Игры богов Нелита

Аннотация:

Иногда жизнь подкидывает сюрпризы. И вот ты — неудачник из неудачников — вдруг оказываешься перед выбором, который сделан за тебя.

Шутка ли, когда в твоих руках оказывается нечто, что способно спасти не просто кого-то, а самого Тёмного бога Далина! Верховного бога зла, отца всех бед, повелителя Первородного пламени и самого мрачного и страшного из всех богов.

И нужно ли его спасать или лучше отказаться? Ведь тогда мир избавится от зла! Тем более когда рядом та, ради которой и хочется сделать этот мир лучше.

# Приключения

# Романтика

# Роуд-стори

# Yang adalt 

-

Металлический звон резанул по ушам, заставив паренька охнуть. Рукоять больно дёрнула старую мозоль на влажной ладони и выскользнула из скрюченных растерянных пальцев. Нарел приготовился. Вжал голову в плечи и зажмурился. Он знал, что это конец.

За спиной раздались негромкие победные шаги, короткий смешок, а вслед за этим задница вспыхнула болью. Но даже эта боль не была сильна так, как жгучий стыд от того, что он опять облажался!

— Мужчины не плачут! — презрительно бросил Вастер и отвесил парню подзатыльник. — Даже неудачники!

— Сам ты… — зашипел Нарел, но не договорил.

Рослый сын местного трактирщика, самый старший из группы сдающих на меч, подловил момент и щёлкнул того по носу, из-за чего слёзы, которые Нарел пытался удержать, всё-таки брызнули по щекам.

Какой же стыд! Ещё и Вэри смотрит, а он разрыдался как девчонка! Прав Вас, такому неудачнику меча не видать!

Нарел не выдержал, со всей силы толкнул соперника так, что тот пошатнулся, и опрометью бросился прочь со сборного двора, где сегодня в последний раз провалил испытание.

Как бежал — не помнил. Мимо заборов, мельницы, хижины старого свихнувшегося колдуна и часовенки рогатого Белерана у загонов на опушке леса. Голыми пятками по грязи, камням и сучкам. Вот так, сильнее, чтобы в кровь! Чтобы больно было, и эти дурацкие слёзы уже вылились до конца, сколько их там есть! И когда бежишь на пределе, не слышно от чего задыхаешься. То ли ревёшь, то ли воешь. И только руками лицо закрываешь, чтобы не ободрало ветвями.

У дальнего оврага он остановился и долго пытался отдышаться, поэтому не сразу услышал знакомый девичий голосок, выкрикивающий его имя.

— Вэри?! — откликнулся Нарел.

Последняя, кого он хотел бы видеть сейчас — это дочка гончара. Русокосая подруга детства, которая с каждым годом становилась всё милее, отчего дружба со стороны Нара давно превратилась в неловкое, как дурной, ещё лысый птенец, чувство, так и норовившее вывалиться из гнезда раньше времени, чтобы раз и навсегда дружбу разбить. Но ей в лесу не место в своём праздничном платье, тем более что вечереет. Это Нарелу уже всё равно. Он народич конченый, можно смело вычёркивать его из списка мужчин и записывать в очередь к старому Хархеру — танцы посередь дороги в простыне плясать.

— Нарел? — запыхавшаяся девушка показалась среди деревьев. — Еле догнала тебя! Ты зачем убежал? Там уже вечерник собирают, дядька Рук целого быка зажарил в честь праздника!

— Да какой мне праздник?! — с отчаянием спросил Нарел. — Мне там не место, я — неудачник!

— Да получишь ты меч, Нар! — расстроенно всплеснула руками девушка и убрала со лба выбившуюся из косы прядь.

— Вэри, — чувствуя, что вот-вот опять слёзы подкатят, сказал он, — мне шестнадцать на прошлой неделе минуло. Всё уже, не будет больше испытаний. Мне теперь дорога на конюшню какую-нибудь — навоз выгребать до скончания дней! Нет у меня больше шансов.

— Да разве так важно-то, Нар?..

— Важно! — отрезал он, но потом смягчился, видя, что обидел девушку: — Важно, Вэри. Я не прошёл испытания, а теперь могу хоть целыми днями и ночами заниматься, но своего меча мне не дадут никогда. И в бой не пустят. Так и буду сидеть, как баба, пока Вастер с дружками в гарнизоне делом настоящим занимаются!

Вообще, Нарел хотел промолчать, горько усмехнуться и отправить подругу домой. Вон, Вастер тоже на неё смотрит, а уж он настоящий мужчина, заслуживает её. Но дурацкая детская привычка делиться с подругой чувствами искренне, без утайки, сама развязала язык, и теперь Нарел жалел, что дал ему волю.

Вэри смотрела на него с грустью и сочувствием — видела, как он занимался каждое утро, ещё до рассвета, чтобы не провалить испытание на меч. Но боги решили так.

— Вот Далин! — злобно ругнулся парень и пнул ком земли в овраг.

Тот сначала покатился по пригорку, но потом рассыпался и ко дну дошуршал отдельными катышками, оставив мелкое крошево выше.

— Нар, а что это там? — боязливо спросила Вэри, глядя вслед полетевшей земле, и подошла ближе, чтобы вцепиться рукой в его локоть.

Ей бы за других цепляться, а он всё равно защитить её не в состоянии! Самому пора платье надевать и сидеть с девками пряжу разбирать.

А на дне оврага было чем заинтересоваться. Труп лежал ничком, накрытый плащом с прорезями и капюшоном. Будто как бежал, так и рухнул. Одна нога согнулась в колене и торчала пяткой наверх, зацепившись за сухой сучок. Подойти было боязно, но любопытство пересилило. Нарел пошёл первым, осторожно ступая по скользкому склону оврага. Вэри за ним, зорко стреляя взглядом по округе.

— А он точно того? — спросила она, когда до тела оставалось всего несколько шагов.

— Того, — кивнул Нарел, — вон уже зверьё копошится, — указал он на принюхивавшуюся лису. Та злобно тявкнула, но потрусила прочь.

— Но кто это?

— Ты отойди, Вэри, я сейчас сам гляну, — произнёс Нарел и наклонился.

Судя по листьям, припорошившим беднягу, умер он не только что, но и специфического душка ещё не было, так что переворачивать не настолько боязно. Хотя Нарел всё равно вздрогнул всем телом, когда из-под капюшона показалась смуглая, даже несмотря на мертвенную бледность, кожа.

— Демон?! — воскликнула Вэри и отскочила.

Нарел и сам бы сделал то же самое, но при ней было стыдно, и он для храбрости ткнул того ногой в плечо, ненароком заставив смуглокожую лысую голову показать из-под сползшего капюшона заострённые уши и татуировки на черепе.

— Мёртвый, не бойся. Гляди, богатый. Сапоги новые.

— Надо старосте сказать, — озабоченно произнесла девушка и подошла на шажочек поближе. — А что у него на шее?

Нарел опять склонился и аккуратно подцепил пальцем верёвку, на которой был подвешен небольшой, но очень крепкий на вид мешочек, даже скорее кошелёк.

— Гонец? — предположил парень.

— А у демонов есть гонцы? — удивилась Вэри.

— А чего им не быть-то? Им же тоже нужно как-то свои дела демонские обстряпывать.

На самом деле Нарелу очень хотелось убраться подальше и больше никогда не видеть смуглого безбородого лица с нечеловеческими острыми высокими скулами. Но столько позора за раз он просто не мог вытерпеть, поэтому с пренебрежительным видом потянул завязки кошелька:

— Ну, давай поглядим, что такого ценного он тащил.

— Нарел, не нужно!.. — воскликнула Вэри, но не успела — друг уже полез внутрь.

В мешке лежала всего одна небольшая коробочка со странными, незнакомыми чёрно-красными узорами на белом. Цвета Далина, на цвете его самого страшного Демона — Миррита. Тьма, пламя и слепая смерть.

Гладкая и по-своему красивая коробочка легла в ладонь, и если раньше ещё можно было уйти, то теперь Нарел понял, что они наткнулись на что-то по-настоящему страшное.

— Что это? — дрожащим голосом произнесла Вэри, заглядывая ему через плечо.

— Не знаю, — уже другим голосом ответил Нарел, решительно вдохнул и сказал: — Нужно идти к старосте. Всё ему рассказать. Или к Хархеру, если он не на сборном. К нему ближе. Он пусть и пропил мозги все, но только он разбирается во всяких этих демонских штуках.

Вэри кивнула и отошла, показывая, что совсем не против уйти поскорее. Чуть помешкав, Нарел с отвращением снял с головы демона кошелёк и положил коробочку внутрь, а затем повесил груз себе.

— Идём, — произнёс он, и они полезли из оврага назад.

-

Часовня Белерана маячила у опушки, уже накрытая сумерками, поэтому лампадка была видна издалека. Ребята миновали её и шагнули на пыльную дорогу к деревне. Сборный двор как раз в конце, если б не избы да спускающаяся вниз к реке долина, на которой стояла деревня, полыхающий праздничный костёр отсюда бы видать было, а так только по запаху и можно было угадать, что народичи вечерник общий собрали да веселятся вовсю.

Нарел вздохнул. Сейчас пройдут хижину безумного старика Хархера, и останется всего ничего, чтобы вновь встретиться с насмешливыми глазами Вастера. Да, пожалуй, Нарел всё же предпочёл бы компанию трупа, чем находиться рядом с этим гадом. Но, видать, боги  прислушались, и не успели друзья подойти к хижине старика, который, по идее, тоже должен был на сборном выпивать в такой-то день, как дверь распахнулась, и безумный колдун выбежал на дорогу в одном исподнем:

— Вы несёте шкатулку Тёмного бога! — с вытаращенными глазами заорал старик, встав посреди дороги враскоряку, будто собирался ловить ребят, как поросей в загоне. — Вы несёте шкатулку Далина!!!

Нарел с Вэри как шли, так и стали на месте, обомлев и лишь неосознанно схватив друг друга за руки.

— Заходите! — махнул Хархер в сторону дома, тоном давая понять, что спорить бессмысленно.

Пришлось последовать за ним в вонючую захламленную хижину. Ребята застыли посреди небольшой комнатки, а Хархер, прихрамывая и сопя, будто вместо носа у него комок хлюпающей грязи, сел на единственный табурет, дёрнул бедром, громко пустив ветры, и уставился на гостей:

— Не ходите к старосте! То, что у тебя на шее, мальчик, должно быть доставлено хозяину!

Хархер не выдержал, от волнения опять подскочил, подошёл и схватил паренька за руки:

— Это спасёт Тёмного бога, малец! Вы должны отдать это Далину! Не медлите, отправляйтесь в путь сейчас же!

— Да куда?! — не выдержал Нарел и выдернул руки из ослабшей хватки разволновавшегося деда.

— Отправляйтесь в заброшенный храм на западе! Я дам карту! Идите как можно скорее!

— А почему мы-то?! — голос дал петуха, и Нарел прокашлялся, почувствовав, как щёки налились краской.

— Потому что боги поручили это вам! Если бы мне — я бы её нашёл, а не вы!

— А как же гонец? — спросила Вэри, но старик крикнул так, что аж слюни брызнули:

— К Демонам этого демона! Плюньте на него! От этой шкатулки зависит судьба мира! Я вижу, вижу!.. — Хархер замер, закатив глаза. — Вижу! Это спасение для Тёмного бога! Отправляйтесь!

— Да куда?! — опять повторил Нарел и ткнул пальцем в сторону подруги: — Вэри в платье, я в рубахе и босой, мы ж помёрзнем в лесу! И звери дикие!

— Бог выбрал тебя, мальчишка! — рявкнул колдун, ткнув того пальцем в грудь. — С богами не спорят! — старик выдохнул, и голос стал спокойнее. Даже почти на нормального народича походить стал. — А одежду с котелком я вам дам, мне-то уже ни к чему… Идите, вон, в углу мешок походный. Забирайте и отправляйтесь.

— На ночь глядя?! — возмутился Нарел, но строгий взгляд колдуна заставил заткнуться.

— Если бы мне выпал этот жребий, — с надрывной гордостью произнёс Хархер и стукнул себя кулаком в грудь, — я бы голый пошёл!

Нарел не стал говорить, что для Хархера это и не удивительно, но старик, пусть и частично лишённый дара, до сих пор отлично читал мысли, поэтому пригрозил пареньку ещё раз, чтобы тот божественную волю соблюдал.

— А как же ма..? — раздался голосок Вэри, и по интонации Нарел понял, что сейчас она перепугана сильнее, чем в овраге.

— Чья? — бестактно булькнул колдун. — Ты ж с батькой живёшь!

— Нарела матушка… Она же переживать будет…

— Им я сам всё расскажу. Парень уже взрослый, с-под мамкиной юбки уже пора выбираться! Так что собирайтесь и топайте — боги не любят ждать!

Нарел вытер с лица излишки красноречивости Хархера и пошёл за мешком. Матушка, конечно, переживать будет, но сама она богов чтит, так что, если представить себе её реакцию… Парень провёл рукой по зачесавшемуся затылку и признал, что идти действительно нужно.

Карта оказалась обрывком пергамента с надорванными краями и расчёрканными карандашом обозначениями. Пока Вэри переодевалась в штаны, что выдал ей колдун, сам хозяин дома тыкал пальцем в неясные обозначения, объясняя, как добраться до храма Далина и что конкретно делать в нём потом.

Выходило, что даже если сегодня выйти, то и за день дотопать не получится. И чего не построить храм поближе-то? А хотя да, такой храм лучше пусть где-нибудь на отшибе будет. Благо хоть заброшенный! Ещё и с далинопоклонниками встречаться не хотелось. Самого Далина достаточно выше крыши!

В заключение Хархер выдал им на двоих скромный котелок с вмятиной на боку и мешок крупы. Глядя на червивые объедки, усеявшие стол, Нарел боялся, что от крупы там мало что осталось, но спорить с колдуном не стал. Лишь бы тот уже отстал, а то разразится ещё какими-нибудь откровениями — утирайся потом!

За дверь они вышли сами, но отделаться от ощущения пинка под зад было сложно. Нарел с сомнением глянул в сторону деревни, но Хархер появился на пороге и зорко следил за ребятами, пока те не скрылись за поворотом дороги.

«Ну, мама хотела, чтобы я был взрослым, — вздохнул Нарел, вспоминая утреннее напутствие матушки, которая всегда старалась быть чуть более резкой, чтобы сыновья не разнеживались. — Вот и придётся сделать вид ненадолго»…

Вообще, даже хорошо оттянуть встречу с Вастером и старшими братьями, которые шутками или сочувствием обязательно напомнят ему, что теперь меча ему не видать. Мама-то поворчит-поворчит, а примет. Но даже ей в глаза после сегодняшнего смотреть боязно. Впрочем, теперь Нарелу бояться не стыдно, всё равно настоящим мужчиной он не станет никогда.

-

Первое время ребята шли молча, пытаясь осознать, что вообще произошло. Вроде всё шло по накатанной, и тут: «бух», «бах»! Иди незнамо куда, неси незнамо что. И не куда-нибудь, а в храм Тёмного бога, имя которого было сродни проклятью! Впрочем, ругались тоже им, и довольно часто, но теперь привычное ругательство застревало в горле, внезапно обретя новый и ощутимый смысл.

И почему не Белерана того же, что за скот отвечает? Или хотя бы Архиката? У того пусть тоже огонь, но хоть не Первородное пламя! Угораздило же подцепить именно имущество Далина!

— Дурацкий день! — выругался Нарел, в очередной раз подвернув ногу в неудобном колдунском сапоге. Впрочем, в них шлось всё же приятнее, чем босиком. Ступни ещё саднили после бега, и новые камешки на дороге стали бы просто пыткой.

