Их беда. Друзья моего отца

— Пошел нахер! — рявкнула я в телефон, который не переставал вибрировать в моей руке. 

Отец задолбал. Вначале наорал, сказал валить из дома, раз я такая «независимая», а теперь сам трезвонит, будто все забыл. Сколько раз он уже звонил? Ну, десять точно. Даже смс написал — но я не читала. Нахер. Привык, что в своей ментовке все его слушаются. Великий капитан. Ну вот пусть его шестерки и бегают за ним, мне-то что? Сказал «уходи» — я и ушла.

— Лола, ты идешь? — Алинка вновь дернула меня за руку.

— Иду! — крикнула я, стараясь перекричать музыку, что гремела так, будто хотела пробить барабанные перепонки.

— Давай, а то те шалавы перехватят пацанов! — заорала подруга, уже тянув меня к танцполу, где мигали огни, а дымка от сигарет смешивалась с запахом алкоголя и пота.

Сунула телефон в сумочку, будто вместе с ним запирала все свое раздражение. Пусть хоть обзвонится. Сегодня я не собиралась быть паинькой дочкой капитана полиции. Сегодня я хотела просто забыться.

Не лучший способ провести день, когда умерла моя мама, но мне выбирать не пришлось. Я же просто хотела поговорить. Узнать у папы, что произошло тогда, ведь этот вопрос грыз меня всю жизнь. С пяти лет я жила этой мыслью — как умерла моя мама?

И вот теперь, когда мне уже двадцать, я взрослая, казалось бы, имею право знать правду. Но отец… он словно с цепи сорвался. Еще и выпил пару стопок для храбрости. Ему, наверное, тоже было тяжело, но вместо того чтобы понять меня — начал орать. Козел.

Возле нас крутились те самые парни — незнакомые, но наглые, как и все в этом клубе. Один из них, высокий, с короткой стрижкой и цепочкой на шее, наклонился ко мне, почти касаясь губами уха:

— Эй, красавица, может, выпьем?

Я лишь усмехнулась, не останавливаясь, позволив его руке скользнуть по моему бедру — ровно настолько, чтобы почувствовать, но не дать больше. Алинка уже вертелась рядом, смеясь и подыгрывая.

— Пошли, чего стоим, — подхватила она предложение, пока второй парень, рыжий и шумный, махал бармену.

— Ну, раз зовут… — бросила я, глядя на них исподлобья.

Я прекрасно понимала, чего они от нас хотят. В отличие от моей родной, но безнадежно наивной Алины, до меня доходило быстро. Эти взгляды, самодовольные ухмылки — все читалось без слов.

Но идти все равно пришлось: подруга уже поскакала вперед, смеясь и оборачиваясь, будто в сказку попала. Второй, тот что пошире в плечах, уже не сводил с нее глаз, а его улыбка становилась все противнее. Наивный, уже решил что будет греть свой член в ком-то из нас. 

— Две «Маргариты» для красавиц! — крикнул он бармену, не отводя от нас взгляда.

— Спасибо, — буркнула я, делая глоток и чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло.

Алинка уже заливалась смехом.

— За хорошее настроение! — подмигнул ей тот, что с неприятной улыбкой.

Но едва мы успели допить, как к ним подошли еще двое — моложе, в одинаковых черных футболках и с тем выражением лиц, которое сразу вызывало раздражение.

— Эй, пацаны, поехали! — сказал один, скользнув по мне взглядом сверху вниз. — Девчонки тоже с нами, да?

— С чего это мы с вами? — отрезала я, поставив бокал на стойку.

— Да не выпендривайся, малышка, — ухмыльнулся второй, положив руку мне на плечо. — Там музыка, норм тусовка, не то, что тут.

— Убери руку, — процедила я, глядя прямо в глаза.

— Да ладно тебе, — вмешался рыжий, уже слегка подвыпивший. — Мы же просто повеселиться хотим.

Я перевела взгляд на Алину — еще пару минут назад веселую, а теперь растерянную.

— Я, наверное, домой, — пробормотала она, — поздно уже...

— Да куда домой? — засмеялся тот, что стоял ближе всех. — Мы ж не кусаемся. Поехали, оторвемся как надо!

