Игрушка ветра

– Эту.

Вот и всё. Её выбрали, и теперь не остаётся ничего другого, кроме как подчиниться послушно, безмолвно. Аверил знала, что однажды день этот настанет, поэтому нет ныне смысла ни бояться, ни сопротивляться. Разве в борделе бывало иначе?

Только всё равно не могла избавиться от ужаса, нахлынувшего волной ледяной, сковавшего путами железными по рукам и ногам.

– Иди, деточка, – матушка Боро взяла за руку, на минуту заслонив своей давно располневшей, но на удивление юркой, подвижной фигурой чёрный силуэт клиента. – Все девки через это проходят рано или поздно, кроме разве что непорочных божьих служительниц, но эти избранные богами вроде как, а так-то всё для всех едино, никому этого не миновать. И не смотри, что из проклятых, девочки вон, не жалуются, даже хвалят. Сама знаешь, и много хуже бывает.

Бывает. За четыре месяца в заведении матушки Боро Аверил всякого наслушалась, особенно про первый раз. И о жадных руках, что шарили лихорадочно по телу, и о грубом вторжении, что не вызывало ничего, кроме омерзения и желания поскорее закончить. О боли, крови и стыде, что оставался после налётом грязи, ощущением гадливости. А иной раз – и о последствиях закономерных, но всё одно нежданных, неприятных, заканчивавшихся визитами к знахаркам и колдуньям да новой болью, новой кровью.

Может, и есть толика везения в решении отчима.

Всё лучше, чем так, как девочки рассказывали.

Всё лучше, чем с отчимом или с иным деревенским мужиком, решившим, что яблочко от яблоньки недалёко падает.

– Да и девки от проклятых не брюхатеют, – добавила матушка Боро, словно догадавшись, о чём думала Аверил. – Можешь не пить того снадобья, что я тебе дала. И ежели что сверх подкинет, то себе оставь. Только девочкам не проболтайся, а то совсем от рук отобьются, паршивки.

Аверил кивнула едва заметно.

До комнаты матушка провожала лично. Дорогой гость, особый клиент, его желание – закон, любой каприз исполнялся вмиг.

Комната обычная, что всяко радовало. Широкая кровать под чёрным покрывалом, небольшой стол с фруктами в расписной вазе, сладостями на посеребрённом блюде, напитками в стеклянных графинах и бокалами на тонких ножках, пара стульев, кресло, камин, в нутре которого весело потрескивало пламя. Ни ремней, ни костюмов специальных и приспособлений странных, ни прочего инвентаря, коим любили баловаться иные клиенты. Повсюду зажжённые свечи, оттеняющие вечерний сумрак за окном с неплотно задёрнутыми портьерами, в воздухе разлит лёгкий – совсем чуть-чуть, ненавязчиво – аромат восточных благовоний. Рассыпавшись в наилучших пожеланиях, матушка Боро удалилась, и Аверил осталась наедине с проклятым. Замерла посреди комнаты, глядя в пол, не решаясь посмотреть на стоящего рядом клиента. Не человек вовсе – бессмертное существо из ордена проклятых, называвшего себя братством круга, члены которого лишь выглядели подобно обычным людям. Мало кому ведомо, кто они на самом деле, а кто знал, тот не распространялся благоразумно. Свои тайны орден хранил строго, и даже такая провинциалка как Аверил понимала, что лучше и не быть посвященной в его тайны.

Себе дороже.

Клиент прошёлся неторопливо по комнате, словно ни разу не бывал здесь прежде, словно ему, а не Аверил, всё в новинку. Судя по звуку, расстегнул куртку, снял, бросил на стул, а сам опустился в бордовое кресло, вытянул ноги – начищенные носки чёрных сапог попали аккурат в поле зрения Аверил.

Больно будет только раз. А после она потеряет прежнюю ценность и сможет работать наравне с другими девочками матушки Боро. Скопит постепенно денег и на выкуп себя, и на будущее, и, даст то божиня, начнёт однажды новую жизнь. Уедет в другой город, где никто не узнает ни о прошлом её, ни о происхождении, купит домик. Лавку свою откроет, книжную, как мечтала всегда. Или вовсе переберётся в другое королевство, подальше от этого княжества с его противными богам и всякому разумному человеку законами.

– Приступай, – велел проклятый лениво.

Аверил шагнула к клиенту, помедлила в нерешительности. Чего он хочет – чтобы она забралась на колени к нему или прежде опустилась на колени сама? Матушка Боро порою устраивала теоретические занятия, показывала новенькой, как девочки работают, – через потайные глазки, скрытые в некоторых комнатах дома, – поясняла сухо, что да как делать придётся. Да и сельская жизнь не способствовала взращиванию тонкой душевной организации истинной леди, тут уж волей-неволей многое узнаешь об интимной стороне отношений. Однако ж девственниц покупали не за руки опытные да ротик умелый, и Аверил не понимала, почему проклятый выбрал её, если желает, чтобы его обслужили как должно?

Не выбрал бы – и получила бы Аверил ещё неделю-другую отсрочки. А может, и месяц.

– Я жду, – клиент подтянул, наконец, ноги, расставил их недвусмысленно.

Всеблагая Гаала!

Ещё шажочек.

Опуститься на колени, неловко, неуклюже, путаясь в длинной юбке вызывающе откровенного платья. Потянуться к застёжке на чёрных кожаных штанах. Пальцы дрожат, справиться с пуговицами не получается и прикасаться к тому, что натягивает материю, противно.

Отчиму нравилось хватать её за руки, накрывать трясущейся девичьей ладошкой бугор, скрытый грубой тканью штанов. Заставлять гладить, пока всё внутри сжималось от страха и отвращения.

Дочь шлюхи и сама шлюха, разве не так?

– Ради Кары, да что ты там всё копаешься?! – проклятый раздражённо оттолкнул её руки и Аверил, не удержавшись, села на пятки. – С тем же успехом я мог и сам управиться.

– П-простите… – голос звучал жалко, того и гляди, разрыдается прямо на полу, разведёт сырость перед ценным клиентом. Мужчины не любят женских слёз – истину эту непреложную Аверил усвоила давно. – Я… я буду стараться…

– Что-то пока не заметно.

– Я… я девственница, добрый господин.

– И что? Или в борделе не учат хотя бы основам… кхм, будущей работы?

– Нас… не для того покупают, – почему он не понимает всем известных вещей?

– Да-да, знаю я, для чего вас покупают, – холодные пальцы вдруг ухватили Аверил за подбородок, заставляя поднять лицо к свету и клиенту. – Как тебя зовут?

– Вери.

Аверил звучит не по-нашенски, высокородно слишком, сказала матушка Боро в первый же день. И велела впредь называться клиентам Вери.

Аверил – имя для благородной леди, для героини из баллады о рыцаре и принцессе. Для феи цветов, для дриады, день-деньской резвящейся беззаботно с подругами-нимфами в дубовых рощах. Никак не для жалкой безродной девицы.

Проклятый склонился к Аверил, рассматривая её пристально, придирчиво, точно товар на рынке. И впрямь выглядит как человек, пожалуй, не знай она о его происхождении и ни за что не приняла бы за одного из этих бессмертных существ, именем которых детей малых пугали. Кажется, будто он немногим старше её. Короткие тёмно-каштановые волосы, голубые, словно небо ясное, глаза, красивое, холеное лицо высокомерного аристократа. На указательном пальце правой руки, сжимающей подбородок Аверил, перстень тёмного золота, увенчанный причудливым переплетением серебристых линий, образующих то ли звезду о множестве лучей, то ли стилизованное изображение солнца.

– В прошлый раз я был у Боро с полгода назад, и тебя тут не было, я бы запомнил твой запах.

– Я здесь только четвёртый месяц, добрый гос… милорд.

Может, он действительно из благородных? Говорили, что матери проклятых – обычные человеческие женщины, а отцы то ли тёмные боги, что, по легендам, снисходили на землю, приняв облик простых смертных мужей, то ли духи ночи, то ли и вовсе демоны из высших.

– И тебя до сих пор не сбыли по выгодной цене? – удивление в голосе проклятого отчего-то царапнуло неприятно.