Вэри помалкивала, то почти пуская слезу, то улыбаясь. Нарел понял уже, что у девиц бывает такое, и лучше в подобные моменты потише себя вести, пока само не пройдёт. Батька как-то учил его, что если баба плачет, то её надо сжать и держать, пока не навоется вволю, да Нарел пока так и не понял, как различить, когда правильно это, а когда можно и огретым с избы убежать.

В лесу, через который пролегала дорога, уже стемнело. Луна взошла над ветвями, превращая обычную жёлтую дорожную пыль в серебрящуюся реку. Повезло хоть с полнолунием, так бы вообще ни зги не видно было, пришлось бы на ощупь тащиться.

Когда ребята миновали лесок и вышли к перекрёстку с трактом на город Арханин, стало ясно, что далеко они не уйдут. Шутка ли? Днём они вдвое быстрее могли сюда добежать, а ведь теперь им предстояло идти по тракту всего ничего, а затем сворачивать на тропу меж полей, а там всего одна деревушка крохотная и всё — лес. Хотя Хархер уверял, что тропа имеется, да только вот ходил он по ней, небось, последний раз ещё когда Нарела и на свете не было, так что чего там от той тропы осталось — неизвестно.

Тракт был натоптанный, колеи глубокие. Такие, что кое-где проще было по обочине обойти. Что здесь осенью будет, когда самые дожди начнутся, страшно и представить! Правда, король Марэус грозился вскоре и за эти дороги взяться, да пока что только местные своими силами что могли, то и делали.

— Говорят, что на юге есть дорога через всё королевство! Из Амероля в Нэвэрет. От берега до берега, представляешь? — негромко, но с воодушевлением сказала Вэри. — И вся мощёная! Это ж сколько камня ушло? Говорят, что её лет сто строили!

— Вот и нашу построят через сто лет, — недовольно буркнул Нарел и потянулся застегнуть пуговицы огромной провонявшей куртки.

Вэри и сама сейчас выглядела нелепо. Если б не коса, перекинутая через плечо, Нарел бы её за парня принял. Если бы первый раз встретил. Но её он знал с детства, и сейчас, даже так, она для него была самой хорошенькой. В длинной рубахе бурого цвета, вытянутых на коленках штанах, которые пришлось подвязать верёвкой, чтобы не спадали, и кое-где меховой курточке ­— куда моль не добралась — которую она пока несла на плечах, не продевая руки в рукава. Ночью пригодится, уж точно! Вон, уже туман подниматься начинает.

Поворот на тропу они бы пропустили, если бы не поле, раскинувшееся по правую сторону дороги до самой Кручени — невысокой горы, отделявшей населённую область от владений Ситорга — лесного бога. Что делает храм Далина среди лесов, спрашивать было неуместно. Где ещё его строить-то? Какой народич захочет жить рядом с такой-то штукой? Впрочем, говорят, что в больших городах его статуи стоят в храмах наравне с остальными богами. Видимо, чтобы Тёмный бог не обижался и не приходил мстить горожанам, которые светлую богиню Феррию — его противоположность — почтили, а его забыли.

По тропе пробирались ещё полчаса, дошли до края поля и уткнулись в узкий ручей.

— Нет уж, хватит! — не выдержал Нарел. — Это пускай Хархер голышом бежит через лес! А я дальше, пока солнце не встанет, и шагу не сделаю! Ничего с этим Далином за ночь не сделается! А в лесу зверья достаточно, ещё напоремся на кого, а у меня ни меча, ни даже палки!

Вэри возражать не решилась — принялась оглядываться, подыскивая, где бы устроиться на ночлег. Спать легли голодными. Не то чтобы они костёр не могли развести, но было как-то боязно вблизи от дороги к себе внимание привлекать. Всё же они вдвоём, а Вэри — девица, на таких охотников много сыщется.

Старик Хархер хоть и был сумасшедшим, но в походах смыслил. Из мешка, что тащил Нарел, ребята достали тонкое, но плотное одеяло, и, судя по тому, насколько оно было чистым по сравнению с остальным, оно оказалось заговорённое. Да, за такую ценность можно было бы и пару овец купить! И уж лучше никому её не показывать.

Они улеглись на бережку, поплотнее натянув капюшоны и завернувшись в одеяло, чтобы, не дай боги, какая дрянь не забралась, и затихли. Вэри лишь пару раз вздохнула — один грустно, а второй вроде бы счастливо — и тихонько уснула. А Нарел ещё часа два лежал, дыша ей в затылок. Вроде как страшное дело им выпало. Да и день был ужасный! Можно сказать, жизнь кончена без меча-то…

Только вот он всё равно не мог сдержать улыбку, прижимая посапывающую девушку к груди.

-

Проснулся Нарел от негромкого фырканья неподалёку. Потянулся, повернулся и увидел Вэри, склонившуюся к реке. Девушка, засучив рукава, плескала себе в лицо, сгоняя сон. В утренних лучах тоненькие волоски, выбивающиеся из косы почти как усики в колоске пшеницы, казались сияющими лучиками солнца. Ворот рубахи был расстёгнут и приспущен.

Нарел нахмурился, встал и подошёл к подруге.

— Кто тебя так? Опять он? — грозно спросил парень, указывая на подживающий синяк на бледной спине.

Вэри не ответила, натянула ворот повыше и отошла. Нарел лишь сжал кулаки и выпустил воздух через зубы с шипением.

Хотелось есть, но времени на разведение костра и приготовление каши не было — и так заспались уже. Солнце перестало быть оранжевым и всё выше поднималось над полем за спиной. «Боги ждать не любят». И если Алета, к примеру, ещё бы поняла, наверное, то уж чего ждать от Тёмного бога — неизвестно. А проверять как-то боязно. Спросонок кошель казался тяжелее, и вчерашняя бравада куда-то подевалась. Теперь ребята не сговариваясь решили поспешить.

Разулись, кое-как перебрались на ту сторону реки и пошли дальше.

В деревеньке, притаившейся на границе с лесом, жила бабка Сэйни, что раньше захаживала в гости к Нареловой матушке, когда ещё были силы к родственникам, что жили на соседней улице, заезжать, и ребята решили заскочить к ней, чтобы хоть немного передохнуть от полуденного солнца. Да и есть хотелось очень. Очень-очень! Бабка была пусть и чужая, но добродушная, может, подкинет чего получше червивой крупы?

Та встретила их на пороге и сначала принялась гнать, как проходимцев, но потом признала «внучка» и пустила в гости.

— Это ж куда вы вдвоём-то отправились, а? Кто ж вас надоумил-то? — прошамкала она, доставая миску с творогом.

— Хархер велел.

— Этот старый бздун?! И вы послушались?! Вертайтесь назад и передайте, чтобы пил меньше! — бабка даже спину выпрямила, так руки в боки уставила.

— Но он же колдун, — робко возразила Вэри. — Он волю богов чтит.

— Так богов же! А от Далина одни беды только! Зачем ему помогать?! Сгинул бы, так и жить всем легче стало бы! — старуха покачала головой и начала увещевать «внучка»: — Идите домой! Со дня на день жатва начнётся, батьке с мамкой помощь нужна будет. А там, глядишь, и морозы ударят, а вы приключений себе ищете!

Нарел посмотрел на Сэйни, потом перевёл взгляд на Вэри, а затем на кошелёк, висящий на шее. Перед глазами встало лицо демона. Вот до чего довела его эта ноша! До смерти в овраге! Хотел ли Нарел такой судьбы для себя? А для Вэри? Для Вэри точно нет. Уже решился было предложить ей вернуться, пока далеко не ушли, но потом вспомнил синяк у неё на спине. Почему-то Нарел был уверен, что он там не один. Нет, лучше уж так, с ним. Пусть он и не мужчина — так, сопля гнойная, но и без меча, если что, руки кому переломал бы с наслаждением!

— Нет, Сэйни, не пойдём, — подумав, ответил он и поймал краем взгляда облегчённую улыбку на лице подруги. — Надо доставить шкатулку. Боги нам поручили это дело. Вряд ли они простят нам, если мы выкинем эту штуку в канаву.

— Ну, как знаете! — швырнула бабка на стол полотенце, которым вытирала руки. — Ешьте давайте тогда! Дальше жилья нету, — и она отвернулась, ругаясь себе под нос: — Несёт их невесть куда! За-ради чего ж только?! За-ради Далина клятого! Другие им врагов хают, а эти помогать решили! Спасители! — обернулась и велела ещё раз: — Ешьте давайте, а я пока схожу к соседке, пирожков вам принесу. Чуяла, что вчера нажарила, вот пусть и делится — я ей на прошлой неделе корову доить помогала. «Спина! Спина!»… А сама младше меня на шесть лет!

Старуха вышла, хлопнув дверью, а ребята молча доедали творог. И какие-то неуютные мысли роились в их головах.

-

Бабка Сэйни, сверх пирожков, дала им ещё яблок и одну на двоих слойку с вишнёвым вареньем — невиданное лакомство! Всё же соскучилась старушка, родственники к ней ходили, да жизнь у каждой семьи своя, вот она и радовалась детям, как своим.

Дальше дорога вела в лес. Тропа, на которую ступили ребята, осенённые знаком Алеты, мелькнула среди изгороди, поворачивая в кусты, а за ними стала ỳже вдвое. Нарел бросил последний взгляд на машущую им старушку, вздохнул и пошёл первым.

Несмотря на то, что шкатулка Тёмного бога была нетяжёлой, кошель оттягивал шею. Казалось, что это как хомут, который вешают старому мерину, когда приходит время пахоты. Но надо тащить.

Вообще, владения Ситорга не имели какой-то чёткой границы. Да и не могло их быть — границ-то. Это же лесной бог, у него в любой клумбе городской его же подданные. Только вот спустя пару часов ходьбы Нарел вдруг всем сердцем ощутил, что уже не в народическом они мире, тут уже лесное царство, а они — лишь гости. Стало как-то не по себе, и если бы не узенькая, но всё ещё виднеющаяся тропка, возможно, Нарел бы даже запаниковал.

— Нар?

— А?

— Гляди, что я нашла! — с улыбкой сказала Вэри.

Парень с недоумением принял у неё из рук длинную увесистую палку. Для посоха коротковата, но в руке лежит удобно, даже почти привычно — прямо по мозолям. Гарды только не хватает сверху, где на костяшке большого пальца свежая ссадина. Вроде даже обидно, но девушка смотрела на него с таким предвкушающим ожиданием, что Нарел просто не мог не поблагодарить. Лицо Вэри просияло, и она вприпрыжку побежала вперёд.

И, конечно, через несколько шагов споткнулась, упала на колени и упёрлась руками в землю.

— Вэрька, ушиблась? — подскочил Нарел, чтобы помочь ей подняться.

— Ничего! — беззаботно ответила она и улыбнулась. — Что я, не падала никогда? Зато теперь знаю, что встать поможешь.

— А раньше что, не знала? — обиделся Нарел, но не сильно. Тёплая ладошка всё ещё лежала в его руке.

— Конечно, знала. А теперь ещё и чувствую, — Вэри улыбнулась ещё светлее и сделала шаг вперёд.

И этот шаг оказался последним.

— Вэри!!! — заорал Нарел, глядя в тёмный провал, где исчезла девушка.

Хотел было прыгнуть за ней, но тут же подумал, что если она там лежит, а он прыгнет сверху, то может и убить! Лишь бы не волчья яма, лишь бы не волчья яма! Далин дери!!!

— Нар? — раздалось снизу.

— Вэри?!!

— Нар, я ничего не вижу! — голос раздавался глухо, будто до дна было три человечьих роста как минимум!

— Вэри, ты цела?!

— Не знаю, вроде бы, — в голосе сквозила неуверенность, но боли не было. — Тут что-то мягкое. Ты меня вытащишь?

— Конечно, вытащу! — ни секунды не сомневаясь, проговорил Нарел. — Ты меня видишь?

— Вижу. Но я как в колодце. Нар!!! А если тут змеи?!! — паника подруги придала Нарелу сообразительности, и тот стащил мешок в надежде, что найдёт верёвку.

Она среди запасов Хархера нашлась, но вряд ли была длиннее пяти локтей.

Вообще непонятно, для чего она? Нарел свесил её на пробу, но Вэри даже конец разглядеть не смогла, где он там болтается. Зато рассказывала другу, что видит внутри, чтобы хоть как-то не удариться в панику окончательно. Выходило, что это, и правда, какой-то колодец. Причём, намного глубже, чем даже почудилось сначала! Если схватиться за верёвку, то можно вылезти, упираясь в стенки, только вот длины не хватало, а без неё никак! Делу не помог и шнур, вытянутый из горловины походного мешка, связанный с верёвкой. Даже палка, к концу которой парень привязал это всё, вопрос не решила.

Подумав всего секунду, Нарел принялся раздеваться. Стянул рубаху, подёргал рукава, но вроде матушка только шов укрепляла, а сама ткань была льняная, прочная. С рубахой тоже не хватило, поэтому Нарел стянул штаны и привязал к рубахе и их. Глаза более-менее привыкли, и он уже видел стоящую на дне Вэри. Та тянула, тянула руки к верёвке, но не хватало совсем чуть-чуть! Парень свесился почти до пояса, упёршись в противоположный край дыры рукой. На Вэри посыпался сор, и она закрыла лицо руками, пытаясь проморгаться.

— Вэр, попробуй допрыгнуть!

Она попробовала раз десять перед тем, как обессиленно сказать:

— Не могу, Нар. Не дотянусь. Чуть-чуть не хватает!

Нарел с отчаянием выпрямился и начал оглядываться. Чуть-чуть. Чуть-чуть… Кошелёк с имуществом Тёмного бога свесился набок, и Нарел замер. Той длины пол-локтя всего, но именно столько и не хватает! Но ведь это…

Он зажмурил глаза, стараясь выкинуть даже намёк на мысль о Далине. Это просто кошелёк на верёвке. Хороший, крепкий, как раз то, что нужно. А призывать никого, даже в мыслях, не стоит. Не сейчас точно!

Он снял кошелёк, привязал к рукаву рубашки и свесил, держа конец палки на вытянутой руке.

— Поймала!!! — воскликнула девушка, и Нарелу почудились слёзы в её голосе. Неужели она отчаялась и не верила, что он её вытащит?! Да если нужно, он сам туда свалится, чтобы она ему на голову встала и долезла!

Тянул он медленно, плавно, больше всего боясь, что лопнут рукава рубашки, но мама его была неплохой ткачихой и портняжничать тоже умела. Не подвела. Ни мама, ни рубашка. Ни даже мешочек с Далиновым имуществом не подвёл. Интересно, если Далин узнает, что его вещь спасла не только его, но и жизнь простой смертной, что он сделает? И не решит ли исправить ситуацию?

Хотя это неправильно. Не «если». «Когда». Когда Далин узнает.

Вот на этой мысли, когда Вэри была уже почти у самого края, когда Нарел уже готов был перехватить руку подруги, вся их удача и кончилась. Рубаха выдержала. А вот шнурок демонского кошеля — нет. Хороший, дорогой, наверное, и скользкий. Сколько сил потребовалось бы, чтобы порвать его? Такой разве что лошадьми можно было бы. Но вот соскользнуть с рукава ему вообще ничего не стоило.

Вэри раскорячилась покруче дядьки Хархера, упёрлась в стенки, съехала по ним пару локтей вниз с жутким всхлипом, но дальше не упала. Нарел, не думая ни о чём, спрыгнул ногами вниз, упёрся в каменные края локтями и вытянул ногу:

— Хватайся!

— Не могу!

