорошее.

У меня в изумлении приоткрывается рот, но я беру себя в руки и произношу как можно увереннее:

— Возможно, во время игры они оступаются на порогах рек или случайно ранят друг друга, как химеры.

Улыбка касается глаз Ноны, и зрачок становится совсем вертикальным, словно девушка оказалась в мощном потоке солнечной энергии.

— Значит, они оступаются каждые несколько шагов или бьются насмерть.

Н-а-с-м-е-р-ть. Она растягивает это ужасное слово, будто наслаждается им.

Кровь шумит в ушах.

— На что ты намекаешь? — грубо спрашиваю я, глядя Ноне прямо в глаза.

— Невозможно играть так, чтобы тебе приходилось исцелять их тела несколько дней, а то и недель, — торжественно заявляет Нона. — Я не намекаю. — С лица девушки исчезает улыбка, но она остаётся в её глазах. — Животных кто-то ранит. Если мир вокруг безопасный и во всех поселениях живут, как у нас, то кто мог бы проявлять жестокость? Если мир безопасный, — вновь повторяет она, и меня начинает это раздражать, — то оглянись: такого леса достойны эдемы?

Слова Ноны возвращают меня к реальности, из которой я на мгновение выпала. В памяти всплывает ужасающее отражение в озере, и я обхватываю руками плечи, пытаясь защититься — то ли от леса вокруг, то ли от убеждений подруги.

— Хочешь сказать, что тальпы выжили после Великого Пожара? — заставляю себя посмотреть на девушку со снисходительностью, и Нону это задевает.

 — Конечно же, нет! — отмахивается она недовольно. — Тальпы — это вообще жители корабля. Если кто-то и выжил, то простые люди.

Я никак не реагирую на слова Ноны: мне всё равно, как называть тех, кто сбежал, — они всё равно предатели. Но девушка моё молчание воспринимает как маленькую победу и уверенно продолжает:

— Я хочу сказать о другом: какие-то другие народы, помимо нас и корриганов, явно живут здесь и уж точно не по нашим правилам.

Впервые за весь разговор испытываю облегчение и не удерживаю смеха. Нона отступает, поражённая совсем не тем откликом, на какой, вероятно, надеялась.

— Ты действительно веришь в это? — спрашиваю я с кислой улыбкой. — Конечно, нам рассказывали о корриганах, хвостатых уродливых тварях, которые живут в водоёмах, и велели не приближаться к болотам и помутневшим рекам. — Не знаю, зачем я это говорю: Нона и без меня хорошо знает всё, что рассказывали. Возможно, напоминание просто помогает защититься от того бреда, который выдала подруга. — Поселения выглядят так же, как наше, и в них живут такие же солнечные, как и мы. Ты выдумываешь.

— А ты бывала в других городах? — тихо спрашивает Нона, и наши взгляды впиваются друг в друга. — Кто-нибудь из Фрактала, якобы побывав в других краях, рассказывал о них хотя бы раз?

Холод сковывает тело, и я не нахожу сил произнести хоть слово.

Такой простой вопрос. Но я никогда не задумывалась.

— Кто сказал, что корриганы — единственный на планете народ, отличный от нашего?

Такой глупый вопрос, но холод сковывает моё тело, и я до боли впиваюсь руками в плечи.

— Авгуры, — бездумно отвечаю я, и Нона одобрительно кивает.

— Вот именно. И они лгут.

У меня открывается рот, но произнести хоть слово не получается.

Нона медленно приближается ко мне и пристально смотрит в глаза долгую минуту, а затем тихо произносит:

— Если я права, то у всех нас большие проблемы.

Её угрожающий и при этом холодный, бесчувственный тон, такой, словно девушка просто сообщает какую-то общепринятую истину, пугает гораздо сильнее, чем чудовище в озере.

— Думаю, в лесу ты видела символ нашего Фрактала. Здесь границы заканчиваются и здесь же находится невидимый защитный барьер. Я догадываюсь, что его можно увидеть, но, вероятно, только во время медитации, значит, сделать это могут лишь авгуры и медиумы. Если же к барьеру приближаются чужие, не обязательно только люди, но и животные, они не могут пройти дальше, блуждают вокруг и сбиваются с собственного следа. Это объясняет, почему во Фрактале нет хищных зверей, а те, что есть, обходятся пустышками с солнечной энергией.

— Хищники? — только и могу повторить я, чувствуя, как неприятно растекается по горлу слюна, будто я готова сплёвывать её, лишь бы избавиться от полузабытого слова, ведь его всегда применяли только к миру тальпов. — Какой барьер?! С чего ты взяла?! Почему я должна тебе верить?

— Потому что я научилась его преодолевать. Хоть барьер и представляет из себя энергетическую защиту, за его пределы без ведома авгуров мы не можем выйти без особого дозволения. Ты, отправившись следом, преодолела его вместе со мной, а потом заблудилась. Приближаясь к барьеру, любой эдем чувствует не свойственную ему тревогу, забывает, куда шёл, начинает думать, что должен был вернуться к Воронке. Такого промедления оказывается достаточно, чтобы авгуры в случае необходимости успели предпринять какие-то действия.

Полный бред.

— И почему они до сих пор ничего не предприняли? — я хватаюсь за последнюю фразу, потому что Нону, похоже, не переубедишь.

— Потому что я научилась преодолевать барьер, — повторяет она то, что уже говорила, но с ещё большей значимостью. — И потому что мы не хотим, чтобы нас нашли. Пока что.

— Это сумасшествие, — признаюсь шёпотом.

— Неправда, — парирует она. — Помнишь чёрного тигра, с которым мы игрались в детстве? Я уверена, что это был один из тех созданий, которые живут здесь, в Диких землях.

Один. Из тех, кто живёт. Здесь. В Диких землях.

— А если существуют необычные для нас животные, то есть и люди, чья природа нам неизвестна.

Паника заставляет моё сердце снова биться учащённо.

Я смотрю на Нону долго, с упрёком.

— Ты рассказываешь небылицы, которые мы сочиняли друг другу, будучи малышами. Сказки о тенях, блуждающих вокруг Фрактала, о животных, которые никогда не существовали. Мы выросли, Нона, и пора оставить легенды в прошлом.

Она кивает, с трудом сдерживая улыбку.

— Мы ничего не знаем об окружающем мире. А ты всё никак не поймёшь: авгуры могут рассказывать, что угодно, ведь никто не знает правды.