Оскорбительно даже.

– Девственницы – товар не самый востребованный, милорд, – ответила Аверил, и сама изумилась и собственной нежданной смелости, и ироничному тону.

А клиент рассмеялся, коротко, добродушно почти.

– Не скажи. В городах покрупнее этой дыры и заведениях посолиднее притона Боро девицы идут на ура, расходятся не хуже горячих пирожков. Такую красотку, как ты, с руками оторвали бы в первый же день.

Насмехается, верно. Мать Аверил красавицей была – высокая, статная, локоны чистого золота, зелёные очи ундины. Аверил не такая. Рост средний. Непокорные тёмно-каштановые волосы – за эти месяцы отросли уже ниже плеч, прежде-то, после маминой смерти, она старалась обрезать их покороче, чтобы внимания поменьше привлекать. Карие глаза – совершенно обыкновенные. Лицо в веснушках, хоть и не рыжая. Пухлые губы – девочки уверяли, что ей очень повезло иметь такие соблазнительные губы от природы, а раньше Аверил считала их толстыми, уродливыми, вечный предмет насмешек соседских детей. Фигурка ладная, да только мало она в том радости видела. Чем более женственным становилось её тело, тем сильнее пугал тяжёлый, жадный взгляд отчима, и жена, тихо сгорающая на одре болезни, его не останавливала, не удерживала.

– Человеческие мужчины не большие охотники, зато среди других видов любителей побаловаться девицами хватает, – продолжил проклятый снисходительно, насмешливо. – Иначе зачем, ты думаешь, их держат в публичных домах и цену заламывают повыше? Иди к кровати, Вери, – он отпустил Аверил и она, опасаясь наступить на край собственной же пышной юбки, поднялась осторожно, приблизилась к изножью постели. Лишь на мгновение отвернулась от кресла, а в следующее почувствовала, как проклятый обнял её со спины, уткнулся носом в распущенные волосы, вдыхая шумно, глубоко. – За все эти годы я лишь однажды почуял похожий запах. Я уже знал, что девственницы пахнут для нас немного иначе, но та девушка пахла не только как девица. Ещё был тонкий, нежный цветочный аромат и он так кружил голову, звал, манил. Я почуял его на Дирг знает каком расстоянии от девушки, пошёл по нему, будто пёс по следу.

Неясно, что хуже – если бы клиент опрокинул на кровать, задрал юбки и взял без лишних слов или вот это странное бормотание, тяжёлое, неровное дыхание у самой шеи, осознание, что проклятый и впрямь обнюхивал Аверил, словно зверь какой или оборотень.

Надо успокоиться, расслабиться, как наставляла Шерис. Закрыть глаза и надеяться, что клиент поскорее всё сделает и уйдёт.

– И сегодня вдруг всё повторилось. Твой запах… я почуял его ещё на улице. Ты так же привлекательно пахнешь.

Поэтому он и выбрал её – из-за запаха?

– Тот же цветочный аромат… но другой оттенок. Другой цветок, наверное. Признаться, я не разбираюсь в цветах, с этим надо к другому собрату, – руки поднялись от талии, обхватили грудь, сжали.

Несильно, однако всё равно неприятно, воскрешая ненужные воспоминания.

Прошлое должно оставаться в прошлом. И она больше не принадлежит отчиму, нет у него власти над ней.

Проклятый отступил чуть, ладони переместились на спину, пальцы начали торопливо распутывать шнуровку на платье. Аверил покорно позволила снять с себя тонкую чёрную ткань с прозрачными вставками, стиснула зубы, когда мужские руки провели по телу от плеч до бёдер. Сдержала вскрик, ощутив на шее болезненный то ли поцелуй, то ли укус. Повинуясь слабому толчку, выступила из платья, осевшего кольцом у ног, скинула узкие, неудобные туфли на высоком каблуке, забралась на кровать, вытянулась неловко на непривычно гладком покрывале. Надевать на выход нижнее бельё ей запретили и ныне только чулки и остались единственным сомнительным прикрытием.

Скорее бы закончилось это унижение, скорее бы… А потом она привыкнет, обязана привыкнуть, смириться.

Наверное.

Лёжа на животе, Аверил вцепилась в покрывало, зажмурившись, уткнулась лицом в подушку в надежде, что так руки не потянутся прикрыться, а разуму будет проще принять то, что вот-вот свершится. Девочки, вон, постоянно этим занимаются и ничего, не жалуются вроде, а Шерис, например, это для здоровья необходимо так же, как людям нужна вода, пища и сон. Правда, девочки по контрактам работают, пусть и грабительским, по их словам, но добровольно.

Их не продавали, будто скотину бессловесную, не избавлялись, словно от вещи ненужной, надоевшей.

Проклятый начал покрывать её спину быстрыми поцелуями, царапая нежную кожу щетиной, опускаясь постепенно всё ниже, и, быть может, оттого никак не получалось успокоиться, приглушить нарастающую стремительно панику. Аверил сильнее стиснула складки покрывала, чувствуя, как пальцы сводит от напряжения, как покалывает их кончики. Как бледное серебро сияния собирается тяжёлыми каплями под подушечками пальцев.

Странно горячие губы уже на пояснице, одна ладонь огладила ягодицы и скользнула между ног.

– Нет, – прошептала Аверил, не уверенная, впрочем, что её услышат.

Лишь раз отчим попытался позволить себе нечто подобное, решился зайти так далеко. Тогда она впервые в жизни не сдержала силу, впервые использовала дар против другого человека. После отчим неделю не трогал её и даже не заговаривал, затем велел собираться и отвёз в город.

И продал.

Аверил открыла глаза. Кончики пальцев светились, сияние текло по ним, копилось под ладонью, расплёскиваясь по шёлку покрывала, и Аверил не знала, что сделать, чтобы сдержать его, как вообще остановить это. Дёрнулась слабо, протестующе в ответ на осторожное прикосновение к местечку потаённому, доселе не знавшему мужских прикосновений.

– Нет… пожалуйста… – ещё немного, и сияние полыхнёт ярко, ударит, не подчиняясь хозяйке.

Губы поднялись вверх по спине, чужое дыхание коснулось уха.

– Не бойся, – проклятый говорил тихо, ласково даже. – Если ты перестанешь так напрягаться и расслабишься, то боль будет не столь сильной.

Можно подумать, он только и делает, что лишается невинности, и знает, каково это! У мужчин всё иначе и уж тут-то проклятые наверняка ничем не отличались от прочих мужиков.

– Нет, – повторила Аверил и выставила локоть.

Наверное, он не ожидал. Потому как чем ещё объяснить, что нечеловеческое, бездушное – если верить слухам, конечно же, – могущественное существо не увернулось? Острый локоть попал между рёбер – Аверил отметила мимолётно, что рубахи на проклятом уже не было, – клиент охнул и отодвинулся, убрав, наконец, руку, а девушка приподнялась, отползла спешно на другую половину кровати, развернулась лицом к проклятому. Огляделась, схватила подушку – покрывало, прижатое весом мужчины, всё равно к себе не подтянешь, – и прикрылась ею. И руку с сиянием тоже за подушкой спрятала.

– Какого Дирга ты творишь? – проклятый сел, потирая место, куда попал локоть. Штаны хотя бы снять не успел, хвала Гаале. – Или это у тебя такие представления о «я буду стараться»? Плохо, как погляжу, Сюзанна своих новеньких муштрует.

– Добрый госпо… милорд…

– Герард, – перебил проклятый.

– Что? – растерялась Аверил.

– Герард. Моё имя.

У проклятых есть лишь одно имя, ни других имён, ни фамилий, ни титулов, это всем известно.

– Послушай, Вери, – Герард поднял обе руки, то ли чистоту намерений демонстрируя, то ли бдительность усыпляя, – понимаю, для тебя это в первый раз, тебе страшно, и ты наверняка наслышана обо мне всякого-разного, вернее, о братстве круга. Однако я заплатил за тебя деньги, и немалые. Прости за грубость и откровенность, но ты работница публичного дома и это, – он жестом указал на постель, – твои непосредственные обязанности. Я тебя не похищал, у меня нет намерений насиловать или принуждать тебя, однако за ту сумму, в которую ты мне обошлась, я жду если уж не соответствующего уровня обслуживания, то хотя бы покорности, согласия и… скажем так, твоей готовности принять моё внимание. Если я желаю чего-то… хм, особенного, то я заранее сообщаю об этом и хозяйке, и прос… девочке на ночь. Понимаешь, к чему я веду?