Нарел скосил глаза вниз, сместил пятку ближе к стенке, где лежала рука подруги, чтобы та могла дотянуться. От рывка он чуть было сам не свалился, но помнил, что не имеет права подвести Вэри. Сам-то пускай потом свалится, а вот с ней шанса на ошибку просто нет!

Когда они выкарабкались, лежали ещё четверть часа, плача, смеясь и пытаясь отдышаться. Густые ветви деревьев наверху колыхались от лёгкого ветерка, на одной ругалась какая-то птица, пара листьев медленно закружилась вниз.

— Осень скоро, — произнёс Нарел.

— Что, холодно? — спросила Вэри.

— Что?

Парень повернул голову к лежащей рядом девушке, поймал её смеющийся взгляд и вдруг резко подскочил. Вэри попыталась отвернуться от подпрыгнувшего мужицкого добра, но смех сдержать не смогла, и Нарел принялся судорожно отвязывать штаны.

— Нар?

— Чего?

— Спасибо, что спас меня.

— Да чего ты, из ума выжила, что ли? — путаясь в штанинах, нервно произнёс он. — Как бы я тебя бросил-то? Мы ж с детства друг за дружку, я бы лучше сам туда свалился вместо тебя!

— А как бы я тебя вытягивала? У меня бы ума не хватило на палку повязать всё.

— Да как это? Вэри, ты — самая умная из всех девиц в деревне, ты что?! Ты бы подумала и ветку бы подлиннее притащила, а не то что я! Дурак, чуть было не уронил тебя! Треклятый кошель!

И тут Нарел замер, похолодев:

— Вэри… А кошель-то где?

Поворачивался к подруге медленно, будто Тёмный бог уже стоял за его спиной, чтобы обрушить кулак на голову неудачника, уронившего его спасение в колодец.

— Он у меня на локте повис, — радостно ответила девушка, — я же его вокруг руки обмотала, когда ты меня подтянуть смог. Вот он! — И она подняла кошелёк, лежавший рядом. — Видать, не хочет Далин-то без спасения своего оставаться!

Как-то раз Нарел сидел с подругой у речки. Они вдвоём умыкнули пару кислых яблок из соседского сада. Сидели на бережку, болтали ногами и разговаривали. Было удивительно хорошо. Только вот перед этим Вэри молоко не пила, а Нарел пил. Она рассказывала ему, как мечтает как-нибудь съездить в Арханин — северный прибрежный город, откуда привозили столько диковин заезжие купцы. И он слушал. Усердно, старательно, мучительно долго, пока наконец её не позвал отец. Нарел даже не помнил, как оказался в кустах, но даже тогда облегчение не было настолько полным, какое затопило его сейчас.

Он ляпнулся на землю, глядя на кошель, и засмеялся:

— Кажется, спасение Тёмного бога только что спасло нас по очереди! Тебя от колодца, а меня от смерти со страху!

Вэри засмеялась, и они, наконец, начали собираться в путь дальше.

Колодец оказался не единственным напоминанием, что когда-то здесь жили народичи. Чуть дальше по тропе ребята наткнулись на развалины старой крепости. Её и опознать-то было почти нельзя, если не приглядываться — камни и камни. Вокруг пригорки и овраги, поди разбери, что тут просто холмик, а что — старая каменная кладка под слоем веток и листвы. Под ноги теперь внимательно смотрели оба. Не хватало второй раз за день такие приключения пережить!

Нарелу неприятно было видеть, как сквозь рукава колдунской рубахи проступают пятнышки крови из царапин на локтях Вэри. Но девушка привычно махнула рукой и даже не обращала внимания на такие мелочи. «Это я, я должен к ранам так относиться, а не Вэри!» — думал он, искоса глядя на девушку, которая почему-то выглядела счастливой.

-

Тропа петляла между развалин, и дорогу видно было лишь до поворота. Хорошо, что Нарел, хоть и погружённый в собственные мысли, всё же прислушивался, поэтому возню неподалёку заметил. Замер, ухватив подругу за руку, насторожился и привычным движением сжал палку. Гарды не хватает! Эх, не хватает!

Из-за каменной глыбы появилась задница. И, возможно, Нарел был бы рад увидеть народическую, но задница имела тоненький мельтешащий хвостик с кисточкой на конце. Копытца взрывали землю, выдвигая задницу всё больше, а Нарел бледнел.

— Вэри, — шёпотом проговорил он, — там пригорок справа, беги что есть мочи туда и лезь на дерево!

Перепуганная девица отчаянно замотала головой, и Нарел дёрнул её за руку:

— Беги! Сейчас же!

Он с облегчением перехватил палку, видя, как подруга припустила, куда он ей велел, а вот хряк тут же всполошился и возмущённо взвизгнул, показав наконец жёлтые клыки за влажным, как маслёнок, пятаком. Главное, от Вэри его отвлечь, а сам он уж придумает, как спастись! Жаль, деревья сплошь высокие, одни стволы!

Иногда везло — кабаны, пусть и вздорные звери, но порой нападать не спешили, особенно если их не пугать и не ступать на их тропы. Но, глядя в оскорблённое рыло, Нарел понял, что на тропу он ой как ступил. Тут-то звериное царство, территория чужая!

Уносить ноги было поздно, кабан разбежался и чуть было не протаранил парня. Тот успел в последний момент отскочить, как учился на тренировках с мечом, и по привычке ударил палкой кабана по хребту. Затрещало, да только не кабанья спина, а палка, переломившаяся напополам.

«А вот теперь… БЕГИ!» — будто чужой голос раздался в замершем сознании вытаращившего глаза Нарела, и он, будто и не он сам, как-то слишком медленно, словно время стало вязким как слюни после сладкого, развернулся и дёрнул в сторону. Пробежал шагов двадцать, услышал сзади разъярённое визжание и топот копыт, рванулся в сторону, помня, что нужно петлять и…

Крик Вэри отвлёк кабана на секунду, когда Нарел подвернул ногу в дурацком слишком большом для него сапоге и растянулся на земле. Перекатился и увидел, как хряк уже возвращается по широкой дуге. Бежал бы медленнее, шансов у Нарела просто не оказалось бы, а так — далеко его унесло, хорошо!

— Нар!!! Там скелет рядом!!! — откуда-то сверху крикнула Вэри, и парень подскочил.

И действительно, почти под ним лежал старый человеческий скелет в проржавевшей кольчуге и лёгком шлеме. Как она его увидела-то только в прелой листве? Хотя сверху, наверное, виднее. Но времени на размышления не было, кабан уже возвращался, и Нарел ухватил длинную бедренную кость, вдохнул и, резко отпрыгивая, со всей дури жахнул кабана по черепу.

Кость ожидаемо раскололась, а кабану хоть бы хны! Нарел понял, что шансов у него нет, он не успеет добежать до Вэри, а кабан зол уже настолько, что так просто не отступится.

— Нар!!! — заорала Вэри. — Да не кость же!!! Там меч лежит рядом!!!

Оставалась всего секунда, и Нарел сам не понял, как за это время чудом увидел блеснувшую стальную рукоять и одним махом успел схватить её, чтобы в следующее мгновение, чисто на инстинктах, не разгибаясь вогнать клинок в грудь хряку по самую гарду.

Его отбросило, туша навалилась сверху, но, хвала богам, всё же больше сбоку, а то раздавила бы насмерть. Кабан не шевелился. На рукав текло тёпленьким, и Нарел подумал, что хочет, чтобы это была кровь, а не кабанья моча.

— Живой??? — раздался озабоченный голос Вэри рядом.

— Убил! — с искренней гордостью ответил Нарел.

— Да не кабан! Ты! — крикнула Вэри, помогая другу сбросить тушу.

Они кое-как поднялись, и вдруг Вэри замерла, а в следующую секунду бросилась на парня и повисла у него на шее, рыдая.

— Эй, ты чего, Вэри? — обескураженно спросил он. — Я же в крови весь, измажешься.

— И пусть! — всхлипнула девушка, прижавшись ещё плотнее.

Нарел не удержался и обнял её, правда, не настолько крепко, чтобы не потревожить спину подруги.

— Ну, не надо! — тихо сказал он. — Не нужно, Вэри, уже кончилось всё! А знаешь что?

— Что? — хлюпнула она носом от его шеи.

— А вон дядька Рук вчера быка для всех запёк на вечерник. А у нас целый кабан! И только нам двоим, представляешь? Нам такая туша здоровая! Мы ж его есть будем, а всё равно всего не сожрём, представляешь? Ты когда-нибудь столько мяса за раз ела? Я вот нет!

Девушка рассмеялась и нехотя отодвинулась. Заглянула ему в лицо, моргнула медленно сощурившимися, полными света глазами и отошла.

-

Кабан шкворчал так зазывно, что сил терпеть просто не было. Нарел отрезал мечом тонкие куски мяса по очереди то Вэри, то себе, поэтому, когда полянку, где они устроились на ночлег, накрыл туман, они были уже сыты и сонны.

— Вэри.

— А?

— А что мы тут делаем? — спросил Нарел, с лицом, обращённым к костру, но смотрящим куда-то в иную реальность по ту сторону глаз.

— Мы? Мы идём спасать Тёмного бога.

— А зачем, Вэр? Его-то зачем?

— Но ведь как иначе-то? — ответила она. — Дядька Хархер сказал, что мы должны.

— Хархер уже давно все мозги пропил! — встряхнувшись проговорил парень. — А мы-то с тобой чего? Мы ж уже взрослые, тебе тоже шестнадцать через месяц! А я пошёл, ещё и тебя с собой потащил, дурень! Куда мы разум подевали?

— Нет, Нар, — упрямо помотала головой Вэри, — дядька Хархер — колдун. Пусть из ума выжил, и с глушёным даром, но волю богов чтит и точно знает, как у них там всё делается. Поэтому и староста его слушает.

— Да староста сам уже!.. — вздохнул Нарел и потеребил верёвку, на которой висел кошель с самым ценным и самым страшным, что он когда-либо держал в руках. — Почему мы-то? Почему магам в Орден было его не отдать?

— Но ведь Хархер и сказал, что это — наш жребий. Если это… — она сглотнула, указав на кошелёк, — если от этого зависит жизнь… Бога. То мы обязаны…

— Но ведь не просто бога? Вэри, мы с тобой сбежали из дома, бросили родных, бросили всё, без гроша в кармане сидим посреди леса! Ради чего? Ради того, чтобы спасти бога зла! Ведь из-за него в мире и есть… — Нарел зашипел, с силой сжав рукоять меча. — Из-за него в мире есть такие, как твой отец!

Вэри опустила взгляд и вновь поправила воротник рубашки, натягивая повыше:

— Нар, но я ведь сама виновата, не стоит…

— Да в чём виновата?! — крикнул парень, подскочив на ноги. — В том, что какой-нибудь кувшин разбила?! А ещё в чём?! Что ходишь громко?! Или в том, что ты просто родилась?! Твой отец — мерзавец! И из-за Далина такие гады в мире есть! И ты хочешь, чтобы мы шли спасать того, кто всеми силами портит народичам жизнь?!

— Да при чём тут папа?! — воскликнула разозлённая девушка. — Ты сам, что ли, от старших никогда не получал?

— Уж получал! — огрызнулся Нарел. — Но я — мужчина!

Сказал и осёкся. Только-только выглядел почти взрослым, и тут лицо опять сморщилось, становясь гримасой слабого мальчишки. Он с сомнением взглянул на зажатый в руках меч. Простенький, старый, без ножен, но стальной и до сих пор острый. Достоин ли он его? Меч-то есть, а вот права его носить он ещё не заслужил.

Вэри, будто прочитав его мысли, встала и положила ему ладони на лицо:

— Нарел, ты спас меня сегодня. Дважды! Кто, как не ты, достоин меча? А парни наши деревенские только друг друга лупцевать горазды! — она хмыкнула: — Я бы посмотрела на того же Вастера, если бы он лицом к лицу с кабаном встретился!

Она чуть помолчала и продолжила:

— И вообще, я слышала, что на юге не принято мечи в шестнадцать получать. Там кто как хочет, так и учится!

— Так то на юге, — возразил Нарел.

— Ну и на юге, и что? У нас вон тоже: дядька Арен испытание когда-то провалил, но и ему меч дали.

— Когда?! — всплеснул руками Нарел и сел назад на бревно. — Когда ему тридцать стукнуло? Так ему дали для виду только! Он, пока своей пекарней занимался, уже и драться разучился! Ему меч, а он его на стенку и дальше свои булки крутить!

— Но он всю деревню кормит! — возразила Вэри и тоже села рядом. — Помнишь, когда мы маленькие были, налёт был? Так мужики сражались, а он баб успокаивал, детям все сушки раздал. И ты ел, помнишь? Так мне мама, когда жива ещё была, рассказывала, что он после налёта неделю бесплатно все закрома выворачивал, пока остальные ранеными занимались, чтобы никто не голодал.

— Вот именно! — сказал Нарел и фыркнул так, что слюни брызнули. — Если бы не Далин, не было бы тогда налётов! И все жили бы в мире!

— Но если бы все жили в мире, зачем тогда тебе понадобился бы меч? — спросила Вэри и замолчала, глядя на то, как меняется лицо друга.

Нарел размышлял долго, лицо становилось всё озабоченнее, и Вэри решила отвлечь его:

— Как думаешь, кто это был? — спросила она, кивнув на кошелёк.

— Кто?

— Ну, тогда, в овраге.

— Демон, ты же сама видела! — нахмурился Нарел и поворошил угли.

— Что демон — то понятно. Но что ему было нужно? Почему он спешил так, что шею свернул?

— Бежал спасать! — злобно фыркнул Нарел и подбросил дров в уже начавший тухнуть костерок. Ночи сейчас ещё короткие, но лучше бы он до утра горел. — Это ж они — прислужники Тёмного бога, вот и спешил выслужиться.

— Не похож он на слугу, — с сомнением покачала головой Вэри. — Если бы он хотел спасти Тёмного бога, он бы бежал в сторону Чёрного ущелья или хотя бы к храму, а не прочь от них.

— Думаешь — украл?

— Может быть. Но если от этого зависит жизнь Далина, то и хорошо, что он умер, — с запинкой сказала девушка, понимая, что желать смерти даже демону как-то нехорошо, но в этот раз доброе сердце сдалось под натиском разума. — Ведь тогда бы мы не нашли его и сейчас не шли, чтобы вернуть…

— Вэри, зачем нам спасать Тёмного бога? — в который раз спросил Нарел. — Он ведь — бог! И если бога нужно спасать, то что он за бог такой?

— А мы тогда кто? Нар, я не знаю, что и как в большом мире происходит, я ведь даже в городе никогда не была, только в Рогатинках на ярмарке. А уж как у богов там дела обстоят — вообще не знаю. Но неужели ты бы не помог… да хоть тому же Вастеру, если бы от тебя зависела его жизнь?!

Нарел насупился, хотел возразить, вспомнив, как в конце испытания Вастер с особым наслаждением стеганул его по заднице, чтобы унизить ещё больше. И как до этого смеялся над ним — слишком обидно, чтобы это было клеветой. «Неудачник!». Но понял, что если бы вот так дело обстояло… он бы его спас. А вот спас бы Вас его самого — тот ещё вопрос.

— Вэри, но сама посуди. Мы идём на помощь злу. Не получится ли так, что тот демон хотел спасти мир от зла? Ну, мало ли, может, больной какой-нибудь? Или как у нас бывают юродивые? Но ведь если некому будет творить зло, мы будем жить в мире. Все будут счастливы, Вэри! И мы с тобой!..

Тут он вновь осёкся, но в этот раз густо покраснев. Уж что-что, а лишнего сболтнуть он точно не хотел.

— Вэри?

— А?

— Почему ты пошла со мной?

— Так это же ты, — улыбнулась она. — Я б если и пошла куда-то, так только с тобой.