— Не поедем, — сказала я твердо.

— Хорошо, дамы против, — наигранно мило улыбнулся тот, что подошел первым. — Идемте, пацаны.

Они переглянулись, усмехнулись и, пошатываясь, растворились в толпе. Я смотрела им вслед, пока не убедилась, что они действительно ушли. Только тогда смогла выдохнуть.

Телефон в сумочке снова завибрировал. Я достала его — папа. Экран вспыхивал, будто нарочно раздражал меня.

— Да отстань ты уже… — пробормотала я, нажимая «сбросить». Через секунду пришла смс: «Срочно перезвони мне. Это важно.»

— Пошли домой, — сказала я, убирая телефон обратно. Голос прозвучал хрипло, даже устало. Алина кивнула, ее веселость давно испарилась.

Мы выбрались из душного клуба — улица встретила прохладой и запахом дождя. Воздух казался чистым после табачного дыма и перегара, и на секунду стало легче.

— Я так устала, — тихо сказала Алина, кутаясь в куртку. — Никогда больше туда не пойду.

— И я, — согласилась я, шагая к дороге. — Сейчас поймаем такси…

Но не успела договорить. Сбоку, из тени здания, отделились четыре силуэта. Те самые. Я сразу узнала рыжего — цепочка на шее блеснула в свете фонаря.

— А вот и наши дамы, — протянул он, ухмыляясь. Алина застыла, будто не веря. Я шагнула вперед, сжала кулаки.

— Отвали, — сказала я.

— Мы же просто поговорить, — лениво ответил второй, подходя ближе. 

Они двигались медленно, с ухмылками, будто растягивали удовольствие от того, что мы начали паниковать. Один из них — тот, что с цепочкой, — открыл дверцу припаркованной у тротуара машины и кивнул нам, будто приглашая:

— Садитесь, девочки. По-хорошему.

— Мы никуда не поедем! — выкрикнула Алина, голос дрогнул, но она все же шагнула ближе ко мне.

— Поедете, — хмыкнул рыжий, перехватывая ее за руку. — Не ломайтесь. Там весело будет.

Я ударила его по запястью, но он даже не поморщился. Второй парень ухватил меня за локоть, силой потянул к машине. В груди все сжалось, сердце билось где-то в горле. Алина вскрикнула, когда кто-то схватил ее за волосы.

— Отпустите! — закричала я, но в ответ услышала только грубое: 

— Тише, сука.

Дверца машины распахнулась шире. Кто-то уже пытался запихнуть Алину внутрь, она упиралась, царапалась, билась локтями. Я уже мысленно похоронила себя.

И вдруг — визг шин. Я обернулась: по дороге резко подъехала другая машина, темная, блестящая от дождя. Огромный внедорожник. Фары ослепили нас на мгновение, и парни рефлекторно отпрянули.

Из машины вышли двое. Высокие, в темных куртках, двигались быстро и уверенно — как будто знали, что делают. Один хлопнул дверцей, другой уже приближался к нам. 

Лица скрывала тень, но я отчетливо увидела блеск — два пистолета, направленных прямо на тех, кто секунду назад пытался запихнуть нас в машину.

Я замерла. Сердце стукнуло так сильно, что отдало в виски. Алина прижалась ко мне, дрожа, будто боялась даже дышать.

— Девочек отпустили, сосунки.
Добро пожаловать в непростую и горячую историю! Очень буду рада вашей поддержке в виде комментария! Добавляйте книгу в библиотеку) 

— Девочек отпустили, сосунки, — произнес один из мужчин, его голос был низким, спокойным, но в нем слышалась угроза, от которой даже воздух стал тяжелее.

Рыжий медленно поднял руки, делая шаг назад.

— Мужики, да вы че… Мы просто…

— Я сказал — отпустили, — повторил тот же голос, теперь чуть громче, и металлический щелчок затвора заставил всех замереть.

Парни мгновенно струсили. Один из них выронил ключи, другой рванул к машине, цепляясь за дверь. Еще секунда — и их автомобиль с визгом шин сорвался с места, исчезнув за углом.