Аверил кивнула, медленно, неохотно.

Понимает. Клиент в своём праве, он заплатил и не ждёт, что выбранная девушка будет с визгом от него отбиваться. Он может уйти, пожаловаться матушке Боро и потребовать деньги назад либо компенсацию. Аверил же получит выговор. Или её накажут. Шерис по секрету признавалась, что у девочек вычитают из жалования. А у Аверил и вычитать-то не из чего, кто платит своей же собственности жалование? Комнату дали, кормят, одевают, ходить в ошейнике, словно рабыню имперскую, не заставляют – и то хорошо.

Могло быть и хуже.

– Я… – сияние щекотало ладонь, не торопясь успокаиваться. – Я прошу прощения… Я просто испугалась и…

– Тебе не надо меня бояться, – Герард опустил руки, подобрался ближе к Аверил. Коснулся кончиками пальцев её щеки, погладил осторожно. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

Глаза будто темнее стали, уже не ясно-голубые, но синие, словно море, которое Аверил лишь на картинках и видела. Взгляд внимательный, ласковый, честный-честный, только и остаётся, что поверить, раскрыть объятия и принять неизбежное.

Однако в искренность проклятого верилось с трудом. И сияние, соглашаясь с хозяйкой, холодило руку, уплотнялось.

– Будь умницей, – Герард аккуратно забрал подушку, положил рядом, глядя Аверил в глаза.

Будь умницей, Аверил, ты же не хочешь расстраивать больную мать? Ей, бедняжке, и так несладко приходится…

Лживые слова, фальшивое сочувствие. Всем плевать и на презренную шлюху, и на её отродье с дурным глазом, от нечестивца прижитое.

Будь умницей, малышка, ты же помнишь, кому ты всем обязана? Безродная сиротка должна быть благодарна, что её не вышвырнули на улицу сей же час, едва гроб матери опустили в мёрзлую землю…

И когда Герард вновь дотронулся до щеки Аверил, пальцы разжались словно сами собой, выпуская сияние на волю.

Аверил заметила тень удивления в потемневших глазах, а в следующую секунду вспышка белого света смела проклятого с кровати, отшвырнула к окну и, кажется, приложила к стене под подоконником.

Глухой звук удара.

Тишина, вязкая, липкая.

С первого этажа доносилась музыка, голоса, звонкий смех, но Аверил слышала лишь отчаянный стук собственного сердца, слышала, как мечется оно в груди, заходясь от ледяного ужаса. Что она наделала?! Ударила клиента, особого, ценного, славного щедростью своей. Ударила члена ордена бессмертных.

Они жестоки. Злопамятны. Беспощадны. И без колебаний расправляются с теми, кому случилось оказаться у них на пути.

Герард поднялся на ноги почти сразу, плавным движением. Глаза темны, будто затянутое тучами небо, черты лица искажены негодованием, злостью. По комнате вдруг пронёсся невесть откуда взявшийся колючий ветер, загасил махом все свечи, опрокинул пустые бокалы на столе, всколыхнул края портьер, и только пламя в камине пригнулось, но удержалось на чёрных поленьях. Аверил вжалась спиной во вторую подушку, зажмурилась снова.

Её убьют. Здесь и сейчас.

Наверное, оно и к лучшему. По ту сторону грани не будет боли, презрения, одиночества, существования жалкого, убогого.

И, быть может, там она встретит маму.

Стремительные шаги по комнате, оглушительный хлопок двери.

Аверил открыла один глаз. Проклятого нет. Куртки и рубахи тоже.

Ушёл?

Того хуже – отправился жаловаться на неподобающее отношение и требовать деньги назад.

Аверил открыла второй глаз и, подтянув колени к груди, обняла их руками, уткнулась лбом, влажным от холодного пота. Она совершила ошибку, страшную, непоправимую, роковую ошибку.

Казалось, прошла вечность. Вечность в томительном, липком от страха ожидании неизбежной расплаты, в заполнившем комнату полумраке, в оглушающей тишине, разбавляемой лишь далёкими, чужими звуками. Хотя умом Аверил понимала, что едва ли минуло больше нескольких минут.

Первой прибежала Шерис.

– Аверил? – суккуба обошла кровать и опустилась на край постели, положила тёплую ладонь на кольцо напряжённых рук, обхвативших колени. – Что случилось?

Дура, как есть дура. Верно отчим говаривал: безмозглое отродье, глаз дурной есть, а использовать себе на благо не научилась, бестолочь.

Подумать только – ударила проклятого! Будто ему сделается что от её силы, слабой, неумелой. Зато её накажут, наверняка накажут.

– Аверил? – повторила Шерис. – Он тебя обидел? Был груб? Ударил?!

Аверил мотнула головой, не поднимая, впрочем, глаз на суккубу. Шерис напоминала ей мать: высокая, статная, светловолосая, зеленоглазая. Она по-своему заботилась об Аверил, оберегала, насколько вообще возможно в публичном доме проявлять участие по отношению к невольнице. Поди, и сейчас всё бросила, включая клиента, если таковой уже имелся, и пришла на шум, зная, какую комнату обычно предпочитает проклятый.

– Ох ты ж, деточка, и что же ты сотворила-то, а? – скрипучий голос матушки Боро донёсся с порога и непонятно, жалеет она Аверил или потерянного клиента?

– Я слышала звук удара и эхо всплеска силы, – с вызовом ответила Шерис. – Сдаётся, мессир собрат в этот раз был менее обходителен, нежели обычно.

Матушка Боро переступила порог, закрыла дверь. Поцокала языком, комнату оглядывая, – Аверил подсматривала тихонько сквозь упавшие на колени пряди волос. А матушка неожиданно сгорбилась, схватилась за пышную, в корсет затянутую грудь, заохала громче, по-старушечьи.

– Вот как чуяла я, не кончится это дело добром, ох, не кончится, – запричитала матушка Боро, прохаживаясь по комнате походкой тяжёлой, шаркающей. Словно Аверил не доводилось видеть, как хозяйка одним махом по лестнице взлетала, едва ли не быстрее иной молодки. – Прямо с порога и завёл: знаю я, разлюбезная моя Сюзанна, есть у тебя девица новенькая, свеженькая да невинная. И подай мне её немедленно сюда, даже если это посудомойка распоследняя, а о цене не думай, сочтёмся. Будто у меня когда посудомойки молоденькие водились.

Посудомоек в борделе и вовсе не было. Были три рабыни, немолодые уже женщины, выполнявшие всю чёрную работу вроде уборки и жившие в тесной комнатке в подвале.

– Я-то сразу смекнула, что речь о тебе, хотя как проклятый узнал, лишь Ловкачу Крылатому и ведомо.

Так и узнал – по запаху.

Неужели он, запах, и впрямь настолько силён, настолько привлекателен, что член ордена бессмертных способен почуять его даже на улице?

– Говорила я ему, говорила, что рано тебе, что новенькая ты, ничегошеньки ещё не знаешь и не понимаешь, но проклятый упёрся, подай, дескать, и всё. Уж я-то ему лучших своих девочек предлагала, а он ни в какую…

Аверил всё же подняла голову.

Вечер только начинался… и прежде ей не разрешали спускаться в зал, можно было лишь наблюдать через те же потайные глазки. Аверил не любила подсматривать за клиентами, не нравилось ей увиденное, эти мужчины, одетые лучше, дороже отчима, однако столь мало от него отличающиеся. Но сегодня вдруг велели выйти, и Дейзи, принёсшая Аверил платье, туфли и помогавшая одеться, поглядывала сочувственно да испуганно чуточку. А она, Аверил, всё удивлялась, почему сегодня, почему не предупредили заранее… матушка Боро раньше ни разу не упоминала, когда конкретно новенькую выпустят к клиентам. Или к первому клиенту, ежели найдётся особый покупатель на девственницу.