— Неужели? — язвительно спрашиваю я, чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди. — А другие взрослые тоже не знают? Особенно те, которые пришли из других поселений. Они тоже лгут?

— Наверняка у них есть причины для этого, — с готовностью отвечает Нона. — Ты не училась с другими детьми, а ведь прекрасно исцеляешь животных, что свидетельствует об успешном развитии твоей чувствительности. Но тебя ограничивают…

«Ты способна на большее, чем исцелять животных…»

Я что-то ещё говорю о Мелиссе… Вот кто распускает неуместные слухи. Нона — и никто больше.

Не успеваю озвучить претензию, как новые слова девушки сбивают меня с мысли:

— Разве Флика не гордится тобой? Она должна настаивать, чтобы ты училась вместе с другими. Даже ставить тебя в пример.

Я рассматриваю черты лица Ноны, но в её глазах вижу незнакомое чувство. Неужели она… завидует?

— Ты знаешь, я не люблю, когда мне напоминают, что моя бабушка — старейшина племени… — многозначительно произношу я.

— Я вовсе не завидую, — Нона отвечает на мой невысказанный вопрос. — Хочу, чтобы ты поняла, для чего всё это делалось. Чтобы тебя контролировать.

Моё лицо вытягивается от удивления.

— Не смотри так на меня, — просит Нона и выглядит при этом устало и вымученно. Мне приходится напомнить себе, что она сошла с ума. — Если когда-нибудь тебе позволят медитировать, Флика захочет знать обо всём, что ты чувствуешь во время медитации. Мало ли, ты узнаешь что-нибудь лишнее…

Последние слова девушка произносит так таинственно, что мне уже не приходится убеждать себя в её безумии.

— Скорее всего, нет и никаких галактик. Думаю, медитации нужны, чтобы поддерживать барьер.

Я долго смотрю на Нону. В голове — пустота, звенящая отчаяннее, чем тишина Диких земель.

— Ты хочешь, чтобы я сказала то, что думаю?

Нона кивает. Я решаюсь и начинаю очень мягко:

— Когда ты была маленькая, тебя хвалили все взрослые. Но стоило тебе случайно узнать правду, — я говорю медленнее, не сводя взгляда с подруги, — правду о своих родителях — что-то произошло.

На удивление она воспринимает мой намёк отрешённо:

— Каждый в поселении знает, что мои родители ещё до Великого Пожара не были образцовыми, а после него так вообще бросили меня на произвол судьбы. Я могу говорить об этом спокойно.

Мне хочется напомнить Ноне, что это не самое страшное. Ужас в том, что Нона первой загорелась в лучах Солнца, а родители бросили её, пытаясь спасти собственную шкуру. Ни у кого больше в нашем Фрактале не было такой истории, в которой родители думали бы о себе больше, чем о ребёнке. Я до сих пор не могу понять, как это вообще возможно… Повезло, что Флика была рядом и успела спасти девочку.

Да, мне хочется напомнить Ноне, как всё было, однако она и сама знает историю во всех подробностях. И хотя говорит, будто её это не трогает, я уверена в обратном. Так что приходится больно прикусить язык.

Порыв ветра приводит в движение кроны деревьев, и я обхватываю себя руками, ощущая внезапный холод. Всё остальное вдруг становится неважным.

— Мы должны возвращаться, — слабым голосом произношу я, однако Нона как будто даже не слышит и продолжает прежнюю мысль:

— Аврея уже потрудилась напомнить мне о родственниках, непринятых Солнцем, — с плохо скрываемой горечью произносит девушка. — Зря ты мне не веришь, — со вздохом говорит она. — Не только мне. Даже собственным воспоминаниям, — произносит Нона, выразительно приподняв бровь, заставляя моё тело напрячься в ожидании ужасных слов. — Разница между нами в том, — продолжает девушка, — что я хочу знать больше, а ты, наоборот, пытаешься спрятаться от воспоминаний. Моё прошлое не лучше твоего, но мне хватает смелости его помнить.

В моём горле ком, но я нахожу силы произнести:

— Ты говоришь о совершенно разных вещах. Моих родителей забрало Солнце и...

— Ты уже взрослая девушка, чтобы верить, будто Солнце способно протянуть руки и забрать людей.

Едва дышу, чувствуя, как в душе поднимается волна совершенно недопустимого, запретного гнева.

— У твоих родителей даже нет саркофага, — произношу я, проклиная себя за жестокость. — Они сбежали, словно трусы. И бросили тебя, а мои оставались со мной до самого конца.

Я ожидаю, что обидела подругу, и уже сокрушаюсь, что не смогу загладить вину, но девушка, сделав глубокий вдох, всё так же пристально на меня смотрит. В её взгляде светится снисходительность, и я не понимаю, с чем связано появление этого чувства, пока Нона не произносит очень медленно:

— Саркофага нет ни у моих, ни у твоих родителей. Однако от моих остался прах. От твоих не осталось ничего.

Сердце бьётся с такой силой, что кажется, будто стучится о рёбра.

— Что ты говоришь? — не верю своим ушам.

— Флика обманула тебя, — медленно произносит Нона. — В могиле нет праха твоих родителей.

Я покрываюсь мурашками от холода, а затем по моему телу прокатывается волна жара, предвещающая бурю.

— Что ты говоришь? — шепчу я, а Нона безучастно продолжает:

— Я раскопала могилу твоих родителей.

Могилу. Твоих. Родителей.

— И знаю, что я увидела в погребальной урне.

Раскопала. Могилу.

— А ты не хочешь узнать?

Я в ужасе отшатываюсь от Ноны. Я боюсь эту девушку. Мне кажется, я никогда её не знала. Мне кажется, я вижу её впервые.

Нона повторяет вопрос:

— Ты хочешь знать правду?

И в моей душе поднимается шторм.

— Как ты могла? — с трудом шепчу я. — Ты моя лучшая подруга. Как ты посмела?

В глазах Ноны пылает безумный огонь.

— Габриэлла, пойми, — она вдруг улыбается, словно в припадке. — Ты должна знать правду. А вдруг мы вообще не можем им доверять? Вдруг всё, чему нас учили, это ложь?

Я качаю головой.