— Вэри.

— А?

— А давай просто уйдём. Не будем возвращаться в деревню, а прямо утром отправимся в тот же Арханин. Ты ведь хотела там побывать, да? Или на юг! Да хоть в столицу! Мы ведь уже взрослые! Можем идти куда хотим! Подработку какую, я слышал, в городе найти можно, так что не пропадём. И к Далину этого Далина клятого! А матушке я весточку с каким-нибудь купцом передам, она только рада будет, что я тебя из деревни увести решил.

Губы Вэри дрогнули в робкой улыбке, в глазах, казалось, засияли звёзды. Она подсела поближе и положила голову ему на плечо. Чуть поёжилась, и её тут же накрыла тёплая, лишь слегка подрагивающая рука.

— Хорошо, что тепло ещё, — сказала она. — Дядька Хархер говорит, что эта осень тёплая будет.

— Дядька Хархер вообще много чего говорит…

— Нар?

— М?

— А я бы ушла с тобой. Знаешь? Хоть куда! И прав ты, нечего нам в деревне делать. Маме твоей главное весточку передать, чтоб не тревожилась, а сами отправимся, куда ты скажешь.

Она зажмурилась, чувствуя, как рука на её плече прижала её плотнее к тёплому боку.

— Нар?

— А?

— Но ведь если бы не шкатулка, мы бы никогда не решились уйти, да?

Парень задумался, глядя на пляшущее пламя. Страшное, обжигающее, но сейчас тёплое.

— Вэри, но как понять-то? Хархер — старый безумец, а бабка Сэйни говорит, что спасать бога зла глупо. Как решить, кто из них прав?

— Так ведь только мы-то и можем решить, Нар, — ответила девушка. — Одна одно говорит, второй другое, третий третье, а как понять-то, что правильно? Папка мне вон говорит, что я дура набитая, а ты говоришь, что я самая умная среди девиц! И кому верить? Да и боги ведь не зря существуют, а для чего-то. Кто знает, зачем миру нужен Далин? Так что знаешь, Нарел? Придётся нам самим и решать, как поступить.

Парень согласно кивнул и спросил:

— Так что решим-то? Сама ты как хочешь?

— Я? — мечтательно зажмурилась Вэри. — Я хочу сидеть с тобой, есть кабана и смотреть на звёзды в дырочках, где листвы нет. Вон, видишь — подмигивают?

— Вижу, — усмехнулся парень. И тепло так стало, будто костерок не перед ним пылает, а прямо в груди греет сердце. — А со шкатулкой что?

— Не знаю… — вздохнула девушка. — Но откуда нам знать, как у них там всё, у богов? Но бросить кого-то без помощи, без спасения… Кем мы будем, Нар? Если бросим?

Он ещё раз кивнул, понимая, что теперь решение за ним. Не за Хархером или Сэйни. И если так подумать, то по уму нужно избавиться от шкатулки и идти своей дорогой. Но Вэри права… Далин ведь тоже для чего-то нужен. Кем он будет, если выбросит то, от чего зависит чьё-то спасение?

— Не бросим, Вэрь. Не знаю, правильное ли это решение, но сделать доброе дело, даже богу зла… Это по-честному. А верно ли это, всё равно знают лишь боги. А, Вэри?

Она поглядела на него, улыбаясь:

— Согласна… Мы всё равно не узнаем, правильно ли решили или нет, пока не попытаемся. Да, Нар?

Нарел вздохнул, глядя на едва видные в проплешинах древесных крон звёзды. А ведь есть в этом что-то. Что-то такое, за что Вастер обозвал бы его дураком. И в этот раз он бы не обиделся, а лишь молча улыбнулся в ответ.

-

Храм Тёмного бога даже издали при полуденном солнце выглядел угрожающим. Чёрный камень облепил плющ, полуобрушившиеся башенки торчали на фоне неба, будто скрюченные пальцы мертвеца. Вход зиял чернотой, а ступени, ведущие на пригорок, казались подъёмом на плаху.

Внезапно Нарел осознал, что вчера они пусть и рисковали жизнью, но как-то это было привычно, обыденно, а вот что будет сейчас, неизвестно никому. Беспомощность перед силой бога сделала колени ватными, и Нарел признал, что отчаянно и позорно трусит.

Вэри прижималась к нему, вцепившись побелевшими пальцами в локоть. Хотелось бы повернуть, но теперь куда? У самого храма-то, где бог может почуять своё сокровище. Поздно. Дело нужно сделать до конца, раз решились. Боги не прощают предательства. Даже Далин — отец всего самого чудовищного, что есть в мире.

— Может, подождёшь меня здесь? — спросил Нарел, но Вэри помотала головой:

— Мне без тебя ещё страшнее будет! И Хархер сказал, что это наша задача, а значит, мы вместе идти должны.

Нарелу хотелось возразить, но он, как и колдун, знал, что с богами не спорят, поэтому по ступеням они пошли вместе. Кошелёк будто свинцом налился. А ведь шкатулка-то совсем лёгонькая, даже неизвестно, что в ней? А вдруг там что-то ужасное? Что погубит весь мир?! А если Далин, получив своё, убьёт их? Он ведь может! Ещё как может!

— Вэри! — вздрогнул Нарел. — Если что, беги, пожалуйста!

— Нар! — жёстко произнесла девушка. — Я тебя не брошу! Мы с тобой с детства вместе! Вот вместе и будем до конца! Ты согласен?

Нарел замер, посмотрел в самые красивые глаза из всех, что видел, сглотнул ком и кивнул:

— Вместе. До конца, Вэри.

И не удержался. Схватил её в охапку и поцеловал так, что она хрюкнула от неожиданности. Потом прильнула к нему, и он ощутил кончиком носа, как по её щеке скатилась тёплая слезинка.

Внутри было пыльно, но от этого не менее мрачно и страшно. Сор разметало по каменному полу, по углам развесилась паутина, где-то с противоположной стороны зиял провал окна, откуда светили косые солнечные лучи, а в центре зала стоял огромный — с две избы в высоту — чёрный трон, на котором восседала чугунная статуя Тёмного бога.

Рукава ниспадали на подлокотники, длинная мантия складками покрывала ноги, а суровое опущенное лицо с лихо изогнутыми бровями, будто змеи, обрамляли длинные волосы, которые мастер постарался отлить так качественно, что казалось, будто Далин живой.

От его фигуры исходило такое величие, что Нарел понял, отчего статуя сделана так — с опущенной головой. Вряд ли кто-то из смертных смог бы выдержать взгляд даже этой чугунной статуи. Но им предстояло нечто намного страшнее. Нужно было призвать самого Тёмного бога! И если бы не Вэри рядом, Нарел понял, что расплакался бы, а может, и обмочился от страха.

Перед троном стоял постамент, а на нём широкая низкая чаша. Хархер объяснил, что с этим делать, но слушать старого свихнувшегося колдуна — это одно, и совсем другое, когда дошло до дела. Рука Нарела дрожала, когда он держал её над чашей. Меч, ещё вчера казавшийся туповатым, сейчас полоснул ладонь так сильно, что парень вскрикнул. Кровь полилась вниз, а Вэри подошла и стала рядом, протягивая и свою ладонь.

Что угодно готов был стерпеть Нарел, но резать подругу просто не мог! Она лишь взглянула ему в лицо, вздохнула, и не успел он отвести меч, как она сама решительно схватила лезвие и протянула кулачком вдоль.

— Ой! — слёзы брызнули у неё из глаз, но руку она тут же вытянула над чашей, чтобы кровь не лилась зря.

— Э… э-э-эй! Д-д-д-далин! — запинаясь, крикнул Нарел. — Я п-п-призываю тебя! Мы принесли то, что п-п-принадлежит т-т-тебе!

Секунду он думал, что ничего не изменилось, и даже какое-то малодушное облегчение замаячило на грани сознания. Но порезы на руках затянулись, а это значило, что Тёмный бог их услышал.

Когда-то в детстве, когда Нарел слушал страшные сказки о Демонах, прячась под одеялом, ему мерещились тени, которые будто вылезали из углов, накрывая собой всё пространство, но сейчас было не так.

Тьма сгустилась. Давящей, будто водяной толщей придавила к полу. Словно тела уже нет, а только глаза остались, чтобы можно было ими бояться. Неясный гул, который не слышишь, а только ощущаешь всем телом, сделал своды храма нечёткими. Или это в глазах помутилось? Это называют той самой Первородной тьмой? Той, которую не видишь, а чувствуешь, понимая, что от этого уже никуда не скрыться.

Нарел сжал ладошку Вэри окровавленной рукой, понимая, что назад не повернёшь. Теперь можно рассчитывать только на милость Тёмного бога.

Далин появился тихо, вопреки ожиданиям уже приготовившихся ребят. Лишь шорох длинной чёрной мантии выдал его присутствие, заставив вздрогнуть, когда он, как простой народич, вышел из-за огромного каменного трона, на котором сидела такая жалкая и скромная по сравнению с богом гигантская чугунная статуя.

Если до этого тьма казалась неподъёмной, то, встретившись со взглядом Тёмного бога, Нарел осознал, что уже никогда не сможет увидеть широкое золотящееся поле возле родной деревни прежними глазами — так же беззаботно. Если вообще когда-нибудь сможет его увидеть. Далину хватит лишь чуть сильнее «надавить» взглядом, чтобы убить любого воина, не то что щуплого паренька, неловко держащего подобранный на дороге старый меч.

Далин безэмоционально, привычным пренебрежительным жестом вскинул руку, чуть-чуть добавив ребятам дрожи в ногах, и до Нарела с Вэри наконец дошло. Они бухнулись на колени перед ним, склонив головы, но исподлобья пугливо наблюдая за хозяйски оглядывающимся богом. Тот едва заметно кивнул, не глядя на ребят. «Да, так пойдёт», — читалось в его спокойной позе. Ничего в нём не намекало, что богу требуется помощь. Казалось, что он просто пришёл проверить, правильно ли растёт паутина по углам.

Но нужно было что-то делать. Они пришли, потому что сами так решили, потому что сделали выбор. И теперь время исполнить задуманное, и кто знает, может быть, это действительно сможет спасти не только бога, но и весь мир? Мир, который и Далин держит.

Дрожащими руками Нарел потянулся к висящей на шее котомке и чуть не оборвал верёвку, получив первый заинтересованный взгляд Далина. И, пока не глядя доставал шкатулку, видел, как меняется в лице Тёмный бог.

Брови на миг нахмурились, но тут же по-настоящему искреннее волнение, которое, казалось бы, никак не могло появиться на таком лице, изменило Далина, будто сделав его светлее, живее, беззащитнее. Губы бога дрогнули в намёке на робкую улыбку, приоткрылись, как у Вэри, когда Нарел предложил ей уйти.

Он сделал порывистый шаг навстречу и почти выхватил из дрожащих пальцев коробочку. Взволнованно вздохнул и судорожно подцепил когтями край, с шелестом сорвал тонкую прозрачную обёртку, откупорил с конца и достал изнутри белую ровненькую палочку.

Ребята вскрикнули, когда из ладони бога полыхнуло пламя, озарившее суровое лицо с тёмными изогнутыми бровями. Далин поджёг конец палочки, глубоко и с почти похотливым наслаждением втянул воздух и выдохнул облако вонючего дыма со сладострастным стоном.

— Ребята, вы меня просто спасли! — проговорил бог, глядя невидящим взором перед собой. На губах застыла мечтательная улыбка.

— Что это? — сорвалось с губ Нарела до того, как он успел замолчать — так растерялся.

— Мальборо красный, — с улыбкой ответил Далин, с такой нежностью глядя на коробочку, будто жениться на ней собирался.

— Это что, табак?! — пискнула рядом Вэри, так задав этот вопрос, что Нарел испугался, что за это её убьют.

Но нет, Далин был в добрейшем расположении духа и даже снизошёл до ответа:

— А что? Где вы у нас такие достанете?

— Но ты же — бог? Ты же можешь… — начала было Вэри и осеклась под посуровевшим взглядом Далина.

— А ты сама ещё не поняла? Может, ты понял? — перевёл он взгляд на Нарела, но тот поспешил взгляд опустить.

Тёмный бог затянулся ещё раз, сбросил пепел на каменный пол и тихо, даже добродушно, бросил:

— Брысь отсюда. Пока я добрый.

Прозвучало миролюбиво, но ребята подскочили и бросились к дверям так, будто бог уже доставал шампуры, на которых собирается их зажарить!

-

Бежали ребята так, что и дороги не видели! Отдышались уже у старого дуба, который ещё утром проходили. Нарел чуть сапог не потерял, но сейчас и за мешок золота не вернулся бы назад!

Они уселись на поваленный ствол, глянули друг на друга и расхохотались.

— Знаешь, я чувствую себя дураком! — произнёс Нарел, когда чуть успокоился, не зная, то ли ругаться, то ли смеяться опять.

— Почему? — ответила сияющая Вэри, пытаясь переплести растрепавшуюся косу.

— Мы с тобой шли спасать бога! Спасать! А он!..

Всё же Нарел рассмеялся вновь и аж головой замотал.

— Нар? — позвала улыбающаяся Вэри. — А я не жалею. Ни о чём.

Он поднял на неё взгляд, аккуратно снял паутинку, прилипшую к её волосам, заправил выбившуюся прядку за ухо, а потом придвинулся и обнял крепко-крепко.

— И я тоже. Ни о чём.

Тёплый ветерок принёс запах луговых трав, зазывно приглашающих в путь в далёкие дали.

— Теперь ведь весь мир наш, Вэри. Ты понимаешь?

— Да. Наш, — согласилась она. — И знаешь, я так рада, что ты провалил испытание на меч! Ты ведь не обижаешься на меня за эти слова, да?

Она отодвинулась и взглянула ему в лицо.

— Нет конечно! — ответил он, понимая, что даже не ёкнуло ничего от потерявшейся куда-то досады. — Знаешь, наверное, это лучшее, что случилось в моей жизни.

— А что имел в виду Далин, ты понял? — с любопытством спросила девушка.

Нарел помолчал, глядя куда-то в даль. Губы тронула какая-то шальная улыбка:

— Знаешь. Я как-то слышал от Хархера, когда он пьяный посередь дороги в луже рукой увяз и встать не мог — поскальзывался. Ему мужичьё помочь решило, а он их бранью погнал, дурак старый. И орал ещё: «Путь важнее цели!». Я тогда смеялся, а сейчас, знаешь? А ведь не дурак…

На ветку дуба села мелкая птичка, щебетнула что-то и сорвалась в полёт, сбросив на ребят пару засохших листьев. Нарел огляделся, щурясь от сияющего солнца, и сказал:

— Ну что, пошли?

— Пошли, — кивнула Вэри.

Они встали, повернулись на юг и зашагали по еле заметной тропе вперёд. Нагревшаяся рукоять меча привычно и приятно оттягивала руку, огромные неуклюжие сапоги колдуна весело стучали каблуками по камешкам, а в сумке за плечами лежал мешок крупы и заботливо завёрнутая в тряпицу солонина, что Вэри вечером приготовила, пока Нарел костёр разжигал.

«Это не конец, — подумал он. — Это только начало!»

А вечером, когда они, прибившись к каравану, развязали мешок с крупой, оказалось, что червей там нет ни единого.

-

Где-то далеко на севере, в старой захламленной хижине улыбнулся почти лишённый дара колдун. Крякнул, поднимаясь, и вышел на порог, проводить взглядом уже догорающий закат. По небу тянулись белёсые облачка, предвещая уютную безветренную ночь. Взмыкнула корова, приятный ветерок коснулся седых завитков на голове.