А оно вон, значит, как.

С проклятыми не спорят. Им не возражают. И все и всегда предпочитают брать пряник прежде кнута, особенно если предлагают. Особенно если предлагает член братства. Может ведь и не предложить.

– Сама знаешь, деточка, не было у меня выбора и заменить тебя некем, – матушка Боро смахнула слезу, то ли настоящую, то ли притворную – в рассеянном свете камина и не разобрать, – и отвернулась. – Сейчас вылетел, точно следом сам ихний чёрный бог гнался, да велел тебя за ним оставить и упаси божиня к тебе ещё кто притронется.

– То есть он Аверил за собой зарезервировал? – уточнила Шерис недоверчиво. – Несмотря на… произошедшее?

– Шерри, я женщина старая, в словечках твоих новомудрых не разбираюсь, – в голосе матушки пробилась сталь. – Но пока милорд Герард не велел иного, Вери – только для него. А ты, деточка, иди к себе и чтоб до утра носу не казала без моего ведома.

Аверил кивнула, и матушка Боро удалилась.

– Старая шалава, – процедила суккуба презрительно. – Небось, как проклятый тебя потребовал, так она сразу сумму ему назвала и округлила поосновательнее. И разве что хвостиком от радости не виляла и задницу ему не вылизывала, когда он всё и выложил беспрекословно. Жаль, меня там не было, я бы…

– Не надо, Шерис.

Демонов боятся не меньше, чем бессмертных. Но Шерис сбежала из своего клана, а беглых суккуб стремятся вернуть обратно и назначают за них награды. Нет нужды переходить ту грань, за которой заканчивается страх перед демонами и зреет желание избавиться от слишком наглой выскочки.

– Аверил, да он наверняка и перед уходом этой карге ещё подкинул, дабы ей не пришла в голову идея сбыть тебя на сторону поскорее.

– Не имеет значения, – кто она такая, чтобы спорить с проклятым или даже с матушкой?

Повезло, что не убил.

– И что здесь всё-таки произошло?

– Я… ударила его… своей силой. Он… – глупость какая – Герард ведь ничего ей не сделал. По-своему пытался быть обходительным, терпеливым. – Он сказал… на самом деле он ничего такого не сказал, это были совершенно обычные слова, просто они напомнили о… Я испугалась, и сияние появилось само… и когда проклятый сказал, я… не сдержалась.

Шерис улыбнулась понимающе, сочувственно, погладила Аверил по растрепавшимся волосам.

– Да что ему сделается-то от твоего удара? – заметила суккуба преувеличенно бодро, беззаботно, вторя мыслям Аверил. – Они же бессмертные.

– Мне нельзя показывать свой дар.

Так наставляла мама когда-то. И с годами Аверил убедилась – мама верно говорила. Люди не понимали. Боялись. Сторонились, истово веря в силу дурного колдовского глаза. В других королевствах быть колдуном почётно, колдуны вступают в гильдии магов, пользуются уважением и привилегиями, но в Тарийском княжестве живы ещё воспоминания о тёмных временах охоты на колдунов, неистребимы предрассудки, силён страх перед тем, чего простые люди не могут понять, ненависть к тем, кто отличается от большинства.

– Ты явно ему приглянулась, а значит, вопрос с твоим даром скоро решится сам собой, – Шерис осуждающе покачала головой. – Только рано тебе…

– Мне исполнится двадцать в последний месяц этого лета. При иных обстоятельствах я давно была бы замужем и нянчила уже двоих, – а то и третьего носила бы под сердцем, подобно другим своим ровесницам из деревни.

Что отворачивались презрительно, едва завидев Аверил на деревенских улочках или у реки, шептались ядовито за спиной, следили ревниво, чтобы мужья не засматривались на дочь шлюхи. Вдруг приворожит глазами своими чёрными, бесстыжими, сманит честного мужика, уведёт из семьи?

– Ты не готова, Аверил, – повторила Шерис. – Физически ты вполне созрела, но вот здесь, – суккуба коснулась тонким указательным пальцем виска девушки, – ты не готова принять мужчину, кем бы он ни был.

– У меня нет выбора, – возразила Аверил упрямо.

И, быть может, избавившись от невинности, от этой своей ценности сомнительной, от дара, что довлел незримым проклятием над прежней её жизнью, Аверил сможет успокоиться, смириться, привыкнуть. Забыть.

Должна.

* * *

Проклятый явился на третий день, после полудня, когда бордель ещё и не открылся. Потребовал комнату на всю ночь, тихую, с удобной кроватью, без излишеств всяких. И Аверил. А после ушёл, пообещав вернуться вечером.

О том рассказала Шерис, добавив, что выглядел проклятый будто с похмелья – взлохмаченный, небритый, с тенями под глазами, хмурый, что туча грозовая, раздражённый сверх меры. Но за заказ матушке Боро заплатил сразу и щедро. «Озолотится, поди, на тебе, сводня недобитая», – заметила суккуба зло, неодобрительно.

К добру ли это или к худу? Хорошо ли, что скоро всё и впрямь разрешится, или станет лишь хуже? Что, если Аверил опять испугается, не сдержится? И на сей раз пощады не будет?

Встречать проклятого пришлось в маленькой гостиной с громоздкой вычурной мебелью, куда допускались только особые клиенты. Чёрное, расшитое золотыми цветами платье с открытыми плечами держалось, кажется, лишь на тугой шнуровке, подчёркивая тонкую талию Аверил и привлекая неизбежное внимание к приподнятой корсетом груди. Наклоняться в новом наряде страшно, дышать тяжело и надетые отдельно рукава, как назло, всё сползти норовили. В попытке успокоиться и собраться с мыслями Аверил прохаживалась взад-вперёд по гостиной, рассеянно рассматривала фальшивую позолоту на подлокотниках и ручках, алую обивку дивана и кресел, бордовые бархатные портьеры на окне, пару аляповатых, абстрактных картин на стенах.

– Я же просил – одеть девочку попроще и не раскрашивать, как древнего воина перед атакой на врагов его племени.

Матушка Боро, сопровождавшая клиента, залепетала извинения, шагнула было к замершей посреди гостиной Аверил, но Герард усталым жестом остановил женщину.

– Сами разберёмся.

К вечеру проклятый причесался. Побрился, отчего выглядел ещё моложе, всего-то на год-другой старше Аверил. Глаза темны по-прежнему, синие с оттенком стали, словно небо в непогоду. По знаку матушки Боро Аверил приблизилась, присела в неловком неглубоком реверансе, которому учила Шерис. Герард скользнул странно равнодушным взглядом по вздымающейся груди, махнул рукой, разрешая выпрямиться.

– Как твоё полное имя?

Матушка Боро кивнула и Аверил, опустив голову – не должно простолюдинам смотреть в глаза высокородным, – ответила:

– Аверил… милорд.

– Откуда ты родом?

– Из деревни, что близ родового поместья графа Доремского, милорд. Это к северу отсюда…

– Я знаю, где это, – перебил Герард. – И графа тоже знаю. Даже лично, к моему огромному сожалению.

А если при матушке Боро и о даре спросит? Аверил не могла понять по поведению и словам матушки, рассказал ли проклятый о том, что произошло тем вечером, упомянул ли, что она напала на него, а не наоборот? Отчим-то ничего не сказал, продавая падчерицу в бордель, уж в этом Аверил уверена. Зачем снижать возможную выручку за товар? Аверил тоже предпочитала молчать, из девочек правду знала только Шерис, да и то суккуба сама всё определила по ауре девушки.

– Я вам уже говорила, милорд, Вери… Аверил – невольница, – матушка Боро понизила голос, раскрыла расписной веер, словно он мог спрятать речи хозяйки, не дать им дойти до ушей Аверил. – Её отец продал… двадцати годков-то ей ещё нет, и не мужняя она, так что он имел полное право распоряжаться ею по своему усмотрению… вы же знаете наши законы, милорд…

Пальцы стиснули тяжёлые складки на юбке, сминая ткань.

Отец…

Пусть она и не видела никогда того мужчину, из-за кого появилась на свет, но и тот человек, за которого маму вынудили выйти замуж, дабы позор на семью не навлекать да прелюбодеяние прикрыть, – ей он никто. Не отец, не батюшка, не благодетель, милосердием своим да щедростью неслыханной одаривший.