— Флика — лучшая из нас. Ты не смеешь так о ней отзываться, — Нона пытается перебить меня, и я срываюсь на крик: — После Великого Пожара она сделала всё, чтобы мы жили счастливо! — от неожиданности девушка перестаёт улыбаться и смотрит на меня широко распахнутыми глазами. — А ты всё разрушаешь! — кричу исступлённо.

Нона делает шаг. Я отступаю. Она не останавливается, и я бегу. Ноги сами несут меня.

Столько лет я заступалась за подругу, отчаянно верила, что не напрасно. И что теперь? За мою верность чем она ответила? Оскорбила не только меня, но и моих родителей. Уязвила старейшин. Даже верховную авгуру.

Я бегу так быстро, как только могу. Нона что-то кричит вслед, но я ничего не слышу, не оборачиваюсь, не позволяю себе ни о чём думать, но всё-таки в сознании бьётся мысль, что путь обратно в город мне неизвестен.

Лишь краем глаза замечаю, что лес редеет. Лучи закатного Солнца, всё чаще пробиваясь сквозь кроны, ударяют по глазам, и я бегу почти вслепую.

Когда удаётся наконец широко раскрыть глаза, впереди лежит пропасть. Уступ появляется так внезапно, что я едва не срываюсь в бездну, но буквально за несколько шагов до обрыва останавливаюсь.

Кровь шумит в ушах, я громко дышу. Колени подгибаются, и я падаю, сбивая их и ладони до крови.

С сегодняшнего дня я не люблю бег.

С сегодняшнего дня я не дружу с Ноной.

С сегодняшнего дня…

Проходит немало времени, прежде чем я делаю вдох полной грудью. Какой здесь воздух! Как свободно мне наконец-то дышится!

Переворачиваюсь на живот и ползу к обрыву. Часть Фрактала залита жёлтыми и оранжевыми лучами, а другая уже погрузилась в сумрак. Я бы любовалась видом, если бы не осознание, что придётся остаться здесь на всю ночь, если не соберусь с мыслями, не успокоюсь и не найду путь домой.

Падаю обратно на спину и закрываю глаза. Веки трепещут от солнечного света, лучи проникают в моё тело с осторожностью и любовью, вытягивают переживания через кожу, уносят в небо. Мне не нужно открывать глаза: я знаю, что капли чёрные.

Мысленно произношу молитву и полностью отрешаюсь от всего земного, только тихий гул где-то вдалеке напоминает о действительности.

Я купаюсь в солнечных лучах, но по коже вдруг пробегает дрожь. Она начинается от правого уха, а затем всё тело до костей пробирает холод. Свет, который ослеплял сквозь сомкнутые веки, исчезает. Последний луч сверкает и исчезает за горной вершиной. Так я думаю и потому не размыкаю век, но за доли мгновения надо мной сгущается темнота, а по ушам бьёт оглушающий рёв.

Я открываю глаза и вскакиваю. Разом выдыхаю весь воздух из лёгких. В горле застревает крик. Прямо надо мной в небе висит огромная медуза…

Я успеваю увидеть только колокол, из-под которого во все стороны расходятся щупальца невероятных размеров. Медуза плывёт прямо по воздуху, а щупальца перемещаются быстро-быстро и блестят серебром.

Несколько секунд я не дышу, а потом срываюсь с места. Бегу обратно, в лес. Прежде он пугал меня, но теперь стал единственным спасением.

Петляю между деревьями, в сумраке, под корнями, выступающими над землей. Мечтаю затеряться среди них, исчезнуть с лица планеты, раствориться в воздухе. Кости вибрируют от рычания, издаваемого чудовищем. Медуза замедляет движение, но следует прямо за мной. Уже стемнело, а огни, какими сияют наши леса, здесь так и не зажглись, однако как на зло лес редкий, и я отчётливее, чем прежде, чувствую на себе взгляд гигантской медузы.

Мне не убежать.

Не вижу — только догадываюсь, что вырываюсь хоть немного вперёд: гул раздаётся скорее позади, чем надо мной.

Послушная внутреннему голосу, оборачиваюсь и замечаю, что медуза приближается к земле. Она скрывается за верхушками деревьев, и я карабкаюсь по ветвям ближайшего дерева, хотя ещё некоторое время назад боялась даже прикоснуться к кроне.

Ветки царапают лицо и руки. Некоторые ломаются, и нога несколько раз зависает в воздухе, а я едва не падаю с дерева. Чувствую боль, но не могу на неё отвлекаться, пока руки и ноги не становятся скользкими, а мимолётный взгляд, брошенный на ветви подо мной, улавливают фиолетовые следы.

Выше нельзя. Я прячусь среди хрустящей листвы и выглядываю из укрытия.

«Нельзя выходить за пределы Фрактала без особого разрешения, ведь там, как и в океане, можно повстречать корриганов».

Медуза оказывается почти полностью в вертикальном положении, из нескольких щупалец вниз устремляются потоки огня, внутри горячих струй видны светящиеся кольца.

«Корриганы не знают милосердия, не ведают пощады».

Миллионы крохотных огней загораются по телу медузы, окрашивают её в бледно-серый. По всему лесу ещё не до конца загубленные термитами и грибами растения затихают при виде могущественного создания.

«Если вы увидели хотя бы издали корригана, бегите прочь».

Моё сердце гулко стучит, я ощущаю пульсацию где-то в горле. Не могу издать ни единого звука. Руки и ноги исцарапаны ветвями. По коже бегут фиолетовые струйки. Но я не испытываю боли. Гул не стихает, но в ушах у меня вдруг наступает звенящая тишина. Не могу отвести взгляд от чудовища.

Что бы это ни было, оно медленно приближается к земле.

«Если вы не успели сбежать и встретились с корриганом лицом к лицу, то спасите того, кого можете. Но знайте: исход лишь один. Смерть».

Я прыгаю по веткам и оказываюсь на земле. Мчусь туда, откуда так стремилась убежать. Нечем дышать. Меня заносит то в одну, то в другую сторону. Я ударяюсь о стволы деревьев, чувствую, как по коже текут горячие струйки.

Кто-то сбивает меня с ног.

— Иоланто, ты вся в крови! — раздаётся крик Ноны, и она, поднявшись первой, помогает мне, а потом наоборот удерживает, когда я пытаюсь продолжить путь.

— Что ты делаешь?! — кричит девушка. — Бежим отсюда! — и толкает в другую сторону.

Не могу сделать вдох — достаточный, чтобы ответить.