Я все еще не могла пошевелиться. Двое с оружием опустили пистолеты, обменялись коротким взглядом, и один из них направился к нам. Свет фонаря скользнул по его лицу — резкие черты, сжатая челюсть, холодный, внимательный взгляд.

— Беда? — спросил он спокойно.

— Что? — я прохрипела, не узнав свой голос.

— Лилия Николаевна Беда? — Раздраженно повторил незнакомец.

Я моргнула, осознав, что он назвал мое полное имя. Кивнула, чувствуя, как по спине пробежал холод.

Вообще не понимала, кто они и откуда знают, как меня зовут.

Алина тихо всхлипнула рядом, сжимая мою руку.

Когда адреналин начал стихать, я наконец смогла рассмотреть их. Фонарь над головой мерцал, освещая два лица — оба по-своему привлекательные, но совершенно разные.

Первый был высокий, с короткими темными волосами и холодными серыми глазами. Под воротом куртки виднелась татуировка, а на руках — тонкие линии чернил, будто случайные, но придававшие ему еще больше суровости. Он стоял спокойно, но в его взгляде чувствовалась настороженность и сила, к которой не хотелось бы приближаться без причины.

Второй выглядел собраннее. Чистое лицо, аккуратная куртка, прямой, уверенный взгляд. Он казался более уравновешенным, почти холодным, но именно это делало его не менее опасным. Они оба производили впечатление людей, которые привыкли держать все под контролем — и ситуацию, и себя. А еще от них веяло опасностью. Не такой, как от тех сосунков, что хотели нас, скорее всего, изнасиловать, а настоящей. Слишком уверенно они держали оружие в руках. 

— Тебя не учили отвечать на телефон? — голос татуированного незнакомца прозвучал хрипло и жестко, будто каждое слово было приказом.

— Мне… никто не звонил, — выдавила я, моргнув, словно пытаясь прийти в себя. Его глаза сверкнули — не просто злостью, а чем-то глубже, опаснее.

— Для тебя родной батя уже никто? — произнес он, делая шаг ближе.

Сердце пропустило удар. Холод будто ударил прямо в грудь. Они знали папу?!

— Вы… вы знаете… — начала я, но не успела договорить.

— Нужно ехать, Гордый, — перебил второй.

Как оказалось, Гордый — татуированный — взглянул сначала на второго, потом на меня, а следом на Алину.

— Ты, марш к такси, — коротко бросил он подруге.

Затем повернулся ко мне.

— А ты, — он не спрашивал, просто уверенно взял меня за руку чуть выше локтя, — с нами.

— Что? Нет! Я никуда не поеду. Алина! — я дернулась, обернувшись к подруге.

— Марш к машинам! — рявкнул Гордый так, что даже музыка из клуба будто стихла на секунду.

Алина вздрогнула, глаза округлились, и, не сказав ни слова, она просто развернулась и побежала. Прямо к дороге, прочь от нас.

А я осталась стоять, чувствуя, как его пальцы все еще сжимают мою руку — крепко, решительно, без шанса вырваться.

— Отпусти! — я рванулась, пытаясь выдернуть руку, но хватка была железной.

— Сказал же — с нами, — процедил Гордый сквозь зубы.

Я дернулась еще раз, попыталась ударить его локтем, но он поймал момент. Резким движением схватил меня под грудью, прижал к себе так, что я почувствовала его дыхание у виска. Тело оказалось полностью заблокировано, воздух вырвался из легких.

— Спокойно, — произнес он хрипло, наклоняясь к самому уху. — Не вынуждай.

Я билась, царапалась, но он даже не шелохнулся. Словно стена — теплая, живая, неумолимая. Его рука сжимала меня крепче, другая направляла, заставляя идти.

— Пусти, урод! — крикнула я, но звук утонул в гуле улицы.

Он не ответил. Просто потянул сильнее, прижимая к себе, и почти силой повел к машине. Мои каблуки скользили по мокрому асфальту, сумочка упала на землю, но он даже не замедлился.

Дверца распахнулась, и прежде чем я успела снова вырваться, он подтолкнул меня внутрь. Я ударилась о сиденье, дыхание сбилось, а Гордый, не говоря ни слова, захлопнул за мной дверь.