– Он мне не отец, – прошептала Аверил.

Матушка, похоже, и не расслышала, но Аверил почувствовала во взгляде Герарда интерес, иной, не сугубо мужской. Любопытство, что касалось кожи легчайшими пёрышками.

– Тогда кто? – спросил задумчиво.

– Отчим, милорд.

– А твой отец, он?..

– Я его не знала, милорд.

– Он умер до твоего рождения?

– Не знаю, милорд.

Вопросы царапали щетиной жёсткой, грубой. Мама редко вспоминала о том мужчине. Пылкая, но скоротечная страсть, мимолётное увлечение заезжего высокородного лорда первой красавицей деревни, несколько встреч в лесу, несколько прогулок по берегу реки, красивые слова, пустые обещания и вот натешившегося сельскими прелестями лорда уже и след простыл, а той, кто ещё недавно слыла неприступной гордячкой, нос воротящей от простых парней, только и остались, что эфемерная сладость воспоминаний, позор да растущий живот.

– Как оно обычно бывает, милорд, – взгляд тёмных, что тлеющие угольки, глаз матушки Боро смешал причудливо и льстивое подобострастие перед дорогим клиентом, и раздражение расспросами проклятого, и злость на нерадивую, бестолковую Аверил. – Нагуляла девка вне освящённого богами брака, принесла кукушонка в подоле, а честному мужику расхлёбывай. Чему ж тут удивляться, коли избавились от приблудной девчонки?

Будто родных не продают… особенно когда ртов много, а год плохой выдаётся, неурожайный, лорды своё требуют или богу войны повеселиться охота.

– Понятно, – Герард неожиданно подал руку, и Аверил в растерянности посмотрела на сунутую ей под нос раскрытую ладонь. – Проводишь нас, Сюзанна?

Помедлив, руку Аверил приняла всё же. Проклятый сжал её пальцы, несильно, бережно даже, притянул девушку к себе. Рука его тёплая, и жест покровительственный и ободряющий одновременно. Как и в прошлый раз, матушка Боро проводила до комнаты, находящейся в дальней части здания, со стенами толстыми, глушащими всякие звуки. Шерис говорила, что из этой комнаты сегодня спешно выносили лишнее, меняли обстановку на более традиционную, нейтральную, и теперь перед глазами Аверил предстала обычная спальня, ничем не отличающаяся от большинства других комнат. Тяжёлые драпировки да гобелены на стенах и ковёр на полу скрывали следы тех странных конструкций, что находились здесь прежде, о назначении которых даже думать не хотелось.

Вкрадчиво стукнула закрывшаяся за матушкой дверь и Герард, отпустив Аверил, вновь обошёл помещение кругом. Только на сей раз в действиях его виделся не простой интерес. Ищет что-то? Или проверяет?

– Вроде никаких сюрпризов в виде потайных глазков или чего похуже, – произнёс проклятый и вернулся к Аверил. Коснулся подбородка, вынуждая поднять голову. – Теперь, Аверил, расскажи, кто ты такая на самом деле.

– Я… – от взгляда, пристального, пытливого, сделалось не по себе. – Я человек, милорд…

– Можно без «милорда». Хорошо, положим, ты действительно человек, но у тебя есть и магическая сила. Откуда?

– От… от матери. У неё был… такой же дар, она называла его сияние и говорила, что он особый, ниспосылаемый только женщинам богиней луны.

– Что-то такое я слышал, – тень задумчивости вдруг сделала глаза Герарда светлее, словно солнце небо ясное озарило. – И что стало с твоей матерью и её даром? Ведь не с материнского же одобрения тебя продали?

– Мама ушла за грань на излёте прошлой осени, – у Аверил получилось сказать это спокойно, ровно, будто речь о чём-то незначительном, о пустяке каком. – Она долго болела и наконец… боги призвали её в обитель теней. А дар, он… Мама говорила, что если такие, как мы… как я и она… возляжем с мужчиной, то дар… исчезнет, будто его и не было никогда.

– Любопытно, – проклятый нахмурился.

– Мама говорила, что есть храм, посвящённый лунной богине… в Индарии… говорила, что если у меня тоже проснётся дар, то мне надо поехать туда и служить божине…

– Но ты не поехала. Не успела или не захотела?

– Когда дар впервые проявился, мама уже болела…

Аверил не хотела её оставлять. Кто бы ухаживал за мамой, заботился о больной? Уж точно не отчим, что пил всё больше, а руки распускал всё чаще. Да и на что было ехать? Каждая отвоёванная у отчима или сэкономленная на собственных нуждах монетка уходила на лечение, на снадобья лекарственные, на визиты то знахарок, то целителей.

– Потом она умерла, и отчим… – Аверил умолкла.

– Сдал тебя в бордель по сходной цене, – закончил Герард и руку убрал. – Повернись.

Аверил послушно повернулась спиной. Проклятый принялся ловко, деловито распускать шнуровку на платье.

– Выходит, твой дар врождённый. А запах?

– К-какой… запах? – голос дрогнул всё же.

– Который привёл меня сюда. Все эти три дня я только и мог, что снова и снова воскрешать твой запах в памяти. Он засел там так крепко, что мне начинает казаться, будто я схожу с ума.

– Я… не знаю, правда, не знаю.

А если он решит, что она его околдовала? Приворожила, как шептались в деревне? Но разве на проклятых действует человеческая магия?

– Я не хотела, я… – что ещё сказать, чтобы убедить его в её невиновности?

– Успокойся, я не считаю, будто ты сознательно желала вызвать подобную реакцию, – закончив со шнуровкой, Герард потянул платье вниз и чёрный наряд осел у ног Аверил. Проклятый же принялся за корсет. – Нас слишком боятся, чтобы рисковать, используя всевозможные привороты. К тому же они на нас не действуют, – Герард усмехнулся вдруг. – Торн сказал, я стал каким-то странным. Нервным и явно не в себе, так он выразился.

– Торн? – повторила Аверил и осеклась. Зачем она спрашивает? Какое ей дело до его окружения?

Абсолютно никакого.

– Торнстон, мой друг и собрат по кругу.

– Друг?

– Друг. Он вступил в братство где-то через полгода после меня. Хороший парень, хоть мы с ним и родились и выросли в совершенно разных условиях. С другой стороны, только изобретательность и таланты того, кто был моим кровным отцом, уберегли меня от похожей участи.

Зачем он с ней откровенничает? Зачем говорит то, что знать ей ни к чему?

Распущенная шнуровка позволила сделать глубокий вдох и Аверил прижала ладонь к груди, удерживая корсет на себе. Корсет, крошечные, отороченные кружевом панталоны – прежде Аверил не носила таких, но всё лучше, чем совсем без нижнего белья, – чулки и чудом не сползшие окончательно рукава. Больше ничего, и страшно избавляться от последних деталей облачения, страшно вновь представать обнажённой пред мужчиной. Неожиданно Герард обнял за талию, прижался к спине девушки, зарываясь носом в волосы. Аверил застыла столбом верстовым, шелохнуться не смея.

– Сейчас кажется, я никогда не смогу надышаться, насытиться твоим запахом, что мне всегда будет его мало, – ладони опустились на бёдра, прижали теснее к мужскому телу и сердце зашлось от страха, от паники.

Слишком хорошо Аверил известно, когда мужчина возбуждён.

В то же мгновение её отпустили и Герард отступил.

– Скажу Сюзанне, пусть принесёт нормальную женскую сорочку, – заметил сухо.

– Н-не надо, – прошептала Аверил.

– Почему? – в голосе проклятого удивление. – Я отдельно оговорил, чтобы тебя одели во что-то удобное и подходящее для сна. Я чувствую твой страх и понимаю, что спать обнажённой тебе будет, по меньшей мере, неловко, а ничего из этого, – Аверил заметила, как Герард поддел носком сапога кольцо платья, – не годится для нормального здорового сна.

– Сна? – Аверил обернулась, посмотрела на проклятого растерянно, непонимающе. – Для какого… сна?