А знаю ли я ответ?

Что толкает меня на верную гибель и заставляет бежать вперёд?

«Свет есть пламя. Если смерть тянет к тебе свои щупальца, опали её огнём, но не бросай. Не бросай на произвол судьбы…».

Кого я не должна бросать?

Не помню, когда и кто мне сказал эти слова. Не уверена, что вообще слышала их прежде, но сейчас они ясно звучат в моей голове. Не просто звучат, они управляют моим телом, заставляют его кинуться вперёд.

Нона хватает меня за руки, и мы боремся, в конечном счёте оставаясь на месте. Она случайно ударяет меня по щеке, и мы на мгновение отпускаем друг друга. Этого достаточно, чтобы я услышала слова:

— Нам там делать нечего! Позовём на помощь!

— Мы просто бросим лес?! — кричу в ответ.

Мне даже в голову не приходила такая мысль, пока я не осознала, что предлагает Нона.

— Что ты можешь сделать? — внезапно она убирает руки. — Ты сумасшедшая?! Это даже не наш Фрактал!

«Не бросай на произвол судьбы…».

— Но наша планета! Если это корриганы... — начинаю я, но в этот момент земля начинает дрожать, пока не уходит из-под моих ног.

Раздаётся оглушительный гром. Чувствую кожей рокот, исходящий от чудища, и вот я уже вижу его за деревьями.

Время останавливается.

Отсюда видно брюхо и символ на нём: угловатая бабочка с разноцветными крыльями в круге, похожем на венок, с вплетённой лентой...

Моя рука невольно касается инсигнии за правым ухом.

— Это не корриганы, — с ужасом и полной убеждённостью произносит Нона. — Символ станции. Это тальпы.

Я замираю на месте.

— Тальпы? — бормочу бессвязно, пока Нона отступает шаг за шагом. — Этого не может быть… Это корриганы!

Между щупальцами возникает шар ядовито-зелёного цвета. Он стремительно увеличивается в размерах и вдруг резко падает, врезаясь прямо в землю. Шар превращается в плащ, который накрывает лес.

Мгновение — и всё, что ещё оставалось живым в этом лесу, превращается в пыль...

Долгую секунду стоит звенящая тишина. А потом раздаётся мысленный вопль соседних деревьев.

Я закрываю уши, но это не помогает. Боль пробирает до самых клеток. Постепенно вокруг меня блекнет каждая травинка, которая хоть и не зажглась в сумерках, но прежде ещё боролась за жизнь.

— Нона! — я оборачиваюсь, руками хватаясь за землю, пропуская её сквозь пальцы. — Нона!

Но её нет.

Я совершенно одна.

Пытаюсь подняться, а земля дрожит всё сильнее. Тьма поглощает поляну и лес. Страдания разносятся по воздуху, как пыльца.

Чудище опускается на землю, захватывая деревья за пределами залитого зелёным светом круга, придавливая их своим телом, и вопль в моих ушах становится невыносимым.

«Против корриганов нет иных средств, кроме огня. Против воды и тьмы нет другого оружия».

Что такое «оружие»?..

Вдруг в воздухе вокруг меня разлетаются и скачут искры.

По земле, подобно змее, ползёт оранжево-красное пламя. Оно разгорается и превращается в пожар.

Я пытаюсь убежать от огня, но оказываюсь в его кольце. Языки пламени обнимают со всех сторон.

Спотыкаюсь и падаю. Глаза слезятся. Ничего не видно: всё застилает дым. Горло обжигает. Начинаю кашлять и задыхаться. Я ползу наугад, а в какой-то момент не могу сдвинуться с места.

Сначала воспламеняются брови и волосы. И вот уже раздаётся душераздирающий вопль.

Запоздало понимаю, что его исторгаю я.

Пламя разъедает кожу, и моё тело взрывается нестерпимой болью. Крик превращается в хрип, а потом я уже ничего не чувствую, просто встречаюсь с огнём лицом к лицу и давлюсь им.

Я открываю глаза, а перед ними — туман, и мелькают светлые точки. Голова ужасно болит. Боль тупая, непостоянная, словно распирающая изнутри. Кто-то заботливо придерживает мои волосы и гладит по спине, когда меня тошнит и я корчусь над чашей.

…

Вижу перед собой маленьких эдемок — только волосы у них темнее, чем обычно. Мы балуемся, бегаем друг за другом. Голова начинает кружиться, и я замираю, а потом вдруг проваливаюсь во мрак. Когда вновь открываю глаза, то даже не понимаю, где нахожусь. С трудом различаю женское лицо, склонённое надо мной.

— Всё хорошо, — убаюкивает голос, который кажется родным. — Не бойся.

Мои ноги и руки судорожно дёргаются.

— Как тебя зовут? — вдруг спрашивает всё тот же женский голос.

Я молчу. Потому что не помню собственного имени…

В глазах наконец проясняется, и я вижу женщину. Она очень красива: тёмные волосы окаймляют смуглое лицо, нежная голубизна глаз расписана ярко-синими узорами, это напоминает небо, утонувшее в океане.

— Всё будет хорошо, — обещает женщина, но в её глазах отражается не просто беспокойство и тревога, а страх и отчаяние.

…

— Сьюзен, это уже давно не считается настолько опасным, как раньше, — шепчет мужской голос. Перед женщиной с голубыми глазами стоит высокий мужчина, но я не вижу его лица.

— Да, — соглашается женщина, — но это наиболее агрессивная форма. Мы уже применяли и химию, и лучевую. Хирургическое лечение тоже мало чем помогло. Врачи сказали, что в большинстве случаев глиомы остаются неизлечимыми: даже полное удаление исцеления не гарантирует.

— Ей всего четыре года! — шёпот становится громче, и я ловлю на себе обеспокоенный взгляд женщины, когда она призывает мужчину говорить тише. — И она — наша дочь! Мы обязаны найти решение. И найдём! На корабль она отправится с нами! Ne varietur.

Женщина снова шикает, но я даже не знаю, почему она волнуется: я едва различаю слова, а последние кажутся мне вообще незнакомыми.

— Изменению не подлежит, — соглашается женский голос, словно переводит странную фразу на привычный язык.

— А пока… — мужчина замолкает и продолжает не сразу, — будем вновь искать лечение. И ещё: от сотрудников и начальства придётся скрывать.