Пожалуй, надо бы сходить к матушке этого паренька да успокоить, что всё разрешилось. А то места себе не находит, глупая, не верит ему. Впрочем, чего уж там? Все считают его сумасшедшим, да и пусть. Главное, что он понимает, что всё это не зря.

А завтра… А завтра он достанет припрятанную бутыль, возьмёт посох да сходит в деревню у Кручени проведать эту вредную старуху. Пусть годы уже не те, но разве это повод не провести вечер в приятном споре с женщиной? Когда-то он был ого-го! Эх!..

— Боги, да оделся бы ты уже, старый! — раздался отчаянно-усталый голос проходившей мимо соседки. — Срам свой на весь двор вывалил и стоит, пузо выпятив! Добро своё проветривает! Совсем без ума боги оставили! Тьху!!!

Конец

Аннотация:

Быть брошенным, безусловно, больно. Отвернувшиеся друзья, неудачи с девушкой — всё это ранит душу.

Но когда тебя бросает самогон — вот что поистине страшно!

Проклятье, с которым пришлось столкнуться простому деревенскому парню, сломало всю его жизнь, и теперь герою с гордым именем Асуня предстоит отправиться в путешествие, чтобы снять его или погибнуть.

# Юмор

# Приключения

# Роуд-стори

-Дверь-

Асуня смотрел на дверь. Уже почти неделя, как он бросил пить. Даже не бросил! Это «пить» само бросило его! Уж кто бы подумал, что на солнышке так припечёт, что с тех пор ни капли в рот, ни пальца закуси в брюхо.

— Чаво страдаишь-то? — подала голос Асунина бабка Идалья. — Толку с тебя того, шо нету ничего! Так хотя б у город сходил, што ли, штоб работы сыскать-то? Как сидел пень-пнём, так и сидишь! Тьху!

Асуня потупился и вперился взглядом в сцепленные замком руки на чуть грязноватой льняной рубахе.

— Так этыть… — неуверенно начал он, — баб Ид, как мне им на глаза-то показаться? Они ж меня с тех пор метелють, как я на танцах, этоготь… Ну, того самого!

— Та пущай хоть посмотрють на тебя! Хоть на народича похож стал, а так скотина скотиной был!

Бабка подошла к парню и с улыбкой провела большими пальцами по пухловатым скулам:

— Щёчки-то какие таперь, глянь-ка! Глазки светлыя, румянец здоровый-то! Как есть — жаних!

— Та какой жених! — выкрутился Асуня и пересел на другую сторону лавки подальше от собеседницы. — Меня ж вся деревня на смех подняла, когда меня рвать-то с пива начало! Та даже не с самогону-то, а с пива простого! Шагу теперь не ступишь без их «гы-гы»! Што ж я за мужик-то, коли даже пива выпить не могу?!

— Красавец! — уверенно заявила бабка Идалья. — Да за тебя такого люба девка таперь пойдёт! Ну чаво? Рукастай, сильнай, красивый — в деда весь! И щёчки, и плечи, и брюшко даже как у него — покатое, не как энти все отощавшие, смотреть тошно! А таперича ещё и не пьёшь! В нашей-то деревне непьющих, разве что, дед Гляв! Так тот уж помирать скоро собрался — силушек поднять стакан-то нету уж.

— Ну дык про то ж я и толкую! — упрямо заявил Асуня, уворачиваясь от бабки, которая прилаживала к нему шнурок, снимая мерки на новую рубаху. — Все пьют, а я один таперича как энтот…

— Хто?

— Да хворый какой-то! Мне Жорвель ещё в двенадцать годков говорил, что мужику…

— Та плюнь ты на того Жорвеля! — осерчала бабка. — Он сам ужо дальше кружки и не видит-то! А ты таперича у нас нарасхват будешь! Ах, жаних-то какой! Бабы-то ой как не любять, когда муж пьяный под стогом валяется, а ты…

Но Асуня уже не слушал. Махнул рукой и вновь вперился в сцепленные на коленях пальцы.

За окном полдень уже часа два как миновал и начал катить солнце к западу. Скоро, как сумерки упадут, к бабке явятся ученицы, что прясть с ней каждую пятницу устраивались. Притащат хлеб, соленья, пироги да каши. Идалья-то и радуется, горя не знает, а ему — Асуне — опять сидеть в углу и смотреть, как Улька пальчиками ловко пряжу ведёт. Да только раньше-то он самогону «хлоп» — и улыбался ей, даже бороды редкой не стеснялся, усы подкручивал. И пусть, что отворачивалась — робкая девка-то. А теперь ему духу не хватит даже ухо в её сторону повернуть, чтобы как поёт, послушать.

Асуня смотрел на дверь. Быть этой пятнице самой ужасной за всю его жизнь. Ведь коли выйдет — не миновать насмешек дружков бывших, которые давеча братались с ним, покуда хмель не сваливал под лавку, а теперь потешаются, бабой зовут, в брюхо пальцами тычут да дразнят, что на сносях уж, раз дурнеет ему со всего мужского. Но ежели остаться — гореть ему со стыда перед Улькой. Хоть садись да пряжу с ними тяни!

Нет, нельзя оставаться! Уж предательство он переживёт как-то, а вот взгляд девичий жалостливый да укоризненный не вынесет. Может, и к лучшему… А если драка будет, так, может, хоть убьют его, да и дело с концом? Бабке Идалье меньше мороки — рубахи ему шить, кашеварить на двоих… Права она, нет от него толку.

— Што, собрался-таки? — в уголках глаз бабки побежали гусиными лапками лучики морщин.

— Собрался, — понуро кивнул он, вставая.

— К ужину-то ждать? Али завтра ужо?

Асуня вздохнул, сжал ручку пальцами и, прежде чем решительно отворить дверь, ответил:

— Не жди.

-

-Дед-

Дурацкое солнце так и не село за пригорок. Асуня вскинул руку и поморщился. После сумрака избы снаружи всё сияло особенно отвратительно. И простирающиеся докуда хватает глазу покрытые житом поля, и рощица справа, и обвешенный плодами яблоневый сад слева. Две соседние хаты, что также на отшибе вковырялись в жирную землю, будто дразнили зрение соломенными крышами, делая солнечные лучи ещё ярче.

Асуня поморщился и переступил через развалившегося на пороге кота. Бабка ещё что-то говорила за спиной, да он не слушал. Огляделся, радуясь, что остальные народичи пока в полях, и заспешил прочь через двор к раскорчёванной колёсами телег дороге. У самого плетня по привычке дёрнулся, уже набрал в грудь воздуха побольше, чтобы рявкнуть, но с разочарованием замер, видя, что шавка вылезла из будки и остервенело лупит себя хвостом по бокам, заглядывая хозяину в лицо и приподнимая нос, чтобы были видны передние меленькие зубки.

— У-у-у-у-у, ты! Гадина! — с отчаянием бессильно опустил руку Асуня. Потом развернулся к собаке всем корпусом, чуть наклонился и сипловато, но громко гавкнул.

Сука опешила, но и теперь лаять не стала и аж задницей завиляла — так хвостом размахивала.

— И ты меня теперь не боишься? — сник Асуня. Плечи опустились, руки повисли вдоль тела, нижняя губа сама собой жалостливо оттопырилась. Даже покатое брюхо, казалось, утратило всю приятную упругость и превратилось в бабьи рыхлые послеродовые бока.

Он ещё раз с отчаянием всплеснул рукой, отмахнулся от псины и вышел за калитку, чтобы направиться в центр села на сборный двор, где обычно можно было найти сидевшего в теньке Ухлуя, приторговывающего самогонкой. И уже видя крону дуба, что рос аккурат за домом старосты, вспомнил, что туда ему путь заказан теперь.

— Ах ты ж солнце проклятое! — выругался Асуня, вцепился пальцами в волосы и притопнул ногой со злости.

Протёртый ботинок треснул и показался грязноватый большой палец. Выглянул ногтем сквозь дыру в старом чепраке и стыдливо спрятался.

— Ах ты ж ботинок проклятый! Да ты полдень проклятый! Да солома клятая, да самогон! Да пиво ваше всё клятое! У-у-у-ух!

И парень сел прямо посреди дороги и банально заплакал. Дразнят бабою, вот и будет теперь и рыдать как баба, раз проклятое пиво даже ему не даётся.

— Чаво плачишь-то? — раздался старческий голос рядышком.

Асуня резко вскинулся и заозирался:

— Хто здесь?!

— Та дурень! За плечо себе погляди!

В трёх шагах за плетнём стоял дед Гляв. Сухонькие скрюченные руки цепко держали ивовые прутья, и не понять было, кто на ком виснет: дед на плетне или плетень на деде, так его раскачивало.

Асуня поднялся, отряхнул колени и стыдливо скосил взгляд на Глява. Тот усмехнулся и изрёк:

— Слышол я, как тебя дружки твои этоготь, потешалися. Ты чавой-то, перегрелси?

— Да хто ж его знает, дед?! — удручённо всплеснул руками Асуня. — Уснул под стогом, как обычно, а потом чудь какая-то приснилась, с тех пор даже нюх отбило! Подносят чарку, а мне дурнеет, будто проклял кто!

— Так, может, этыть? И впрямь кто проклял-то? Здоровый мужик, да не пьёт — стыдоба-то какая!

Асуня похолодел. Солнечные лучи прилепили ворот рубахи к взмокшей от ужаса спине.

— Да как есть проклял! — поднял парень руки к лицу, ощупывая редкую бороду. — Дед Гляв, да ты и впрямь истину-то почуял! Точно проклял кто-то! А я-то на зной всё сваливал, а оно вон оно как!

Они оба постояли в молчании. Дед чего-то жевал беззубым ртом, Асуня чесал макушку, мимо шествовал выводок гусей, по дуге обходя молчаливых народичей.

— Так этыть? — поднял вопросительный взгляд Асуня на деда. — Чаво делать-то таперича?

— С проклятьем-то?

— Ну дык а с чем ещё-то?

— Снимать надо.

— Так то и без тебя ясно, дед! — остервенело махнул рукой парень. — Как снимать-то?

— Это к магу надо тебе, — важно заявил Гляв и даже отцепил одну руку от плетня, чтобы палец поднять.

— Та где ж я его сыщу-то? К нам вольных раз в год заглядывает пара, да и всё!

— Так в город иди, — резонно пожал плечами дед, вновь ухватившись за плетень. — Тама их хоть ложкой кушай, в Приюте-то Баталонском.

— Это аж до Баталона шагать?! — совсем растерялся Асуня. — Мне ж до него дня два шагать, не меньше!

— Та ты иди, а там, глядишь, и на тракте вольного какова встретишь. Хтож его знаить? Боги всяко пошутить могут.

Асуня вновь почесал макушку, поглядел на дыру в ботинке, на уже поношенную рубаху, на еле сходящиеся на пузе штаны с матерчатым поясом. Да и плюнул:

— Пойду, дед. Коли будет воля богов, так и сниму проклятье-то, а коли нет — не поминай лихом. Бабке только моей передай, чтоб не грустила сильно, коли не вернусь. Пущай думает, что работы сыскал, да?

Но, когда он поднял взгляд на Глява, увидел, что тот уснул положив голову на скрещенные руки.

— Не свались хоть… — буркнул парень и зашагал дальше в сторону дороги на тракт.

-

-Дорога-

Смеркалось. По небу лениво ползло одно жирное брюхатое облако, и Асуня почему-то был чётко уверен, что к нему оно повернулось седалищем. Есть ли у облаков седалища, парень старался не думать. Да и получалось это чем дальше, тем хуже.

Потасканная рубаха оказалась тонковатой, и сейчас, когда привычного хмеля и в помине не было, Асуня начал осознавать, что вне хаты зябковато будет. Очень прям, можно даже сказать — совсем.

Родные места он прошёл уже давно и сейчас шагал по унылой ровной дороге, которая совсем скоро должна была вывести его на главный тракт Силура. Там хоть камнем умостили большую часть, не так хлопотно будет от луж да колдобин уворачиваться в темноте.

Асуня силился вспомнить, сколько до города идти, но почему-то в голове вставали только воспоминания детства, когда мамка с папкой, ещё жившие с Идальей в одном доме, возили его с сестрой на телеге в Баталон на ярмарку. Вроде как ему годков восемь минуло, когда в последний раз он с ними вот так катался яблоки да тыкву продавать. А дальше на разлад всё пошло, да с каждым годом всё хуже.

Парень поёжился и почесал старый шрам на предплечье. Как его приложили-то тогда, ох! Мамка на батьку опять гундосить начала, что де, как баба, мямлит да сдачи местным разгильдяям дать не может, всё разговорами разговаривать силится. А Идалья как взвилась! Думали, убьёт мамку-то. Они ж обе горячие, как угольки из печки, даром, что родня не кровная, а по мужу. Асуня тогда влез между ними, разнять хотел, да вышло не так чтобы очень уж удачно.

Матушка тогда на следующий день заявила, что уезжает обратно в родительский дом. Асуне уже десять было, да всё равно плакал. Дразнили его тогда, что как девчонка расклеился, а ему и не важно-то было. Всё ж таки мама родная.

Сестра тогда с ней уехала, а они с батькой вдвоём остались под Идальйиным покровительством. Асуня помнил, как соседи на папку смотрели. Не понимал тогда ещё, но чуял, что не так что-то. Молчали да перешикивались друг с другом, а на Асуню и не глядели вовсе, будто нет его. Бабий сын. Это потом уже, когда батька покумекал да и отправился к жене с концами, оставив Идалью на сына, Асуня смог плечи-то развернуть да гавкать в ответ начать, чтоб запомнили его и за мужика наконец приняли. Тот же Жорвель ему отца, выходит, заменил. Всему мужскому научил: как плетень выдрать, коли мешает, как мешки по четыре штуки на спину взвалить, чтобы по три раза не бегать, как навоз с вил метко в девок швырять, как самогонку пивом запивать да луком занюхивать.

Как баб мять, разве что, научиться не вышло. Теорию-то Асуня понял, да с практикой разлад какой-то получался. Вроде как и знал, чего делать-то, да к той же Ульке подойти не мог. Да и не хотелось ему так-то это дело решать, а сватов звать боязно — вдруг откажет? Жорвель посмеивался, что бабе крепкая рука нужна, чтоб слушалась, да противно Асуне отчего-то было так с ней.

— Эх, баба и есть баба! — вздохнул он в сгустившихся сумерках. И даже сам не понял про кого он: про Ульку или про себя — обабившегося вконец.

Опять потянуло на слёзы. Идти да хныкать в темноте казалось одновременно глупым, но и приятным. Да пусть и баба! Будет бабой с бородою, да хоть попробует, как оно — когда слёзы катятся, а сдерживать не надо. Идёшь, ревёшь, руками за плечи держишься и только всхлипываешь каждый раз, как ветка в темноте по лицу хлестнёт.

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы! — выл Асуня, поднимая залитые слезами щёки и бороду к небу. — Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы дура-а-а-а-ак я-я-я-я-я! Ба-а-а-аба-а-а я-я-я кля-я-я-ята-я-я-я! Ы-ы-ы-ы!

Спустя несколько минут Асуня вдруг понял, что как-то ему даже вроде и легче. Неужто, и правда, в бабу превращается, что плакать-то ему не противно? Он всхлипнул ещё пару раз, высморкался в кусты. Потом на всякий случай ещё разок и от души сплюнул, надеясь, что этим хоть немного мужика в себе задержит.

Это што ж получается-то? А вдруг прокляли-то его не просто с пива рыгать, а самою настоящею бабою быть?! Это ж стыд-то какой! Правильно он из дома ушёл, не дай боги, кто из соседей бы увидел! До конца жизни от позора бы не отмылся!