Я ударилась о сиденье, но сразу попыталась вырваться обратно. Рванула за ручку — дверь не поддалась. Замки щелкнули, и сердце ухнуло куда-то вниз.

— Выпустите меня! — закричала я, бьясь в дверь. — Вы что, больные?! Пусти, я сказала!

Снаружи хлопнула вторая дверца — сел тот, что с бархатным голосом. Затем рядом со мной — Гордый. Машина рванула с места, и я чуть не упала набок, хватаясь за спинку переднего сиденья.

— Остановите! — я пыталась перекричать шум мотора. — Я сказала, остановите машину!

Меня не слушали. Оба молчали, будто меня просто не существовало. Их взгляды были направлены вперед, движения четкие, выверенные — как будто все уже было решено.

Гнев сочился из каждой клеточки моего тела. Я вся дрожала — не от страха, а от злости. Я метнулась к Гордому, подняла руку, собираясь вцепиться ему в лицо, поцарапать хоть что-нибудь…

Он успел раньше. Молниеносно.

Холодное дуло пистолета уперлось мне в лоб. Настоящее. Настолько близко, что я почувствовала запах металла.

— Сидеть. Тихо, — произнес он спокойно, не повышая голоса. Почти тихо, но мороз по коже все равно прошелся волной.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось, дыхание сбилось. Он убрал оружие, даже не глядя на меня, и отвернулся к окну.

— Отцу позвони, — приказал незнакомец за рулем. Я все еще не знала, как его зовут. И вообще не понимала, что делаю в этой машине. Он швырнул через плечо мою грязную сумку, и она упала у моих ног.

Руки тряслись так, что я едва могла выбрать нужный номер на экране. Телефон выскользнул из-под пальцев, снова, и снова — наконец экран засветился. Я нажала «вызов» и прижала трубку к уху, словно это могло вернуть меня на улицу, где еще пахло дымом и клубом.

— Лола, — голос отца прозвучал так же холодно, как всегда, будто он говорил не с дочерью, а с коллегой по службе.

— Меня… в машину посадили… пап… — слова застревали в горле.

— Слушай внимательно и не перебивай. Эти двое теперь будут тебя охранять, — сказал он коротко.

— Охранять? — я краем глаза посмотрела на Гордого; его профиль в полумраке казался еще более жестким.

— Не перебивай, — зло прошипел отец. — У нас мало времени. Они защитят тебя.

— От кого? — спросила я, хотя уже слышала в его голосе оттенок паники.

— Лола! — на другом конце провода он вдруг смягчил тон, словно удерживая себя на пределе. — Помолчи, доченька. Это связано с моей работой. Плохие люди меня ищут. Мне нужно залечь на дно.

— Почему я не могу поехать с тобой? — спросила я и услышала в собственном голосе безнадежность.

Длинная пауза. По ней было ясно: вариант "ехать с ним" даже не рассматривался. Или отец лгал — и вовсе не собирался никуда уезжать.

— Будь с ними. Лев и Гордый не дадут тебя в обиду.

Лев… тот, что за рулем. Гордый… тот, что только что тыкал мне в лоб дулом пистолета. Совершенно безопасные линии защиты, подумала я, иронично.

— Папочка, что происходит? — голос срывался, паника медленно закрадывалась в разум и тело. Почему я должна была прятаться у каких-то незнакомых мужчин?

— Просто слушайся их. Прошу тебя, Лиля, — он умолял, и в этом слове прозвучала вся та серьезность, которую он редко позволял себе проявлять.

«Лиля»… Черт. Если он назвал меня так — значит, дело действительно серьезное. Он знал, что я ненавижу это имя. Только Лола. Пафосно? Да, но мне было пофиг.

— Хорошо, — ответила я тихо, сама не понимая, почему согласилась. Хотя, если честно, выбора у меня и не было.

В трубке стояла тишина. Отец молчал, будто хотел что-то добавить, но не находил слов. Я тоже молчала. Мы всегда так — два человека, которые умеют все, кроме говорить о главном. Сколько раз я хотела сказать ему «я люблю тебя, пап», но каждый раз глотала эти слова, боясь в ответ услышать ту самую холодную тишину. Тишину, которая ломает сильнее любого крика.