– Обычного. Мы будем спать, Аверил. Просто спать.

– Но почему? – разве для того выбирают девочку на ночь, чтобы просто спать с ней?

– Потому что ты напугана, а мне не нравится твой страх. Не нравится пугать тебя сверх меры. Да и тебе самой едва ли нравится постоянно трястись от ужаса, словно селянин в ожидании сборщика податей.

– Почему? – кто она такая, чтобы беспокоиться о её чувствах?

– Иди в кровать, – Герард махнул рукой в сторону постели, отвернулся, то ли не желая смотреть на Аверил, то ли думы истинные свои скрывая. Шевельнул пальцами, и знакомый уже порыв неведомого ветра пробежался по комнате, точно расшалившаяся собака по двору, затушил пламя всех свечей, оставив только огонь в камине.

Не отпуская корсета, Аверил послушно направилась к кровати, чуть дрожащей рукой откинула край покрывала, сбросила туфли и нырнула торопливо под одеяло. Натянула его едва ли не до самого носа и лишь затем решилась снять корсет, что больше мешал, нежели скрывал. Швырнула его, будто змею ядовитую, на ковёр подле кровати и замерла, не зная, что делать дальше.

Девочки любили рассказывать о клиентах с пристрастиями странными, выходящими за обыденные, что свойственны всякому обычному мужику, что деревенскому, что высокородному, а Шерис добавляла что-то о детских травмах и комплексах разных. Вдруг и проклятый из таких?

Герард вздохнул тяжело, с толикой недовольства, словно перед выполнением трудовой повинности, и начал раздеваться, быстрыми, резкими движениями. Аверил натянула одеяло повыше, пряча глаза. Уж голых мужиков она всяко повидала, и у матушки Боро, и в родной деревне, и оттого не испытывала желания смотреть вновь. По звуку шагов поняла, что проклятый приблизился к кровати с другой стороны, забрался под одеяло. Матрас прогнулся под двойным весом, но Аверил не шевельнулась, лёжа на боку, спиной к Герарду. Только закрыла глаза, моля божиню, чтобы если и свершилось что этой ночью, то – поскорее.

Чтобы боль была несильной.

И чтобы достало сил да терпения сдержать сияние.

Минуты текли неспешно, сменяя друг друга неторопливо, лениво даже. Герард лежал неподвижно на своей половине постели, явно не меняя позы, порою казалось, что и вовсе не дыша, не пытался ни придвинуться к Аверил, ни прикоснуться. Из-за толстой двери и стен, обитых чем-то плотным, ныне прикрытых дешёвыми гобеленами, не доносилось ни звука, и лишь вкрадчивое потрескивание огня в камине нарушало воцарившуюся в комнате тишину. И вскоре Аверил сама не заметила, как увлекло её неумолимо в объятия духов сна.

Во сне было лето, солнце и пёстрое многоцветье луга за деревней, того самого, где Аверил бегала несмышлёной девочкой и собирала полевые цветы. Душистую охапку относила маме, сидевшей на старом поваленном дереве на краю луга и наблюдавшей за дочерью, и мама плела для них обеих венки, настоящие цветочные короны, что Аверил были дороже корон золотых, каменьями драгоценными усыпанных. И так легко было тогда вообразить, будто мама и впрямь королева, прекрасная сказочная королева, она, Аверил, маленькая принцесса, а луг да лесная опушка вдали – всё их королевство, пусть и крошечное совсем, но мирное, привольное и нет в нём никого, кто обидел бы его правительницу или дочурку её. Нет злых детей, нет презрительных взрослых и нет чудовища, в которого превращался отчим.

Глупые детские мечты.

И сны глупые.

Тем больнее после них, светлых, радостных, словно вырванных из жизни, никогда Аверил не принадлежавшей, возвращаться в мир настоящий. Холодный, крикливый, с грязными улочками маленького города, с равнодушными людьми, с борделем, затихшим к утру.

К мужчине, что прижимался со спины, касаясь дыханием шеи, к непривычно тяжёлой руке, возлежащей на талии хозяйским напоминанием о том, кто Аверил такая на самом деле и что ничегошеньки у неё нет, даже права решать за себя.

Аверил не знала, сколько она лежала неподвижно, страшась шевельнуться и лишь глядя широко распахнутыми глазами на светлый прямоугольник окна. Что ей должно делать? Поутру клиенты завсегда уходили, даже те, кто девочку на всю ночь брал, а ежели кто задерживался, так матушка Боро не стеснялась зайти и ласково о времени напомнить.

На крайний случай и охрану звала.

– Ты опять боишься, – голос проклятого прозвучал неожиданно ясно, без капли сонливости, и слышалось в нём разочарование, непонятная досада.

– Я не… не боюсь, просто я… – начала Аверил и умолкла в растерянности.

Не скажешь же, что она ведать не ведает, что клиент может потребовать с утра.

– Просто ты боишься, – со вздохом отметил Герард и руку убрал, отодвинулся от девушки, перевернулся на спину.

Аверил тоже перевернулась, приподнялась на подушке, придерживая одеяло на груди. Огонь в камине погас и в слабом, рассеянном свете, проникающем через неплотно задёрнутые портьеры, Герард, взлохмаченный, с глазами тёмными, что небо в поздний час, казался безмерно усталым, будто не спал всю ночь, но трудился без перерыва.

– Сюзанна сказала, двадцати тебе ещё нет… а сколько есть?

– Девятнадцать, ми… Герард.

– Девочка из деревни, – протянул проклятый негромко, задумчиво, словно сам с собой разговаривая. – За её пределы выезжала когда-нибудь?

– Только в детстве несколько раз, когда мама с собой на ярмарку брала, да когда отчим… сюда привёз.

А прежде города она и не видела. Ни петляющих тесных улиц, ни домов в два-три этажа, что поднимались по обеим сторонам, лепясь друг к другу наподобие крепостной стены, ни столько экипажей, лошадей и людей за раз, в отличие от деревенских удостаивающих отчима и закутанную в поношенную накидку Аверил разве что мимолётными брезгливыми взорами.

– Читать и писать ты, полагаю, не умеешь.

– Умею! – Аверил ещё выше поднялась, села, опёршись спиной на подушку, глядя на Герарда сверху вниз.

– Правда? – проклятый посмотрел удивлённо, недоверчиво чуть.

Неужели решил, будто обманывает?

– Я ходила в школу при храме Гаалы Всеблагой, что рядом с нашей деревней, жрицы там всех детей учили и читать, и писать, и считать немного.

– Только в большинстве своём детишки там выучиваются в лучшем случае читать по складам односложные предложения, писать исключительно собственное имя и считать на пальцах до десяти, – поправил Герард снисходительно. – Да и кто вообще в детстве любит учиться?

– Наш храм маленький, тихий, – Аверил отвернулась от проклятого, избегая пытливого его взгляда. – Службы проходили только пятого дня каждой недели, а занятия – трижды в неделю до полудня. В остальное время там почти и нет никого, лишь иногда женщины заходят попросить божиню о милости какой или вознести ей хвалу.

И храм – укрытие надёжное, верное, сладко пахнущее благовониями. Под сводами земного дома Гаалы маму не привечали особо, шептались, что среди честных женщин нет места падшей, той, что позволила Керит, тёмной богине похоти, совратить себя и опорочить недостойной страстью, но маленькую Аверил жалели, помня, что дитя, при каких бы обстоятельствах оно ни было зачато, невинно в глазах Всеблагой.

– Я ходила на все уроки несколько лет кряду, хотя уже всё знала и каждое слово наставниц выучила наизусть. И старшая жрица позволяла мне читать книги из храмовой библиотеки.

– При храме была библиотека?

– Да, с настоящими книгами, и я все перечитала не по одному разу, даже богословов.

– Хм-м… любопытно, и сколько в этой вашей библиотеке было книг?

– Дюжина священных книг и шесть обычных, – отчего-то Аверил произнесла это с гордостью.

Пусть она всего-навсего жалкая невольница, но вовсе не безграмотная дурочка.

– Восемнадцать книг? Целых восемнадцать книг? – Герард вдруг рассмеялся с весельем искренним, однако всё равно обидным, царапающим терновыми шипами. – Дирг побери, ты права, это настоящая библиотека!