Молчание затягивается, пока мужчина с женщиной вымученно смотрят друг на друга. Ни один из них не издаёт ни звука, но, кажется, как будто диалог продолжается, только без слов.

У двери я стою слишком долго, ноги начинают затекать, и я делаю несколько неловких шагов, из-за чего шаркаю по полу и привлекаю к себе внимание.

— Малышка! — восклицает мужчина, одновременно испуганно и радостно.

Он направляется ко мне. Такой высокий! Даже когда присаживается передо мной на корточки, наши лица всё равно не оказываются на одном уровне. Однако теперь я вижу, что у мужчины карие глаза, волосы тёмного цвета, а лицо чересчур бледное, но меня это не пугает, ведь оно кажется не просто знакомым, а по-настоящему родным, и я доверительно заглядываю в тёплые глаза.

— Хочешь поиграть со мной в поводыря и слепого? — спрашивает мужчина. Он улыбается, но глаза остаются грустными. Я киваю, надеясь, что игра его развеселит.

— Я буду за слепого? — мой голос кажется непривычно высоким и слишком детским.

— Конечно, милая, — откликается мужчина, пытаясь сдержать тяжёлый выдох, но воздух всё равно вырывается из груди неравномерно. — Я, как обычно, должен буду провести тебя через все опасности и уберечь, а какая твоя задача?

Он внимательно смотрит на меня. Вопрос лёгкий, но серьёзность, с которой мужчина его задаёт, заставляет меня хорошенько подумать, прежде чем ответить:

— Нужно довериться, — щебечу я, и он устало кивает.

…

Когда я рисую, то даже в голове не вижу картинку полностью. До того самого момента, пока не закончу рисунок. Вот и сейчас я вожу карандашами по бумаге, не имея ни малейшего представления, что вообще хочу изобразить.

— И вот наступил тот самый день, когда возле космических лифтов люди дерутся не на жизнь, а на смерть, — говорит женский голос, но звук кажется неестественным, и в голове мелькает странное слово «телевидение». — Они борются за возможность спасти себя и близких. Небесная лестница — это настоящий шедевр человечества, и без него невозможно было бы поднять в космос такое большое количество людей. Добраться до космических лифтов можно по воде или по воздуху, однако в обоих случаях остаться незамеченным просто невозможно. Береговая охрана ежесекундно следит за побережьем и водной поверхностью, а над платформой без устали патрулирует воздушная разведка. Башня оказалась в недосягаемости для тех, кто не получил зелёный свет от группы политиков, называемых себя будущими динатами корабля. Свой выбор пассажиров они, как и прежде, отказываются комментировать, однако стало известно, что сегодня на Тальпу переселится последняя группа. Люди пытаются нелегально прорваться к лодкам и кораблям. Кто-то падает — и в толпе его затаптывают до смерти, кого-то ловят и расстреливают на месте. Другим удаётся выйти на лодке или судне в залив, но до открытого океана они так и не добираются, поскольку…

— Грегори. Пожалуйста, сделай тише, — раздаётся приглушённый мамин голос откуда-то со стороны кухни.

Слышно, как переключается канал, а мама идёт по коридору и входит в комнату.

— Обещают настоящий ураган: дождь и порывистый ветер, — говорит отец. — Будем надеяться, что достаточно сильный, чтобы снести Небесную лестницу к чёртовой матери.

— Ты знаешь, что тросы выдержат ураган.

— Да, Сьюзен, потому что ты была причастна к их созданию, — я не смотрю на папу, но слышу в голосе его натянутую улыбку. — И эта мысль убивает. Я не отказался бы, чтобы они лопнули, а кабинки упали прямо в океан.

— Грегори, так нельзя, — возражает мама, устало и беспомощно выдыхая, но отец только понижает голос:

— Нельзя иначе.

Родители молчат, и я, продолжая рисовать, невольно прислушиваясь к тому, как ритмично стучит по крыше дождь.

— Мы должны были пытаться, — наконец говорит папа. — Найти другой выход.

— Другого выхода не было, — парирует мама. — Они следили бы за каждым человеком, нога которого ступит на борт авианосца и платформы. Космические лифты недоступны для тех, кто не получил от динатов приглашение. Мы приняли верное решение.

— Подонки! — гневно бормочет отец, и мама сразу же шикает на него:

— Грегори, тише!

— Как они могли предложить нам оставить её на планете? — папа хоть и сбавляет тон, но до меня всё равно доносятся его слова. — Они действительно думали, что мы на это согласимся?! Я знаю, этот урод всем заправляет! Уверен, что приказ отдал он. Так и вижу его мерзкую рожу, когда он сказал, что больному ребёнку на корабле места нет. Ублюдок. У него самого трое детей, но он отдал приказ оставить нашего. Мы столько лет проработали, чтобы этот проклятый корабль существовал!

— Грегори, — шепчет мама вновь, призывая говорить тише. — Не стоит… Ты сам знаешь, нельзя беспокоить её… Да и моей матери не нужно слышать этот разговор. Мы оба понимаем, что она скажет.

— Чтобы мы отправились сами, без дочери, — подхватывает отец. — Этого не будет.

Он говорит гораздо тише, чем прежде, и я едва различаю слова, тем более что их заглушает скрежет карандаша по бумаге и усиливающийся дождь.

Теперь готово.

Я резко отбрасываю карандаш, но не замечаю, как задеваю им другие, и через несколько секунд все они с грохотом падают на пол. Приходится подбирать их, а когда я выпрямляюсь, то нечаянно ударяюсь лбом об угол стола.

Вроде и не больно.

Поднимаю голову и вижу в дверях родителей. Их лица искажены ужасом.

— Малышка!

Папа исчезает в коридоре, а мама подбегает ко мне, садится и нежно берёт за подбородок, рассматривая мой лоб.

— Ты ударилась?

Я не успеваю ответить, как в комнате появляется папа. У него в руках небольшой ящик с красным крестом по центру, и я начинаю истошно кричать, ожидая, что из него появятся ненавистные продолговатые капсулы, такие большие, что приходится опрокидывать в рот целый стакан воды, чтобы суметь сглотнуть таблетку.

— Тебе больно? — спрашивает отец, опускаясь на колени передо мной.

Я ничего не чувствую, просто не хочу снова пить те гадкие капсулы.

Пока мама что-то ищет в ящике, папа обнимает меня и просит:

— Подожди, сладкая. У тебя кровь идёт.