Асуня в ужасе хлопнул ладонями по рубахе и начал судорожно ощупывать грудь. Так-то она была у него вполне объёмная. По-мужски волосатая, крепкая, в ладонь ложилась, но о пузо не шлёпалась. А сейчас-то как понять? Мужская она ещё али уже бабская растёт?! Но коли бабская, то висеть-то должна? А если она уже бабская, да не как у нормальной, а как у Асетки, что доска? Вдруг он тоже станет Асеткой-доской, и не останется ничего: ни брюха покатого, ни кулаков сбитых, ни ног с полпорога стопой?

— Да што ж это деется?! — в ужасе заорал Асуня, раскорячился, чувствуя, как слабеют колени, ухватился руками за бороду, раскрыл рот и заорал. — А-а-а-а-а народичи-добрыя! А-а-а-а-а!

Выдохнул, похолодел, а потом судорожно зашарил руками по поясу, чуть не разрывая завязки штанов.

В тишине тёмной дороги слышались лишь сбивающееся сиплое дыхание и нарастающие всхлипывания.

— Подсветить? — раздался голос откуда-то спереди, и в воздух взмыл сияющий зеленью волшебный огонёк. — Однако… — протянул незнакомец, глядя на застывшего раскорячившегося Асуню, держащего в руках съёжившееся от холода добро.

-

-Друг-

Незнакомец выглядел непривычно. Более того, даже неприлично! Узкие штаны, заправленные в сапоги; совершенно бесстыдно обтягивающая курточка с цветочными узорами и всё кичливого зеленовато-белого цвета; да ещё и холёные бабьи патлы, заплетённые в косы до середины плеча. Если так вырядиться, Жорвель бы с дружками в грязи вывалял сразу же, едва бы тот показался.

Только вот этот народич держался вполне уверенно, будто ни разу битым не был. Это ж откедова он такой тут? С виду хилый, сам на бабу похож, а спину выпрямил, будто староста.

— Ты энто… — высвободил Асуня одну руку и ткнул в сторону бледного в свете огонька безбородго лица. — Ты маг, что ли?

Незнакомец посмотрел на парня, на висящий перед ним светильник, потом вновь на парня, щёлкнул пальцами, погасив свет, и ответил:

— Нет.

Повисла пауза. Асуня молчал, незнакомец не шевелился, в ветвях над головой шумел тихий летний ветерок.

— Штаны-то надень, — раздалось из темноты. — Или ещё потрогать хочешь?

Было бы светло, Асуня бы покраснел, а так скорее заспешил подобрать портки и на ощупь завязал пояс.

— Ты откудова тут взялся-то? — спросил Асуня, когда по-прежнему принадлежащее ему добро было надёжно спрятано в тёплое укрытие портков.

— Да тут как бы тракт-то уже за углом. Иду, слышу — орёт кто-то. Вот, пришёл помочь. Чего орал-то?

— Э-э-эх, — взмахнул рукой Асуня. — Прокляли меня. Иду вот в город, мага искать.

— Угу… — глухо произнёс незнакомец и опять примолк. — Чего, прям прокляли? — спросил он после паузы. — Совсем?

— Совсем… — признался Асуня и горестно вздохнул. — Тебе-то с таким-то видом могёт быть и нестрашно, привычно, да мне вот, мужику, таперича всё едино пропал я.

Уже угадывающийся привыкшими к темноте глазами силуэт незнакомца помотал головой:

— Не понял. Прости уж, говор ваш не очень понимаю.

— Э-хе-хе… — вздохнул Асуня. — Пропал я, толкую. Совсем, от ить. Прокляли меня, в бабу превращаюсь. То пить не мог, сейчас вон, сам слыхал — плачу! Позорище-то какое! С дому вот ушёл, коли боги умилостивятся — найду мага, да сниму проклятье, а коли нет — не вернусь боле. Хуже смерти мне в бабу превратиться! Житья не дадут вовсе.

— Н-да-а-а, беда-а-а, — протянул незнакомец и предложил: — Давай вместе пойдём, что ли? Я сам в Баталон шёл, да на дороге задержался. Тут чуть дальше поляна есть, там заночуем, а утречком как раз свеженькие посветлу доберёмся, как раз к обеду будем.

Асуня задумался. С одной стороны, не в одиночку как-то легче. Да и чего греха таить? Этот-то изузоренный да отощавший сам почти баба, поди, поймёт. Глядишь, и подскажет чего делать-то, ежели проклятье до конца наступит. А с другой, вдруг приключится чего, а они вдвоём такие? Оба расплачутся да причитать начнут, так и задерут их звери дикие.

— Как звать-то тебя? — спросил он у незнакомца, выжидающе глядящего на него.

— Кайлиэль, — ответил он, склонив голову так, что из-под волос выглянуло острое ухо.

— Ты энтот… — опешил Асуня, — эльф, что ли?!

— Отчасти, — ответил собеседник. — На три четверти. Можешь звать Кай, вижу, тебе проще будет.

— Ого… А я Асуня. Чистокровный мужик… Ой, человек, то есть! А светилка у тебя откудова?

— Да так, — Кай неопределённо двинул пальцами. — Друг одолжил.

Они помолчали. В тишине пустынной дороги раздался крик сыча, из-за ползущих туч наконец-то проглянула луна и осветила собравшийся гармошкой лоб Асуни.

— Так енто… — проговорил он и поднял взгляд на оживившееся лицо собеседника. — У тебя друг — маг?!

Кайлиэль вздохнул.

— А чем ты магу платить собрался, м?

Вот тут-то Асуня и опешил окончательно! Про плату-то он знал, да что за снятие проклятья платить придётся не подумал — так терзаниями занят был.

— Это что же? — в ужасе он поднял ладошки к лицу и хлопнул ими по щекам, как бабка Идалья делать любила, если гуси в корыто с бельём залезали, покуда она отворачивалась. — Это ж что такое-то? Это ж пропал я, получается! От етить-то меня Демоны, да што ж енто деется, боженьки светлыя! Быть мне бабою, как день ясен! О-хо-хо!

— О боги, ты что, опять плачешь?! — наморщил нос Кай и приложил костяшку пальца к губам.

— Да што мне уже, проклятому-то?! Да быть мне бабою, титьки мять свои до конца жизни-то, харчи готовить да в переднике ходить, горюшко!

Эльф убрал костяшку от губ и приложил ладонь ко лбу, закрывая глаза и опустив лицо. В тяжёлом вздохе слышалась усталость.

— Ох уж шутники, боги эти… — произнёс он достаточно громко, но Асуня его не слышал — рыдал. — Эй! — окликнул его Кай. — Эй, Суня или как там тебя? Давай, дружище, на поляне доплачешь, я окоченел уже тут с тобой стоять. Там сядешь да пострадаешь от души, а сейчас пошагали.

Асуня всхлипнул ещё пару раз, утёр нос рукавом рубахи, неуверенно улыбнулся и сказал:

— «Дружище»… Добро!

Кивнул и послушно потопал за развернувшимся эльфом.

-

-Дуб-

На перекрёсток с трактом они вышли через пару минут, Асуня даже досморкаться после слёз не успел. Светлый камень брусчатки белел, будто озеро в свете луны. Кай подхватил из кустов сумку с поклажей, взвалил на плечо, охнул, но поправил и направился на восток.

— Ты энтого? — спросил его Асуня. — Чаво кряхтишь-то?

— Пустяк, — отмахнулся друг. — Плечо болит сегодня — повредил.

— Так энто… — глуше сказал парень, — давай, что ль, я потащу, чаво разницы-то? Всё одно ж вместе идём, а я такие мешки по три таскал. Ну, когда мужиком-то был. Сейчас уж не ведаю, но один-то подыму, всё ж силушка из рук не ушла вся до конца-то.

Кайлиэль смерил его взглядом, а затем с сомнением, но всё же снял лямку и протянул ношу ему.

— Спасибо, — качнул он косами, а Асуня ухватил ремешок и перекинул себе через плечо, практически не почувствовав веса. — А довольный такой чего? — усмехнулся Кай.

— Так етого! Несу же ж! Гляди, не ушла ещё силушка, подзадержалась. Как думаешь, мож, я сильной бабой буду? Ну как баба Данья с хутора? Она порося с полменя ростом передвинуть от корыта до загона могла! О кака баба — огонь!

Эльф в который раз вскинул брови, но не ответил, а шёл, глядя слепым взглядом в центр дороги. Отчего-то Асуня смутился.

— Ты енто… Сам-то, вижу, тоже неказистай, небось, дразнили-то? Ты уж не грусти. Я, хоть и баба, да друзьями не чураюсь это самое, как Жорвель тот. Ты, вон, на помощь пришёл, хотя сам-то с тростиночку. С собой позвал, другом поименовал. Что бабой буду, не глумишься. Я, знаешь, как оно? Я вот не буду, как они-то, не. Я, коли другом назвал, то не предам уж. Так что не этыть, Кай. Не всем-то сильными быть да хоть как та же баба Данья. А так, глядишь, чего и сделаем, коли вместе-то.

Эльф вскинул брови ещё выше, притормозил, оглядываясь на спутника, а затем кивнул и уважительно поджал губы. Асуня чуть расправил плечи и зашагал дальше.

Поляна нашлась в четверти часа ходьбы от перекрёстка. Друзья сошли с тракта, пересекли пролесок по короткой тропе и расположились у кострища на двух стволах, что скамейками для путников служили.

— А энто как ить? — спросил Асуня, когда они набрали хворосту, и эльф принялся поджигать костёр кресалом. — Энто што ж получается-то? До Баталона уж завтра дойдём-то?

— Ну да, — кивнул друг и в очередной раз щёлкнул о кремень кресалом, да так неловко у него получалось, что ни искорки, ещё и выронил всё, что пришлось шарить по земле в поисках. — Тут на коне если, пару часов ехать всего, а ты думал-то?

— А я чаво-то всё считал, что далече… — протянул Асуня, присоединяясь к поискам. — Давай-ка я этыть, мне сподручнее, умею, — и он взял у эльфа найденный кремень и привычно принялся высекать огонь. — Мы, когда дитём я был, на телеге тудыть ездили, всегда по дня два добиралися.

— Так то на телеге, тьхе! — усмехнулся Кай, спокойнее расправив плечи и усаживаясь на бревно. — Видел я, как телеги тащатся, там уж неудивительно. Тут пешком-то идти вразвалочку день всего. Я сам в Гровеле ночевал, думал, уже к вечеру буду на месте, да вот… пошутили боги. Как обычно.

Эльф хмыкнул, а Асуня радостно охнул и принялся раздувать затрепетавший огонёк.

— Во-о-о-о, таперича согреемси скоренько, — довольно заключил он, когда язычки пламени устойчиво затрепетали, обнимая уже сучки потолще.

Кай потрошил сумку, доставая из неё одеяло и мешочек с припасами. Когда он протянул Асуне полкаравая с куском сыра, тот сначала смутился, а потом со вздохом принял.

— А я, энтыть, так ужо в горести-то энто самое, што и не скумекал-то с собой чаво взять. Ты, энтыть, Кай?

— Чего?

— Та коли проклятье-то снимем, в гости заходи, у нас харчей хватает. Бабка Идалья по всей деревне у нас пряха лучшая, ей несуть всего, так что употчуем, будь уверен!

Эльф усмехнулся и опустил взгляд на свой ужин.

— А я ж, энто, — начал с набитым ртом Асуня, оглядывая шелестящие посверкивающими в свете костра листьями кроны, — в городе-то и не бывал почти. А он тута рядышком! Наши-то ездють, да мне как-то не с руки. То козы, то хозяйство, то, энто… — он помрачнел, — с дружками-то… бывшими… ходил да гулял…

— А ты не думаешь, — аккуратно начал Кайлиэль, — что и к лучшему-то? Ну, я про друзей, с которыми только пить можно было. Говоришь же, что отвернулись от тебя, да? Как пить перестал.

— А дело говоришь… — Асуня задумался так, что из-за оттопыренной щеки даже вывалился кусок хлеба. — Энто ж, и правда, то как и друзья-то, коли ежели не пьёшь и не друзья-то вовсе? Эх, Кай! Хороший ты. Уж спасибо. Кто ещё со мной-то трезвым да бабопроклятым харчи-то разделил?

Друг пожал плечами, подкинул в костерок ветвей и принялся доедать. Прожевав достал из сумки флягу, глотнул и уже было хотел передать Асуне, но в последний момент как-то сморщился и убрал руку с флягой назад.

— Н-да-а-а… — протянул он. Потом почесал щёку, порылся в сумке ещё и выудил кружку.

— Асуня, — окликнул он.

— Чаво?

— А там вон бревно лежит. Вон-вон, у дуба. Притащи-ка его, а то ветки прогорают быстро, а его до утра хватит.

— И то дело, — согласился парень, встал и отправился за добычей. Вздрогнул от звука, будто кто кипятка в костёр ливанул, но, обернувшись, увидел лишь опадающее облачко и по-прежнему яркий огонь.

Когда притащил бревно, увидел что с его стороны у углей стоит кружка с травяным лирэ́ном.

— Откудова? — удивился он, а эльф по-доброму улыбнулся и сказал:

— Так вина тебе нельзя, вот, достал из запасов — пей.

— А воды где взял? — продолжая морщить лоб, спросил Асуня.

— Да была в запасе, не бойся. Тебе хватит, а завтра мимо речки идти будем — наберём.

— Ты чаво же, прям из речки-то и пьёшь? — всплеснул руками Асуня. — Так животом маяться будешь, выдумал ещё-то!

— Кипячёная вода, Асуня, — ответил друг, раздув ноздри. Но потом внезапно чуть откинулся и вздохнул. — Но спасибо за совет, учту. Больше из реки пить не буду.

И улыбнулся. Асуня чуть смущённо дёрнул плечами, почесал нос и взял кружку за ручку через тряпку, что ему передал друг.

— Эх, хорошо! — сказал он, допив горячий чай.

Эльф чуть двинул головой, но лицо выглядело умиротворённым. Они чуть помолчали. О чём думал друг, Асуня не знал, а сам он смотрел на проглядывающее через кроны небо, на пробегающие тучки, в этот раз без седалищ, и мерцающие между ними звёзды. А ведь раньше он на них ежели и смотрел, то на плетне вися, когда до дому сил добрести не было. А сейчас, как в детстве почти.

— Слушай, Кай!

— М?

— А научи меня косы плести.

— Что? — фыркнул собеседник, но Асуня, глядя в небо, продолжил:

— Та чаво? Я ж, коли баба, то надыть. К нам городские заглядывають бывает, так у мужиков, как у баб, волосья до спины видал! У нас-то в деревне с бабскими волосами только ить бабы ходют, так мне ж таперича тоже знать надо. Как оно это.

Кайлиэль смерил его взглядом, вздохнул и сказал:

— Волосы не от пола длиннеют, а от предпочтения хозяина… — но тут же встряхнулся, в который раз медленно и терпеливо вздохнув, — Рано пока тебе. Косы отрастут — тогда. Не на чем плести ещё.

И он указал Асуне на голову, где в свете костра торчали светлые свалявшиеся лохмы, что не раз за последние сутки были дёрганы да мусолены.

— Дело говоришь, — опустил взгляд Асуня. — Эй, Кай?

— Чего?

— А этыть? Бабою… Мож не так уж и худо-то, а? — Эльф поднял бровь, но не отвечал, ожидая продолжения. — Ну а чево? Сидишь, пряжу ведёшь, мешки таскать не надо, драться. Ну пригожесть-то блюсти, косы те же, платья носить. У нас же чаво? Коли не кинул дальше всех чурбак, то всё — не видать тебе почёту. А бабам и кидать ничё не надыть. Их никто судить-то и не будет за слабость.

— А ты хочешь быть слабым? — склонив голову на бок, спросил эльф.