И что же тут смешного? Ему, поди, хорошо рассуждать – всем известно, что члены братства не только могущественны и опасны, но и богаты не хуже королей и высокородных лордов, он-то может себе позволить много-много разных книг, а Аверил читала то, что было, и радовалась этому. В иных храмах лишь пару-тройку священных книг и можно найти, а среди работающих у матушки девушек хватало тех, кто и впрямь разве что имя своё мог написать.

– Ты… вы… – Аверил открыла и закрыла рот, прикусывая и язычок, и готовое сорваться оскорбление.

– Что – я?

– Ничего.

– Прости, – Герард перестал смеяться, погладил Аверил по голой руке. – Я знаю, что уровень образования в глуши оставляет желать много лучшего, и тем удивительнее, неожиданней, что ты умеешь и любишь читать.

– Что мне было ещё делать? Я пряталась в храме от отчима и соседских ребятишек, и не было иного места, где я была бы счастлива.

Только с мамой на лугу, но и то счастье оказалось недолговечным, утекло, будто вода сквозь пальцы убежало.

– Ты могла бы быть стать жрицей Гаалы, – проклятый перевернулся на бок, лицом к Аверил, и от взгляда его, слишком внимательного, взвешивающего словно, стало неуютно, зябко. – Необязательно было идти в услужение к лунной.

– Мама велела ждать, когда… сияние пробудится, – Аверил не удержалась, поёжилась. – А потом… потом я стала взрослой чересчур.

– Насколько мне известно, послушницей Гаалы может стать любая девушка в возрасте от двенадцати и старше.

– Я плод греховной связи, – неожиданно резко возразила Аверил. – Мою мать выдали замуж за отчима, пообещали хорошее приданое, лишь бы позор прикрыть, да только однажды правда стала всем известна. Отчим не мог оставить маму, это значило бы показать всей округе, что он – глупец, взявший в жёны шлюху с чревом, набухающим от чужого семени, и не заметивший этого. Что он слепец и рогоносец, потому что шлюха остаётся шлюхой и быть не может, чтобы она хранила верность своему супругу. Что он не смиренный благочестивый прихожанин, раз бросил больную жену из-за бабьих сплетен. А дочь шлюхи и сама шлюха, так шептались за моей спиной, едва я вошла в пору. И вскорости двери храма закрылись для меня, ибо не была я больше ребёнком, невинным в очах Гаалы, но стала девкой с дурным глазом, что мужиков привораживает. Как я могла просить старшую жрицу принять меня в наш храм или замолвить за меня словечко в храме городском? И денег у меня не было, ни на дорогу, ни чтобы взнос, при поступлении в храмовое ученичество необходимый, уплатить.

– Послушай, Аверил, – Герард тоже сел, обнял девушку, и Аверил сразу замерла в его руках, опасаясь смотреть в светлеющие глаза, оказавшие вдруг так близко. – Не думай о прошлом, оно больше не имеет прежнего значения. Теперь всё изменится, понимаешь?

Нет, и оттого ещё страшнее.

– У тебя будет другая жизнь, свобода, новые платья, книги и всё, что ты пожелаешь. Никто не посмеет и пальцем к тебе прикоснуться.

– Я… не понимаю, ми… Герард, правда, не понимаю.

– Я не смогу тебя отпустить, – проклятый говорил едва слышно, торопливо, и горячее дыхание его обжигало щёку Аверил, словно огонь настоящий. – Не хочу тебя отпускать и не стану этого делать. Только не снова. Твой запах и впрямь сводит с ума, и чем дольше я его вдыхаю, тем яснее осознаю, что ты должна быть рядом со мной. Всегда. Но я не повторю старых ошибок, поэтому пока тебе придётся остаться здесь, у Сюзанны. Ненадолго, всего на несколько дней. Нельзя рисковать, допуская, чтобы старшие узнали, что я поселил у себя молодую даму, служанкой не являющуюся.

И Герард поцеловал Аверил. Едва ощутимо коснулся губами щеки, выбрался из-под одеяла и принялся одеваться. Спал он в штанах, не иначе как стыдливость девичью оберегая, да только мало оно радовало после слов проклятого, странных, будто в бреду сказанных.

– Я поговорю с Сюзанной, дабы она лишнего ни себе, ни другим не позволяла, и заплачу вперёд, – Герард нахмурился на мгновение, скорее в ответ своим мыслям, нежели Аверил, и сразу улыбнулся ей по-мальчишески бесшабашно. – Ни о чём не волнуйся. Я вернусь сегодня вечером, – и, накинув куртку, вышел стремительно.

Минуту-другую за дверью царила тишина, затем в створку поскреблись.

– Аверил?

– Заходи, я одна.

Дверь приоткрылась, и Шерис, в наброшенном наспех халате, с распущенными по плечам нечёсаными светлыми волосами, проскользнула в комнату. Огляделась, закрыла створку и приблизилась к кровати.

– Аверил? – суккуба то подозрительно присматривалась к Аверил, то заново по сторонам оглядывалась.

– Всё хорошо, – Аверил в растерянности пожала плечами. – Ничего не было.

– Это я вижу и чувствую. А что было?

– Ничего.

– Совсем ничего? – Шерис опустилась на край постели.

– Он сказал, что мы будем просто спать, и только. Он даже не пытался… как в прошлый раз… совсем не пытался, – почти и не обнимал, едва-едва касался и поцеловал в щёку, словно родственницу близкую. Правда, наговорил всякого, и теперь казалось, что уж лучше бы взял, как мужчина женщину.

И хорошо бы без лишних слов.

Аверил тоже осмотрела комнату, повернулась к Шерис и прошептала суккубе на ухо:

– Я думаю, он хочет меня выкупить.

* * *

Проклятый приходил каждый вечер.

И каждый вечер Аверил ложилась с ним в одну постель, в той же комнате, засыпала на своей половине кровати, сжимаясь внутренне от тягучего, мучительного ожидания, и просыпалась неизменно в объятиях Герарда, с ощущением его рук на своём теле. Большего Герард не позволял, даже не целовал, хотя порою Аверил ловила тяжёлые, словно голодные взгляды его, будившие злые воспоминания. Ловила и отворачивалась поспешно, делая вид, будто не заметила ничего. Как и притворялась, словно нет ничего особенного в манере проклятого зарываться лицом в её волосы, шумно вдыхать запах её, касаться носом шеи, разве что не тереться, точно выпрашивающий ласку кот. Такое поведение пристало оборотням, но никак не людям.

Или пусть и не совсем людям, но всё равно не тем, кого в стародавние времена называли двуликими.

Иногда перед сном, прежде чем взмахом руки затушить все свечи в комнате, Герард разговаривал с Аверил. Расспрашивал о ней, о жизни её, о матери, слушал с живым интересом, будто его и впрямь заботили подробности однообразного её существования, будто ей было, что поведать собеседнику.

Родилась в последний месяц лета.

Росла, по первости не ощущая ещё разницы между собой и другой ребятнёй. Маме помогала, жила как все – так, по крайней мере, казалось тогда. А что дети дразнились да взрослые поглядывали странно, так думы о том не тревожили маленькую несмышлёную девчушку. Равнодушие человека, которого она тогда отцом родным полагала, волновало куда больше, виделось по наивности, что он просто недоволен чем-то, что она, Аверил, плохо старалась и надо стараться лучше, чтобы батюшке угодить. Лишь богам и ведомо, как сильно, отчаянно Аверил хотелось добиться отцовского внимания, ласки, любви… пока однажды отец не пришёл домой пьяным, не замахнулся на кинувшуюся было к нему девочку и не велел ей, кукушонку, шлюхину отродью, убираться с глаз долой.