Отец прижимает меня к себе крепче, заставляя не шевелиться, и я перестаю плакать. Мама берёт ватку, чем-то смачивает её и прикладывает к моему лбу.

Я ожидаю боли, но не чувствую ничего.

Смотрю на маму. Её взгляд изучающе скользит по моему лицу, а потом её черты искажаются.

— Она не чувствует, — мама поворачивается к отцу, и на её глазах вдруг выступают слёзы… — Дорогой, она не чувствует боли...

Теперь уже искажается лицо папы, как будто это он ударился, а не я. Не знаю, кто эти люди и та девочка, которой я стала, но не хочу видеть их грустными — пускай они и не мои родители. Я вырываюсь из рук и бегу к столу. На мгновение замираю перед зеркалом. В отражении вижу маленькую девочку со смуглой кожей, тёмными волосами и глазами такими же удивительными, как у её мамы, — голубыми с ярко-синим узором.

Пока родители в замешательстве, я хватаю новый рисунок и возвращаюсь к ним. Отец берёт из моих рук лист бумаги, и, когда они принимаются рассматривать изображение, их брови удивлённо приподнимаются.

— Раньше ты рисовала только Солнце и Землю, — растерянно замечает мама, и я киваю. — Люди, окружённые солнечным светом, — задумчиво добавляет она и поднимает на меня голову. — Что это значит?

Я пожимаю плечами, ведь нарисовала людей, которые могут легко исцелять собственные раны и болезни, только им жизненно необходимо Солнце; я чувствую, что это так, но не нахожу слов, чтобы ответить, лишь провожу маленькими пальцами по бумаге.

Прозрачные капли падают на рисунок и размывают силуэт одного из людей. Я поднимаю голову, и вижу, что слёзы катятся по маминым щекам. Наши взгляды встречаются, и она обещает:

— Мы всегда будем с тобой.

* * *

Как любой эдем, я всегда ложилась в полночь, а бывало, даже позже, и вставала на рассвете. Этого времени оказывалось достаточно, чтобы просыпаться с ясным пониманием, кто я и где нахожусь, чтобы чувствовать себя отдохнувшей и полной сил.

Однако вот прихожу сознание, но совершенно не понимаю, где я и даже кем являюсь, ощущаю себя разбитой, потерянной и очень-очень несчастной. Время определённо идёт, только не понятно, в каком направлении. Кажется, оно стремится к прошлому…

В моём сознании мелькают обрывки видений: голубоглазая женщина, пожар, маленькая девочка, похожая на свою маму, тёмный лес, высокий мужчина, бабушка с седой косой… Моя бабушка… Мой Фрактал.

Кто я?

Габриэлла Луин.

Помню, что совершила невероятную глупость — убежала из родных мест, от Флики и авгуров и оказалась не в том месте и не в то время…

Нона была совершенно уверена, что мы видели тальпов… Возможно ли это?..

 «Против корриганов нет иных средств, кроме огня. Против воды и тьмы нет другого оружия».

До сих пор не могу вспомнить, что такое «оружие», но в момент, когда на землю садилась медуза, уничтожая под собой всё, что было ещё живо в том лесу, я как никогда прежде понимала, что нужно броситься на защиту. Только вот к чему это привело? — Я встретилась с огнём, и что теперь? Я умерла? Что будет с бабушкой и Фортунатом, когда они узнают, что я погибла?!..

Пытаюсь пошевелиться, но каждая клеточка тела сжимается и истошно кричит от нестерпимой муки.

Боль.

Она повсюду. Как сам воздух, обволакивает тело, проникает внутрь, я горю — кожа, органы, само тело — целиком и полностью. Меня терзают одновременно палящий зной, разъедающий изнутри и снаружи, и мучительный холод, от которого немеют плоть и разум.

«Я верую в скорое Исцеление», — мысленно твержу раз за разом, пока каждый вдох приносит жгучую боль.

Даже при лучших обстоятельствах я не смогла бы осознать каждый момент исцеления, а сейчас вообще не представляю, с чего начинать, потому что понимаю, не открывая глаз и не осматривая собственное тело: мне не найти отдельной раны — пострадал весь организм, а больше всего кожа.

«Я верую в скорое Исцеление».

Не знаю, сколько именно проходит времени, но я наконец начинаю ощущать, как тело покрывается зеленоватыми цветами. Мне мешает странная одежда: материал плотный, грубый, не позволяющий дышать и без того измученному телу. Постоянно отвлекает гудение, которое звучит издалека, но неумолимо приближается и становится всё громче. Мне нужно время: после такого ожога кожа будет восстанавливаться долго.

С большим трудом я поднимаю веки. Перед глазами танцуют белые пятна. Голова кружится, когда я пытаюсь её приподнять и осмотреться.

Где я?..

Может, за помощь Ноне Иоланто изгнало меня из Фрактала?.. Чувствовал ли тот эдем, приговорённый Народным судом, то же, что ощущаю я, — леденящий душу страх и отчаяние, опутывающие сердце?.. Не служила ли я вместе с Ноной мраку прошлого?..

От мимолётной мысли, что вечером подадут мангустины, но я не попробую излюбленное лакомство, становится ещё холоднее. Завтра на рассвете Истинная молитва. Ни одной за всю жизнь я не пропустила и обещала Аврее, что так будет и впредь…

Глупые мысли. Я не знаю, где нахожусь, жива ли, но меня беспокоит, что я не попробую любимый фрукт, а авгуры будут очень недовольны, когда узнают, что я пропустила молитву…

Здесь так неестественно темно, что невольно загораются инсигнии, но истощённое тело с трудом находит на это силы. В слабом свете я различаю тесное пространство, ограниченное гладкими стенами, от которых исходит холод.

Металл. Материал наших предков. Тальпов…

Дрожь проходит по телу.

Неужели Нона сказала правду? Неужели гигантская медуза, которую я видела перед тем, как оказаться лицом к лицу с огнём, — это и есть космический корабль тальпов? Людей, которые когда-то узнав о грядущем конце света, сбежали с планеты, бросив нас на произвол судьбы?..

И где я теперь? Внутри корабля — в плену у тальпов?.. Если так, то лучше бы я умерла…

Гудение становится настолько громким, что все мысли разом улетучиваются. Шум то усиливается, то ослабевает, и рокот волнами проходит сквозь моё тело, заставляя его дрожать в такт каждому звуку.