— Та кто ж хочет-то? — всплеснул руками Асуня. — Та не в том-то дело-то, Кай. Не хочу быть самым сильным, а таким вот быть хочу. Чтобы чурбак-то бросить, да неважно чтобы было, докудова кинул.

— А что тебе мешает сейчас? — деликатно спросил друг.

— Дык засмеют же ж! — опустил взгляд на него парень. — Я, вон, как-то тачку поднял да ветры пусти с натуги, меня с неделю ещё со всех углов энто самое! — и Асуня сжал губы и резко выпустил сквозь них воздух так, что аж слюни полетели.

Кайлиэль отпрянул, будто они через костёр долететь могли, но усмехнулся.

— Вон, — сник Асуня, — и ты смеёшься…

— Не над тобой, — примирительно качнул головой друг. — И не смеюсь, а так… Иногда так мило со стороны кажется, все эти деревенские… — и он поднял руки, как-то неопределённо поводя ими, будто указывая на все деревни мира. — Колорит. Есть такое слово.

— Не слышал, — замотал головой Асуня. — Да и ладно, что не смеёшься, то спасибо.

Они опять помолчали. В воздухе противно зазвенел комар, эльф поморщился и поднял руку, чтобы щёлкнуть пальцами, но остановился, вновь взглянув на спутника, что сидел, подперев щёку и глядя в огонь, и по-простому прибил комара ладонью.

— А ты сам-то хотел бы бабою быть? — спросил Асуня. — Тебе б сподручнее было. С косами такими. Да и стан у тебя девичий-то, он — отощавший какой, дажить, энто, бороды не растёт!

Кайлиэль поднял брови и медленно принял оглядывать обступавшие поляну стволы деревьев. В ровном дыхании, что вырывалось из носа над сжатыми губами, слышалось что-то, что у отца бывало, когда мамка ему на макушку опять приседала с распеканиями.

— Ты энтыть… — понуро сказал Асуня, — не хотел обидеть-то, прости, Кай. Ну что уж сделать, коли такой-то родился? У нас вон, тожить, энтот… Дядь Мерак — тощий, што щепка! Веслом перешибить можна! Дык мёд только у него-то вкусный на всю деревню! С Баталона даж видел, как приезжают к нему-то! А как Жорвель на него полез разок, дык тот улей открыл, ох и бежали мы! Так что ты энтово… ну не серчай, а?

— Да не серчаю я, — примирительно сказал эльф, вновь взглянув на друга. — Ты сам-то хотел бы женщиной родиться? В вашей деревне?

Лоб Асуни в который раз за вечер собрался гармошкой. Затем разгладился, а после собрался опять. К тому времени, как толстое полено в костре переломилось пополам, этот цикл прошёл раз двенадцать, прежде чем Асуня потянул:

— Да вот ить и не знаю-то. Сперва-то думал, что позорище-то, жуть! Да потом покумекал и решил, что неплохо-то бабою быть. Ну энтово, говорил же ж.

Эльф внимательно смотрел на него и не перебивал.

— А таперича полдумал, прикинул… Не так-то оно ить и хорошо-то. Бабою-то. Идалья-то старая уже, с неё-то спрос какой? А вона, Улька, дык батька у ней как напьётся, дык дом разносит, што щепки да черепки летять. А ей убирать-то. Да только я б ему по макушке-то, а она молчит и метёт. Добрая она. Красивая… Эх, быть бы мне бабою, как она! Мож, хоть в подружки бы взяла-то. Я б ей тогда мести помогал, чтоб не так тяжко-то. Да и по воду ходил бы, а то коромысло тащит, а сама качается.

Асуня мечтательно вздохнул.

— Давай спать укладываться, — сказал Кай, спустя несколько минут. — Полночь уже миновала давно, а я не люблю на ходу засыпать.

И он принялся раскладывать одеяло на земле. Лёг с краю, под голову взял мешок и указал Асуне на свободную половину. Тот замялся и крякнул:

— А энтыть? Не срамно-то?

— Чего? — ровно и терпеливо спросил Кай.

— Ну… энтыть… Ты ж хоть и с косами, да мужик всё ж таки, а я уж бабою скоро буду-то. Не этыть?

— О боги! — хлопнул себя по лбу ладонью эльф. — Во-первых, сейчас это не имеет значения — мы в походе! Ты себе почки простудить хочешь? А во-вторых, ты меня что мужик, что баба не интересуешь, так что срам ты себе сам выдумал, боги! — он со стоном отёр лицо, потом долго посмотрел на сморщенную в непонимании физиономию Асуни и предложил: — В штанах пошуруди, а? На месте если всё, то и ложись.

Асуня послушно сунул руку в портки и облегчённо выдохнул.

— На месте пока! — и улёгся на одеяло с довольной улыбкой.

Ещё успел поглядеть на звёзды, радуясь красивым мерцающим огонькам, а уже через минуту поляну оглашал раскатистый мужицкий храп. Кай лишь перевернулся ну другой бок и положил клапан мешка себе на ухо.

-

-Доблесть-

Асуня спал так крепко, что его не разбудил даже собственный храп, заставлявший соседа ворочаться почти до самого рассвета, когда он забылся тревожным сном. Но всё же, когда начало отчётливо светать, Асуня достаточно громко пустил ветры, из-за чего с вскриком проснулся. Первым делом хлопнул ладошкой по штанам в области паха, ойкнул и продрал глаза.

Сначала ему показалось, что эльф рядом храпит почти так же, как бабка Идалья, но потом понял, что звук раздаётся с противоположной стороны от костра. В сумерках было не понять, что там творится, но Асуня всё же увидел горбатую мохнатую спину, которая то вздрагивала, то прогибалась к земле.

— Штой-то… — пробормотал Асуня, но тут же подскочил на ноги. — Батюшки! Га-а-а-а-а-а!!!

Рядом резко сел Кай и с остервенением выругался.

Медведь напротив поднял лобастую голову, подёргал носом, а потом разинул пасть и заревел.

— Алетушка, поможи! — пролепетал Асуня, раскинул руки и опять заорал: ­— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Бежать было некуда, костёр почти прогорел, расстояние между зверем и одеялом — шагов пять всего. Медведь, хоть и был молод и не так велик, какие дальше на север встречались, но оказался зол и выглядел очень устрашающе. Асуня понял, что они погибли! Как не вовремя-то он бабой становиться начал-то!

— А-а-а-а-а-а!!! — продолжал он, стоя на месте и раскинув руки.

Эльф стоял на одеяле, опёршись одним коленом, руки подняты, будто он два ведра нёс и выронил, но в отличие от Асуни, он не кричал, а неотрывно смотрел на гостя.

Случись такое неделю назад, Асуня бы даже и не заметил бы — запах перегара отгонял всю живность в округе, начиная от волков, заканчивая комарами, да и плевать-то по пьянке-то было на угрозу всякую. Но сейчас парень перетрухал знатно и даже начал неосознанно пятиться, но зацепив краем глаза застывшего на одеяле друга, внутри него что-то дрогнуло. Оба же бабы почти. Что он сам под проклятьем-то, что зльф рядом.

«Ох, негоже это!» — подумалось Асуне, да сказать не мог, потому что продолжал орать, прерываясь лишь на пару мгновений, чтобы с хлюпаньем втянуть воздух.

И, приняв волевое решение, он заставил ноги шагать не назад, а вперёд. Глаза Асуни выпучились, рожа побагровела, раскинутые руки тряслись, а уже сорванный голос продолжал звучать так же громко, но уже ниже.

Медведь, видя такое дело, захлопнул пасть и тоже встал на задние лапы.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — орал Асуня, надвигаясь.

— Бр-а-а-а-а-а-а-а-а!!! — орал медведь, глядя на сдувающееся и раздувающееся пузо парня.

Кайлиэль не говорил ничего, за спиной Асуни было тихо, что заставляло его продолжать движение. Да пусть и баба, да не предают друзей!

Ботинок попал в костёр, мелкий уголёк сунулся в дыру, из которой любопытно выглядывал большой палец, и вопль Асуни приобрёл новую интенсивность и более высокий тон. Парень запрыгал, размахивая руками, оступился, шагнул дальше и чуть не столкнулся со зверем лбом.

Видя такое дело, медведь отпрыгнул, встал боком на всех четырёх лапах, ещё раз на пробу заревел, но Асуня, поглощённый впечатлением от уголька, выглядел слишком опасным, и зверь принял единствоенно правильное решение.

— А-а-а-а-а!!! Ха-а-а-а-а-ха-а-а-а-а-а!!! Проваливай, зверюга тупая! Выкуси накося! Выкуси накося!!! — победно заорал Асуня, показывая мелькающей между стволов мохнатой заднице рога одновременно с двух рук. — Накося, зверина тупая! Накося!!! Ой-й-й-й!

И он, споткнувшись ещё пару раз, с размаху уселся на бревно, шикнул, ощутив острый сучок в районе зарождающейся женской красоты, пересел чуть дальше и принялся разуваться.

Эльф расслабил руки и уже спокойно встал и подошёл:

— Сильно обжёг? — по-деловому спросил он, глядя на шевелящиеся грязные пальцы.

— Та лишка, — отмахнулся Асуня. — Видал, эк я его, а?! Видал?!

— Видал! — усмехнулся Кай и сказал: — У меня мазь есть с собой, сейчас принесу, погоди.

И отправился к валявшейся рядом с одеялом сумке. Порылся, выудил какой-то пузырёк и вернулся к разглядывающему пятку другу.

— Давай ногу свою, — скомандовал он, открывая пузырёк. На ладонь ляпнулась какая-то пахнущая травами жижа бело-зеленоватого цвета, и эльф принялся намазывать её на рану.

— А-а-ай! — воскликнул Асуня. — Болече!

— Терпи, сейчас пройдёт, — спокойно произнёс Кай, но Асуня опять дрыгнул ногой.

— Дак то мужики-то терплють, а я ж нонече баба! У-у-уй-й-й-й!

— А бабы-то ваши что? — поднял взгляд эльф, а потом сплюнул: — Тьху! Женщины ваши что, не терпят? Сам говорил, что девица та, которая тебе нравится, молчит и метёт, терпит. Так что не от пола это…

Но Асуня его перебил, даже позабыв про ногу:

— Да ничаво и не нравится она мне! Так, бегаить к бабке-то, да и всё. Поёт красиво, и неча больше…

И замолчал, густо побагровев. Кайлиэль не ответил и молча продолжил обрабатывать ожог.

В путь они отправились едва солнце встало. Асуня и пораньше хотел бы, да Кай упёрся и ждал, покуда лучики из оранжевых жёлтыми не станут. Сидел, глядел на облака, а Асуня лишь озирался да ногу пробовал.

— Дивная мазька-то, — сказал он, когда они прошагали несколько минут. — Думал-то, што хромать начну, да всё ж-то и прошло уже!

Эльф довольно улыбнулся чуть пожав плечами. Асуня поправил сумку, которая со вчера будто даже легче стала и спросил:

— Плечо-то твоё как ить? Полегше хоть?

— Да, благодарю, — ответил Кай.

— А энтыть, где ты его так это?

Эльф поморщился и нехотя ответил:

— Вчера днём наткнулся на шайку… — и тут же осёкся, глядя на любопытное лицо друга. — Кто-то разбойников на дороге порешил, народичей пять было бандитов. Неплохой бой вышел.

— А ты-то как товоть? — кивнул Асуня на плечо друга.

— Я… — протянул эльф, глядя в небо и наморщив нос. — Убегал я, вот. Далеко прям. Заблудился, споткнулся, вывихнул.

— Аж таки вывихнул? — ужаснулся Асуня и хлопнул ладошками по щекам. — Дак то ж к лекарю надо, али к магу-то! Терпить он, ах ты ж боженьки светлыя! Да вывих-то, оно это самое, не то што ушибся просто, а…

Кай поднял ладонь, призывая к спокойствию:

— Не стоит, всё хорошо. Я сам себе вправил, уже всё в порядке.

— Сам?! — руки на щеках парня сжали лицо так, что губы встали ватрушкой. — Это ж как ты сам-то смог-то?! Этыж вывих! да ты, Кай, мужичище-то похлеще меня-то будешь! — тут он чуть сник, вспоминая свою тяжёлую участь, но всё же добавил: — А я-то, даж коли мужиком был когда, не смог бы… Разве что, напиться вусмерть, тады да, а так…

И он уважительно похлопал эльфа по плечу и тут же отдёрнул руку, услышав, как тот зашипел.

— От ведь, горюшко… — Да ничаво, до Баталона дойдём, там чаво-нибудь скумекаем, да?

— Скумекаем, — кивнул друг и опять досадливо сплюнул. — Придумаем. Что-нибудь придумаем.

-

-Дурак-

День напивался зноем, деревья да травы по обочинам стрекотали сотнями кузнечиков, жужжали пчёлами, мухами да осами, кричали птицами и шумели ветром. Одуряющий запах зелени и цветов пытался по лбу сшибить с ног бредущих по широкому тракту народичей, но те оказались стойкими благодаря поддерживающему свету утра, пригревающего носы и грудь в раскрытых воротах рубах.

Узкая речка змеилась по полю справа, густые леса маячили проблесками косых солнечных лучей слева, над головой разверзалась бесконечная голубизна неба, кое-где заляпанная пенными обрывками облаков, как небрежно протёртый после пролитого пива стол.

— Я вот знаешь, что думаю? — сказал Кайлиэль спустя час ходу.

— Чаво?

— А с чего в принципе ты решил, что тебя прокляли?

— Ну так этыть! — вскинул руки Асуня и даже захлебнулся воздухом, поэтому не смог продолжить сразу. — Этово же! А как не прокляли-то? Лежу ж себе, никаво не трогаю, а потом чудь какая-то перед глазами мелькнула, меня и сморило. А потом проснулся, да и всё. С тех пор ни капли даж понюхать не могу!

— Это-то понятно, — терпеливо сказал эльф и осторожно продолжил: — Но почему ты решил, что тебя прокляли на… М-м-м, быть бабой, как ты выражаешься.

— Дак как же ж? — удивился парень. — Дак ведь коли не пью и плачу, кто я, как не баба-то?

— А что, у вас ни одна баба не пьёт? — приподнял бровь спутник. — Или даже не так. У вас что, прямо все мужики в деревне пьют, и ни разу никто не плакал?

Асуня задумался. Потный лоб собрался гармошкой по уже прочерченным за последний день морщинкам.

— Дак как-то оно это… — протянул Асуня. — С мужиков-то батька мой не пил, да дед Гляв. Хотя батька-то иногда приходил-то на рогах, да боле по праздникам. На гуляньях редко когда больше чарки подымал. Мне Жорвель-то и втолковывал, что мужику не пить — стыдобища.

— Угу, — поджимая губы, кивнул Кай, молча ожидая, когда друг справится с мыслетечением сам и сообразит.

— Ток Жорвель-то энтыть… Выходит, слушать-то его и не этого, да? Что не друг он мне больше.

— А ты только друзей слушаешь?

— Ну дык, а како же? А каво ж ещё-то?

— Ну-у-у-у, к примеру, здравый смысл… — медленно и осторожно произнёс эльф, но тут же, бросив взгляд на собеседника, пояснил: — Если народич тебе друг, это ведь не значит, что он прав.

— Дак друзей-то обманывать, да негоже ж энто! — возмущённо развёл руками Асуня.

— Я не про это, — отмахнулся Кай. — Я про то, что если вот тот же Жорвель, к примеру, скажет, что Улька дура и петь не умеет, ты поверишь?

— Так таперича нет! — замотал головой парень, и эльф, застонав, отмахнулся:

— Ну ладно, я! Я вот, допустим, скажу тебе, что Улька петь не умеет, ты поверишь?