Как, откуда, от кого стала известна правда? Сболтнул ли кто лишнего или слушок просочился вредным сквозняком, добрался до дома их? Мамина семья-то из соседней деревни родом была и как дочь гулящую выдала замуж впохыхах, так и позабыла благополучно что о покрытой позором плоти и крови своей, что о плоде позора этого. Ни деда с бабкой, ни иных родственников по материнской линии Аверил никогда не видела. Лишь позже узнала, что отчим, едва жена родила якобы раньше срока, смекнул, что к чему, да поворачивать назад не решился. Молчал, терпел. Летело, бежало время ветром неудержимым, мама больше на сносях не была ни разу, не скрывала ни ненависти к супругу, презрительной, ядовитой, словно гадюки лесные, ни того, что замуж пошла по принуждению, да и, как с годами заподозрила Аверил, о том, что дочь от другого зачата тоже, и вскорости проклюнулись всходы первых сплетен, шепотков за спиной. И чем старше она становилась, тем громче звучали голоса.

Потом заболела мама.

Аверил превращалась из девочки в девушку, расцветала робко, степенно, и отчим – любовь не отца, но отчима заслужить она более не пыталась, – начал смотреть на неё иначе, злое презрение сменилось вдруг взглядом жадным, оценивающим. Заступал ей дорогу, за руки хватал да всё обнять норовил, прижать к возбуждённой мужской плоти. Под предлогом объятий щупал едва ли не в открытую, бывало, и с поцелуями лез. Поначалу Аверил не понимала причин внезапного этого внимания и от осознания лучше не стало.

И сияние, ненужное, бессмысленное, казалось проклятием.

Рассказывать про отчима Аверил не любила. Сразу замолкала, не желая повторять вслух того, что и в воспоминаниях вызывало отвращение, ненависть к отчиму и стыд за себя, за неловкость собственную, за неумение дать отпор. Герард тогда разговор не продолжал, не задавал вопросов, ответить на которые Аверил всяко не смогла бы – уж лучше умереть на месте, чем признаваться проклятому, – и только гладил её то по руке, то по плечу. О возможном выкупе больше не упоминал, и матушка Боро о том молчала тоже. Лишь, прищурившись, рассматривала Аверил пытливо, колюче, явно понять стараясь, что за блажь странная ударила в голову проклятого, почему именно Аверил обратилась причудливым капризом бессмертного?

Аверил стали лучше кормить, воду для умывания приносили тёплую, не холодную, как прежде, и даже деревянную лохань для мытья ставили каждый день. Появилось несколько ночных рубашек и красивое нижнее бельё, хотя Герард не настаивал, чтобы она надевала что-то ещё, кроме сорочки для сна. Аверил спешили услужить, лебезили осторожно, не забывая по примеру матушки поглядывать с любопытством. Девочки и расспрашивать не стеснялись, но Аверил никому, кроме Шерис, не говорила, что происходит – или чего не происходит – в спальне между ней и проклятым, а из нелюдей в борделе только суккуба и была.

О себе Герард не рассказывал, Аверил же старалась лишний раз не открывать рта без позволения. Шерис говорила, что у проклятого дела в столице Тарийи, что его, привлекательного молодого человека, часто видят при княжеском дворе, в обществе самого князя и его приближённых, а здесь Герард проездом и не иначе как силы тёмных богов, покровителей братства, привели его тем вечером в заведение матушки Боро.

Надо перетерпеть немного, выждать – не будет же проклятый ходить сюда вечно да только спать с Аверил в обнимку? Не думать ни о прошлом, ни о будущем и смотреть сугубо по обстоятельствам, как Шерис наставляла.

Могло быть и хуже.

Аверил терпела, выжидала. И сама едва замечала, как постепенно, вечер за вечером, привыкает к присутствию мужчины рядом. К теплу его тела, к объятиям, к непонятной этой манере запах её вдыхать. К голосу негромкому, к взгляду внимательному, вдумчивому, к глазам, что удивительным образом меняли оттенок, становясь то темнее, то светлее. Засыпала с ним быстрее, и ожидание неизбежного, боли и грубости тускнело день ото дня.

Так минула неделя.

И день-другой от следующей.

Вечер накануне прошёл за беседами, за расспросами о книгах, которые Аверил читала в храме – неужели проклятому это и впрямь интересно? Аверил сомневалась, но вслух о том не говорила, – и утро не должно было отличаться от прочих. В обычной утренней полудрёме, в сладкой неге пробуждения Аверил не сразу поняла, что изменилось.

Герард, как и прежде, прижимался со спины, однако руки его не обнимали, подобно всем прошедшим дням, но скользили легко по телу, касались живота, бёдер, открытых сбившейся за время сна сорочкой. Аверил застыла мгновенно, почувствовав дыхание на шее, а затем – осторожный поцелуй. Одна рука погладила бедро, опустилась ниже и когда Аверил дёрнулась протестующе, Герард лишь крепче прижал её к себе, вновь поцеловал в шею и прошептал на ухо:

– Тише, не бойся. Я не причиню тебе боли.

Вот уж в чём она точно сомневалась! В первый раз боль неизбежна, что бы там ни говорили мужчины, какие бы удовольствия ни обещали.

Надо перетерпеть, как она и хотела. Зажмуриться крепко-крепко, не шевелиться, не позволить сиянию, откликаясь на страх хозяйки, пробудиться, наполнить ладони. Не верила же она, в самом деле, что проклятый так и будет целомудрие её беречь?

Не верила. Вроде и очевидно, что иначе и быть не могло, да только всё равно душила горькая обида, что Герард решил грань эту незримую перейти.

– Твой запах становится сильнее с каждым днём… он и впрямь сводит с ума, заставляя желать тебя так, как я не желал никого и ничего за все десятилетия своей жизни… даже её …

Пальцы касались осторожно, неторопливо, рождая странный жар, и тело отвечало на бережные прикосновения эти совсем не так, как было с отчимом или когда парни в деревне под глумливые шуточки и хохот приятелей норовили прихватить пониже поясницы.

Тогда было противно. Мерзко до тошноты, до жгучих слёз, до дрожи в руках.

А сейчас всё иначе. И в первые мгновения, растерянно прислушиваясь к себе, Аверил не понимала, в чём же дело, что изменилось.

– Если бы ты знала, какая это мука – спать рядом с тобой и не трогать тебя… желать тебя и опасаться напугать… быть с тобой лишь ночью и уходить утром… проводить целый день Дирг знает где, смотреть на всех этих людей и нелюдей, совершенно мне не интересных, и думать только о тебе…

Дыхание щекотало кожу, губы касались то шеи, то плеча, срывающийся шёпот удивительным образом подливал масла в то неведомое пламя, что всё сильнее и сильнее разгоралось внутри, будило желания смутные, запретные. Чтобы не останавливался. Чтобы позволил ласку более уверенную, смелую… говорили же девочки, что порою с мужчиной может быть приятно. И в ощущениях, новых, волнующих, хотелось раствориться, растаять последним снегом по весне. Аверил погружалась в них, словно в речные воды, уходила с головой в тёмную глубину, задыхалась от нехватки воздуха, едва отмечая, как Герард приподнялся, навис над девушкой.

– Аверил.

Она поймала знакомый тяжёлый взгляд свинцово-серых, будто тучи грозовые, глаз. Выражение лица сумрачное, непонятное и обволакивающая Аверил жаркая нега отступила чуть.

– Герард?

Он выпрямился, отвёл руку, оставив томительное чувство разочарования, и аккуратно перевернул Аверил на спину. Склонился к самому её лицу, скользнул пальцами по шее, убирая пряди волос и ещё ниже спуская широкий ворот сорочки. Наверное, сейчас всё и произойдёт. И, возможно, будет не так уж и плохо, как казалось прежде.

Губы мимолётно коснулись её губ и сразу опустились на подбородок, затем на шею. Аверил замерла в ожидании, глядя в потолок. Ладонь Герарда провела вниз по телу, по складкам ткани, по обнажившимся участкам кожи, остановилась на бедре. Герард передвинулся, перенося вес своего тела, прижимая им девушку к перине, и Аверил всё же зажмурилась, сжалась, предчувствуя неизбежное.

И боль не заставила себя ждать.

Опалила тело огнём, не согревающим, волнующим приятно, что рождался от прикосновений Герарда, но жестоким, сжигающим всё на своём пути. Разлилась раскалённой лавой по венам, вынудила вздрогнуть, вскрикнуть, широко распахнуть глаза.

Потому что боль пришла не от вторжения в её тело, но от острых клыков, вонзившихся в шею.