Вдруг мрак пробивает луч света. Пространство светлеет за какие-то доли секунды, и я вижу, что на одной из стен находится странный круг, открывающий вид в окружающий мир: на фоне непроглядной черноты медленно появляется ослепительно сияющий ярко-оранжевый шар...

Никогда в жизни я не видела, чтобы Солнце было таким огромным и слепящим…

Сквозь почти закрытые веки я смотрю на гигантский шар, который пульсирует и пылает. В некоторых местах он ярко-жёлтый, в других — покрыт чёрными пятнами. На поверхности закручиваются вихри, похожие на затяжки, которые иногда появляются на ткани.

Из моего горла вырываются судорожные всхлипы, которые едва ли могут выразить мою беспомощность перед величественной непостижимой силой…

Протягиваю руку, но ударяюсь о невидимую стену. Её можно назвать прохладной, но это почти не ощущается в сравнении с предчувствием солнечной энергии, которая вот-вот польётся в моё тело.

Я упираюсь лбом в прозрачную преграду, и глаза закрываются сами собой. Начинаю ощущать, как в меня вливается живительная сила.

«Мы не виним… предателей, сбежавших… на Тальпу… — мысленно читаю молитву, запинаясь на каждом слове, которое теперь приобрело для меня новый смысл — пугающий, разрывающий душу, но, как и раньше, исцеляющий тело. — Не возвращаемся… к прошлому, но помним, что искусственный мир обречён… — Остаток молитвы даётся мне легче: — Великий Пожар превратил нас в эдемов, солнечных людей. Мы служим Солнцу, воде, воздуху и земле. Мы называем Вселенную Иоланто и верим в скорое Исцеление. Пускай моё сердце стучит в одном ритме с сердцами ближних. Пускай Иоланто направляет меня».

Я плотно зажмурила глаза, но они всё равно слезятся, ослеплённые даже сквозь сомкнутые веки. Чувствую, как цветы на коже начинают наливаться силой. Свет медленно тускнеет, и я могу открыть глаза: бутоны меняют цвет с зеленоватого на розовый и фиолетовый, становятся заметно крупнее, некоторые уже раскрываются.

Что бы за место это ни было, оно постепенно отдаляется от Солнца. Я протягиваю руки, наталкиваюсь на прозрачную стену, и беспомощно шепчу:

— Нет, нет, нет, пожалуйста, нет...

Однако пространство вновь исчезает во мраке: его лишь немного освещают мои инсигнии, которые теперь горят ярче, чем прежде. Гул отступает.

Не успеваю задаться новыми вопросами, как раздаётся лязг. В глаза бьёт свет, но не такой, как солнечный, — этот холодный и неестественный. Я складываю ладони козырьком, и лишь спустя несколько секунд глаза с большим трудом привыкают к новому свету.

Я смотрю на разверзшуюся стену. Тело бьёт крупная дрожь, вызванная поднимающейся во мне паникой, когда я вижу, как из открывшегося пространства появляются незнакомцы, их тела отражают свет.

Существа так похожи на людей. Но головы крупнее, более круглые и блестят голубым цветом — такого оттенка бывает вода у берега в ясный день. Глаз нет, или я их не вижу. Чувствую, что у нас есть нечто общее, но вместе с тем ощущаю леденящий душу ужас: они не такие, как я…

У троих из шести чужаков в руках странные цилиндры красного цвета, а седьмой кажется опаснее других: он высокий и крепкий, под белой кожей (или это всё-таки одежда?) просматриваются мышцы, его шаги тяжёлые, а голова повернута прямо ко мне — глаз так и не нахожу, но чувствую на себе колючий взгляд.

Незнакомцы неумолимо приближаются. Я поджимаю под себя ноги, отползаю, наталкиваюсь спиной на обжигающую холодом металлическую преграду, но бежать некуда. Чужаки останавливаются на небольшом расстоянии. Самый опасный и ещё один, не такой крупный, но пугающий не меньше, оказываются дальше других. Трое поднимают руки. Стойка незнакомцев выглядит угрожающей, и я вжимаюсь в стену до боли в пояснице и плечах. Ещё двое продолжают приближаться. Грудь сжимает так, что трудно дышать. Сердце бьётся, как пойманная птичка. Я начинаю извиваться, надеясь раствориться в металле, исчезнуть, как фантом. В сознании звучат молитвы Иоланто, но я отвлекаюсь от них, когда слышу женский голос:

— Мы должны осмотреть раны.

Проходит несколько секунд прежде, чем я понимаю, что это человеческая речь.

«Что бы ни говорили тальпы, как бы не притворялись, что хотят тебе добра, не верь. Каждое их слово — ложь, необходимая только для того, чтобы застать врасплох».

Как и в прошлый раз, в лесу перед лицом пламени, в моё сознание приходят слова, но я не помню, кто и когда говорил их.

«А это — тальпы?..»

Я успеваю задаться только этим вопросом, как внезапно для самой себя скалюсь и рычу, безропотно подчиняясь чьей-то воле, что в тысячи раз сильнее моей собственной. От неожиданности двое отступают, но спустя пару секунд вновь делают несколько шагов вперёд. Один из них протягивает ладонь, пытаясь прикоснуться к цветам на моей коже. Я поднимаю руки, надеясь как-то защититься, но понимаю, что совершенно беспомощна…

«Против воды и тьмы нет другого оружия».

Эта фраза вновь появляется в моём сознании, как и тогда — в лесу, и я вновь лишь на мгновение задумываюсь, что такое «оружие».

В воздухе возникают искры и запрыгивают на чужаков, но, как и в прошлый раз, я не понимаю, откуда они взялись. Белая кожа тех незнакомцев, что стоят рядом со мной, загорается. Мои ноздри и горло раздражает возникший плотный чёрный дымок, и я громко кашляю, а потом и сама шиплю от боли: кожа жжётся, некоторые бутоны объяты огнём, они чернеют и рассыпаются в прах.

Один из тех троих, что остались в стороне, наклоняет красный цилиндр, и из трубки вырывается белая струя. Она сбивает пламя, что уже перекинулось на двух незнакомцев, и искры, прыгнувшие на пол, тоже гаснут. Глаза слезятся, приходится тереть их, пока я кашляю и отплёвываюсь.