— Дак ты ж не слышал! — совсем растерянно воскликнул Асуня и встал посреди дороги, раскинув руки.

Кайлиэль тоже остановился и устало потёр переносицу.

— Ну давай представим, что слышал. Вот представь, что мы сидим у вас, вечер, пряжу тянут девицы ваши, Улька поёт… — эльф примолк, глядя на расплывшееся лицо друга и слепой мечтательный взгляд. Чуть постоял, топая носком сапога по земле, вздохнул и пощёлкал пальцами: — Асуня? Эй!

— Чаво? — улыбаясь, отозвался тот.

— Мы говорили. Напоминаю просто.

— Ага! — бодро сказал он и, поправив лямку сумки, возобновил бодрый шаг, даже грудь выпятил.

— Так вот, — продолжил последовавший за другом Кай, — допустим, мы оба посидели, послушали, а после я тебе и говорю: «Улька твоя — дура и петь не умеет» — ты мне что, по…

Он еле успел увернуться от пролетевшего над головой тумака. Впрочем, Асуня повторять попытку не стал, а вновь наморщил лоб:

— Ты энтого… Не это мне тут энтыть, да!

Видя, что опасность миновала, эльф выпрямился, пригладил волосы, выбившиеся из косы, и как ни в чём не бывало продолжил:

— Вот видишь? Ты мне не поверил, а сам подумал, правильно?

— Энто ты ж меня что? — расплылся в растерянной улыбке Асуня. — Энто разыграл меня, что ли? Эк хитро-то как ты меня, о-хо-хо!

— Хитро… — бездумно пробормотал Кай и вздохнул, глядя перед собой. Сложил руки за спину, продолжая идти, и принялся втолковывать: — Ну так вот и смотри, Асуня. Я тебе сейчас сказал, а ты не послушал, а стал сам думать, да?

— Ага! — вдохновенно произнёс друг, держась за лямку сумки, и поспешил следом.

— Так вот про это я и говорю. У тебя своя голова на плечах есть, так почему ты решил, что если тебе говорят, что пьют только мужики, а плачут только, простите боги, бабы, то это правда, м?

— Ну дак энтыть… — растерянно развёл руками Асуня. — Дык говорят же ж все-то.

— А ты сам? Что думаешь?

— Я-то?

Вот тут лоб Асуни, казалось, решил перещеголять прошлые достижения и пошёл рёбрами так, что на нём стирать можно было бы. Друзья шли по уже оживляющемуся тракту, мимо ехали телеги, то и дело проносились всадники, некоторые приветственно вскидывали руку Каю, а тот вскидывал в ответ.

— Знаешь, чаво, Кай? — заговорил Асуня, когда вдалеке показалось поле, после которого, как он помнил, уже появятся на горизонте крыши города.

— Чего?

— Да вот я-то кумекаю тут всё, кумекаю, да никак скумекать-то не могу.

— М? — ожидающе протянул друг.

— Да ведь выходит-то, что всё ж то мне говорили дружки-то мои бывшие, а мне как-то и на веру бралось-то. А тот же Жорвель мне втолковывал, что-де надыть Ульку за косу хвать да женихаться предложить, штобы, значица, в девках долготь не сидела. А мне как-то оно противно было. А таперича думаю, а мож, оно и остальное також? Ну, кады, вроде ж и правда, да не правда-то на самом деле.

Эльф довольно улыбнулся, не размыкая губ, и поднял лицо к небу, щурясь на лучики солнца.

— Так што ж выходит-то? — попытался заглянуть ему в лицо Асуня. — Энто ж выходит-то, што и верить-то никому нельзя, да?

— Верить нужно сердцу, — умиротворённо сказал Кайлиэль, продолжая смотреть на горизонт. — Оно всегда подскажет. И даже если все в мире хором будут кричать, что Улька — дура, оно будет знать, что это не так.

Асуня остановился и топнул ногой. Лицо раскорячила сжатая кривая улыбка на дрожащих губах, а в глазах встали слёзы.

— Знаеть! Усё сердце знаеть! — выдохнул он срывающимся голосом, всхлипнул, каркнул и хлопнул кулаком себя по груди. — Знаеть-то!

Обернувшийся Кайлиэль улыбался и щурился сквозь подрагивающие ресницы. Светлые волосы локонами трепетали на ветру, искусные косы лежали на плечах, а прямая спина никак не напоминала сгорбленные и диковатые позы прошлых дружков Асуни.

— Спасибо табе, друг! — подошёл к эльфу парень и хлопнул его по плечу. Кай просел и опять зашипел. — Ох ты ж боженьки светлыя, опять запамятовал! — виновато воскликнул Асуня и отошёл. — Пошли-то дале, тебе к лекарю б всё ж таки, чтоб поглядел-то.

— Да скоро уже, — кивнул спутник, опять поворачиваясь вперёд. — Но всё же, — сказал он, зашагав дальше. — Я бы хотел повторить свой вопрос: с чего ты взял, что тебя прокляли?

— Так этыть… — Асуня упёрся взглядом в лежащую перед ними дорогу и замолчал.

— Ты правда решил, что становишься женщиной?

Асуня в этот раз отвечать не стал, лишь поднял взгляд на друга. На Асунином лице читалась идущая бороной мысль по полю дум. Тяжело шла, с упором, а сжимающиеся кулаки, казалось, толкают её так, что аж спина взмокла.

— Тебе сказали, что мужики пьют и не плачут, но разве это делает тебя кем-то другим?

— Дык… — только и промолвил Асуня, вновь опустил взгляд и поправил пояс на штанах.

— Ты сам-то, что? Меньше мужиком от этого стал? Про причиндалы я твои не говорю, — тут же отмахнулся эльф, видя, что друг потянулся к порткам.

— А про что?

— А про то, что ты второй день со мной идёшь. Не ноешь, что устал, не плачешь, что задница после сучка болит. Сумку тащишь за меня, помогаешь. Даже медведя отогнать смог. Сам. Что, прям бабой стал, да?

И Кай лукаво улыбнулся, искоса глядя из-под приподнятой брови на друга.

С поля, мимо которого они шли, слетела стая ворон, покружилась и села чуть дальше. Пролетевший мимо всадник, направлявшийся в Баталон, вскинул руку не оборачиваясь, и эльф задумчиво поднял свою. Асуня думал.

Впереди маячил лес, а за ним смутно, но уже угадывался силуэт крыш, возвышающихся над городской стеной.

— Этыть… — проговорил Асуня, следуя за другом, но сам смотрел перед собой невидящим взглядом. — Выходит-то, что сам себя обманул-то я, да? И не проклял меня никто, что бабой-то буду?

— Не проклял, — пытаясь сдержать улыбку, произнёс Кай, но не выдержал и усмехнулся.

— Эк как я!.. — сам засмеялся Асуня. — Сам-то придумал, сам-то поверил, да сам-то себя и проклял, выходит?

Он поднял искрящийся взгляд на друга, но ответ уже не требовался.

— Эх, дурак я! — весело заключил он, поправляя лямку, и зашагал быстрее. — Да ну и ладно-то! Ничаво! Зато энто, от медведя тебя спас! Видал, как оно, да? Видал?

— Видал.

— Во-о-о-от. А вот не проклял бы я б себя, как бы ты сам-то, эк? И суму понести, и огонь разжечь и медведя того самого этыть. Повезло тебе!

И Асуня уже было хотел в очередной раз хлопнуть эльфа по плечу, но вовремя остановился и лишь слегка дружески коснулся спины в светло-зелёной куртке.

— Но с пивом-то тады што? — спросил он чуть погодя. — Что бабою не буду, так то уже понял. А с пива-то чаво рыгать начал? Не проклятье ж то разве?

Кайлиэль остановился, оглядел друга, а затем снял с пояса флягу, откупорил и протянул Асуне. Тот осторожно взял, с опаской понюхал, чуть скривился, но всё же сделал маленький глоток на пробу.

— Ну и гадь гадская! — произнёс он с радостью, возвращая вино.

— Не блюёшь?

— Не блюю! — гордо подтвердил Асуня.

— Не прокляли тебя, друг, — улыбнулся эльф. — Это не проклятье было, а дар богов. Иногда случается, что повезёт, и кто-то из них отметит — даст шанс. Тебе повезло. И сейчас всё зависит от того, как ты этим шансом воспользуешься. С алкоголя воротить больше не будет, но ты сам должен решить, чего хочешь: вернуться и приняться за старое, чтобы дружки опять зауважали, собака начала бояться, Улька глаза прятать и вздыхать, когда из дома вырвется от пьющего папашки да на тебя пьяного наткнётся. Или перестать слушать других и начать слушать сердце. Ты ведь понял уже, что мужиком тебя не пьянки да драки делают, да? Вот и решай, кем теперь станешь, раз боги подарили шанс.

Асуня кивал и шёл. Пожалуй, никогда в жизни он не думал так много, как за последние сутки, но в то же время, хоть и скрипело в голове уже всё, да ощущалось ему, что никогда раньше не жил он так много сразу за один день-то. Будто раньше всё сон был, а только сейчас он проснулся и живёт.

— А бабка Идалья-то радуется, что пить перестал-то, — сказал он задумчиво. — Я ить и не скумекал-то сразу, кады она говорить начала про то, што жаних я таперича, а ноначе понимаю, что, эть, верно-то. У нас мужики-то усе вповалку боле валяются, кады самогону да пиву наварють наши местные-то варильщики. А бабам работы сколько. Доделывают усё сами, молчат да терплють. А я-то, коли пить не буду, я ж-то скока вон работы-то смогу сделать? И избу поставлю Ульке, и хозяйство вести буду, колодец выкопаю, штоб не ходила по воду аж до речки.

— Угу, — кивал друг, щурясь на солнышко.

День был чудный. В небе летали птицы, щебетали и иногда гадили, но на удачу всё мимо, что заставляло Асуню верить в то, что счастье есть, и оно совсем рядом. Надо только друга до города довести, чтоб к лекарю сходил, а там уж разберётся.

-

-Добро-

Перед самыми воротами славного города Баталона раскинулся рынок. Чуть ближе строился караван, а дальше шли прилавки, где орали и торговались народичи. Напротив рынка торчала добротная таверна, где кучковались путники, а у стены, подале от входа, трое пьяниц затеяли вялую драку.

Асуня поморщился, глядя на вязко ругающихся мужиков, что попеременно друг друга пихали скрюченными руками, но не всегда попадали, и отвернулся. Один из караванщиков приметил друзей, улыбнулся и подошёл к Каю.

Крепкий косматый мужик, да держался так же прямо, как и эльф, а глаза ясные и светилось в них что-то, что и у друга Асуня видел. Как когда знаешь чаво-то много очень, да не всё рассказать можешь, потому как времени не хватит всё словами-то поведать.

— Хо-хо! Здравствуй, дружище! — сказал незнакомец, хлопнув Кая по здоровому плечу. — Как практика? Слыхал про Гровельскую банду! Твоя работа?

Эльф сначала довольно улыбнулся, но затем бросил быстрый взгляд на Асуню рядом и замотал головой:

— Да нет, кто-то из магов, я-то… Так, мимо шёл.

— Ага… — понимающе улыбнулся косматый. — Ты это, у нас тут в Баталоне колдун объявился без знака, снаряжают отряд. Сходил бы к придворному, отметился. Я чуть позже подтянусь.

— И чего я решил, что отдохну дома-то? — усмехнулся Кайлиэль, закатив глаза. — Ты, кстати, тут ребят сейчас курируешь, да?

И эльф обвёл взглядом суетящихся народичей, грузивших товары на телеги, а косматый с готовностью кивнул.

— Да, заканчиваем. Но сам не пойду, с ними молодых пару отрядили. А чего?

— Да вот, — улыбнулся Кай, кивнув на спутника. — Друг мой, Асуня зовут. Мужик крепкий, рукастый. Не пьющий! В помощь самое то! Ему б заработать чутка, а то жениться надумал. Куда ж ему к невесте без гостинцев-то?

Асуня потупился, сквозь жидкую бороду проступил румянец.

— О! Такие нам нужны! Пристроим! — с улыбкой кивнул косматый. — Грузчиком с месяц поработает — устроит свадьбы на всю деревню!

— Вот и прекрасно! — заключил Кай. — Тогда я пошёл. А вы уж тут сами, да?

— Ты чаво, уходишь, что ль? — опешил Асуня, а друг мягко улыбнулся:

— Да думал отдохну, но работа не ждёт.

— А плечо-то как? Тебя ж довести-то надыть, аль чаво?

— Да тут близко уже — дойду, — успокоил эльф. — Так что здесь наши пути расходятся. Но я рад, что встретился с тобой. Боги шутки зря не шутят, так что… Будь счастлив, друг! И всегда верь своему сердцу. Добро?

— Добро! — с размаху хлопнул парень по протянутой узкой ладони под светло-зелёным рукавом. — И ты, энтыть, не забывай! Коли будешь в краях нашенских, то загладувай. Мы чуть подале, опосля села Луки. Спросишь там бабку Идалью, там всяк укажет. А я уж встречу, накормим, напоим, спать уложим! Так чаво де чё надо — заглдувай, всегда табе рад буду!

Кайлиэль кивнул, сжав крепкую руку Асуни, отпустил и забрал сумку. Косматый махнул ему:

— Давай, бывай. Как с заданием разберёшься, жду в Ордене — потолкуем про… — он тоже глянул на Асуню и закончил: — Про баб.

— Потолкуем, — склонил голову эльф и повернулся, чтобы уйти, но голос друга остановил:

— Эй, Кай?

— Чего?

— Ты энтовоть… Э-э-э-э… Спасиб тебе, чтоль?

И Асуня смущённо ощерился. Друг подошёл и крепко и по-мужски хлопнул его по плечу.

— Тебе спасибо.

— Та за што?

— За то, что встретился, — просто ответил Кайлиэль, подмигнул и ушёл.

-

-Домой-

Асуня стоял лицом к кустам и с нежностью смотрел на тугую журчащую струю. Направлял её то влево, то вправо, заливая трепещущие листья и заставляя капельки искриться в лучах встающего солнца. Дорога за месяц почти не поменялась, но всё же ему казалось, что трава стала зеленее, цветы душистее, а новые ботинки, купленные в городе, удобнее старых и разношенных.

Он встряхнулся, завязал штаны и поправил ставший свободнее на сдувшемся брюхе пояс. Дорога, что когда-то занимала два дня на телеге с остановками, привалами да заглядываниями к кумовьям в гости в попутные селенья, сейчас ложилась под ноги резво и бодро, аж припрыгивать хочется. Дыхание не сбивалось, тяжёлая сума с гостинцами казалась невесомой, в голове было пусто и звонко, только звёзды на ярко-голубом небе будто бы сверкают. Вон там Кабанья башка, рядом Всадник, а чуть подале яркая отдельная Эст, что сияла на рассвете особенно сильно. Раньше Асуня не знал этого, а теперь, наслушавшись от караванщиков рассказов, шёл и предвкушал, как Ульке всё это поведает.

Вот придёт-то, рубаху новую наденет да пойдёт к ней и потолкует как надобно. Без всех этих кос на кулак да прочее. По-хорошему да по любви. И будут они сидеть на околице, смотреть на звёзды, и глядишь, и положит-то голову Улька ему на плечо мужицкое. А его-то он таперича и рад подставить. Чай, мужик, а не пьянь подзаборная.

Заглядевшись на небо да замечтавшись, Асуня споткнулся и угодил новым ботинком в огромную лошадиную кучу. Запахло травой и сладкой гнилью. Он ещё хотел сначала выругаться по привычке, но затем выдохнул, усмехнулся и, глядя на измызганную ногу, с гордостью и умиротворением произнёс:

— Колорит.

Конец