— Отставить! — рявкает самый крепкий из чужаков. — Я предупреждал: объект не задевать!

Голос приближается, слышны тяжёлые шаги, и когда я открываю глаза, из дыма прямо передо мной, словно из ниоткуда, возникает незнакомец, чей колючий взгляд я с самого начала чувствовала ощутимее других.

— Пламя здесь бесполезно, — раздаётся гудящий голос. — И ты ранишь себя. Прекрати! — рычит чужак. — Как ты вызываешь его?! — требует он ответа.

В горле ком, и даже если бы я хотела, то не сумела бы ответить.

Мы зло буравим друг друга взглядом.

— Генерал Бронсон, она наверняка не понимает нашего языка, — вмешивается незнакомка, а потом и сама она появляется из дыма.

— Всё она понимает, да? — парирует главный, продолжая смотреть только на меня. — Прекрати это делать.

Я снова скалюсь и рычу.

— Дикарка, — произносит гудящий голос ехидно.

Как я ни вглядываюсь в блестящую голову холодного голубого оттенка, глаз чужака не нахожу. Вижу только себя, как в отражении: моё лицо искажено хищной гримасой, словно у химеры, когда в разгар игры она собирается нападать. Я выгляжу, как зверь.

Почему я так веду себя?..

Незнакомец берётся за голову и слегка тянет её. Слышится тихий щелчок, и я в ужасе вжимаюсь в стену.

— Генерал, это опасно, — вновь вмешивается женский голос, но главный продолжает тянуть себя за голову, пока она… не отстаёт от тела…

Я кричу и не сразу понимаю, что это была вовсе не голова.

— Космический скафандр, дура! — обрывает меня гудящий голос, и я давлюсь собственным возгласом.

Глубокие шрамы покрывают всю левую сторону продолговатого лица и массивной шеи. Кожа испещрена морщинами. Волосы немногим темнее, чем у эдемов, но они непривычно короткие, зачёсаны назад и открывают высокий лоб. Щетинистые брови нависают над светло-серыми, почти бесцветными глазами, которые удерживают на мне напряжённый жалящий взгляд. Тонкие губы крепко сжаты.

Никаких жабер, гладких крыльев, никакой кожи, покрытой древесной корой, как у чудовищ из сказок… Он уродлив, но это определённо человек.

Лишь на краю сознания мелькает мысль, что Нона оказалась права… Это определённо не корриганы. Это тальпы…

Горло саднит.

Человек резко вытягивает руку, и я успеваю заметить, какой непропорционально большой кажется ладонь. Тальп держит прозрачную ёмкость с водой, и я с жадностью смотрю на неё, а он, протягивая руку, требовательно произносит:

— Пей.

«Что бы ни говорили тальпы, как бы не притворялись, что хотят тебе добра, не верь. Каждое их слово — ложь, необходимая только для того, чтобы застать тебя врасплох».

Я отрицательно качаю головой. Хочется кричать во всё горло, но лишь тихо поскуливаю, когда тальп другой ладонью грубо хватает меня за шею и придвигает к себе. Не успеваю и пикнуть, как он прикладывает к моим губам ёмкость, резко наклоняет мою голову, и я чувствую, как рот заливает прохладная свежая вода. Едва успеваю глотать, но в какой-то момент давлюсь и начинаю отплёвываться. Шею пронизывают одновременно холод и пламя, и мне кажется, будто несколько бутонов сгорают и рассыпаются в прах.

Тальп убирает ёмкость. Я шиплю от боли и с силой отталкиваю чужака. На секунду он замирает, а затем в его глазах вспыхивает безумная ярость.

— Сказал тебе: пламя ничем не поможет, светлячок!

Светлячок?..

Он вновь хватает меня, и под его пальцами плечо охватывает боль, от которой я не сдерживаю стон. Инсигнии то мерцают, то гаснут.

— Прекрати сопротивляться! — рычит мужчина.

Моё тело бьёт дрожь.

— Генерал Бронсон, — предупреждающе шепчет женский голос из-за спины незнакомца.

— Насилие — это попытка помочь человеку понять быстрее то, с чем ему всё равно придётся смириться позже, — отвечает главный, но не отнимает руку от моего плеча, вызывая очередную вспышку боли. Его лицо с отвращением смотрит на меня сверху. — Мы нашли её в огне, и посмотрите: она выжила. А от моего мимолётного касания умрёт? Очень сомневаюсь… — Потом он обращается ко мне: — Исцели себя, как положено!

Чья-то чужая воля заставляет меня плюнуть ему в лицо, но чужак проворно отступает, прежде чем я это сделаю, и плевок падает на пол, сопровождаемый убийственным взглядом незнакомца.

Может, если бы я видела лица других тальпов, у меня появилась бы надежда, что кто-то мне посочувствует. Вдруг я увидела бы в их глазах сострадание?

А если наоборот?..

К реальности меня возвращает лязг и голос главного, когда стена разверзается и люди направляются к ней:

— Мы не можем потерять объект. Мне нужна команда, которая разберётся, как сделать так, чтобы оно выжило.

Какие страдания мне готовит этот Мучитель? Какую боль я познаю прежде, чем погибну?..

Чужаки исчезают за стеной. Я остаюсь во мраке и пытаюсь отдышаться, то и дело зажмуриваю глаза, чтобы не закричать, а когда открываю их вновь, по щекам текут слёзы.

Вдруг озарение, возникающее в моём сознании, приносит большую боль, нежели раны на теле.

Я среди тальпов…

Выжила, оказавшись лицом к лицу с пламенем, но наверняка погибну от руки собственных предков. Если эти люди представляют всё человечество, когда-то трусливо сбежавшее на космический корабль, то я пожалею, что не погибла ещё на планете, в том пламени…

Даже Фортунат, даже моя бабушка не смогут меня спасти. Никто не придёт и не заберёт меня домой. Я здесь одна.

Хаос, риск, позор, отверженность, неуважение. Всё, чего я всегда боялась, теряет значимость. Слабость — вот что по-настоящему ужасает...

Я закрываю глаза и чувствую, как тело и разум слабеют, проваливаются в темноту, которая меня окружает. В моём сознании возникает лицо смуглой женщины с удивительными глазами. Наши взгляды встречаются, и она обещает: «Мы всегда будем с тобой».

Никогда в жизни мы не встречались, но мне отчаянно хочется верить, что женщина говорит правду.