— Лола, — вдруг прошептал он. 

Сердце болезненно сжалось. Может, сейчас он передумает? Скажет, что это ошибка, что эти двое просто отвезут меня домой, и все закончится?

— Да, пап? — спросила я, едва слышно.

— Не зли их, доча, — произнес он странно спокойно, почти устало, но с ноткой тревоги. — Прошу. Они не такие терпеливые, как я.

От его слов по спине пробежал холодок.

— Лола, — снова заговорил отец, — дай трубку одному из них.

Руки тряслись так, что телефон казался чужой. Я сжал его крепче и, не отводя взгляда от Гордого, протянула ему — дрожащими пальцами, будто отдаю чью-то душу. Он мельком зыркнул на экран, взял телефон и приложил трубку к уху.

Он слушал молча, лицо оставалось каменным, только глаза становились уже и холоднее. Мой отец что-то говорил. Долго. И Гордый слушал, а заговорил в трубку коротко и сухо:

— Если она не будет вести себя как дура, мы ее не пристрелим. Но, судя по тому какая она у тебя неадекватная, обещать не будем. 

Папа начал что-то кричать в трубку, но Гордый демонстративно нажал на экран обрывая звонок. 

— За Дикого вспомнил? — усмехнулся Лев. 

— Конечно, — фыркнул Гордый. — Ментовская морда, — пробурчал тише, но я услышала. 

— Это мой отец, вообще-то! 

Зачеем, Лола?..

Гордый не стал отвечать словами. Он резко наклонился и вжал меня в сиденье — спина втиснулась в кожу, дышать стало сложно. Его правая рука сдавила мое запястье, левая — держала меня за локоть так, что я не могла пошевелиться. Он был огромной дитиной, состоящий из горы мышц и татуировок.

Его дыхание удушливо горячее коснулось щеки, и по коже пробежала не то дрожь, не то липкая правда: обьют, и глазом не моргнут.

— Возиться с тобой мы не будем, — произнес он коротко, резко, как выстрел. — Если понадобится — на цепь посадим, чтобы не мешалась. Поняла?

Поняла ли я? Да. 

Ответила ли я? Хрен ему!

— Лола, — Гордый произнес мое имя с рыком, словно намекал что терпения осталось совсем мало.

— Поняла, — недовольно цокнула я, закатив глаза. — Ай!

Этот козел — Гордый — даже не поморщился; будто хотел проверить, сколько я выдержу: сильнее сжал локоть, и боль резанула по всему предплечью.

— Отпусти! — вырвалось из меня.

— Научись вести себя нормально, притрушеная, — хмыкнул он, не сбавляя хватки, наблюдая, как я корчусь и пытаюсь выскользнуть, извиваясь, как уж.

— Гордей! — рявкнул Лев, — Успокойся.

— Черт, точно на цепь посажу, — фыркнул Гордый (или Гордей — я уже путалась в именах), и в его голосе прозвучала такая убежденность, что мурашки побежали по коже.

Я резким движением выжала себя из под него, оттолкнулась и плюхнулась в угол сиденья, поджав колени к груди, словно пыталась сделать себя меньше. Сердце колотилось, ладони дрожали. Я смотрена вперед на подголовник и макушку Льва. 

Спас меня… но почему-то мне казалось, что не Гордого мне нужно было боятся, ой, не Гордого.

Машина остановилась на какой-то заправке. Я сразу почувствовала, как напряжение немного спало — впервые за все это время мы не мчались куда-то в темноту. Свет фонарей резал глаза, асфальт блестел после недавнего дождя.

— Пойду, куплю сигарет, — буркнул Гордый, открывая дверь. Его голос был таким же хриплым и коротким, как всегда. Ни вопроса, ни разрешения — просто факт.

Он вышел, хлопнув дверцей так, что внутри все дрогнуло. Я осталась в машине одна… ну, почти. За рулем сидел Лев.

Он не смотрел на меня — просто оперся рукой на руль и молчал, глядя вперед, туда, где Гордый направился к павильону. В салоне стояла тишина, нарушаемая только шумом кондиционера и стуком капель, падающих с крыши машины.

Я украдкой посмотрела на Льва. Его профиль был спокойным, почти равнодушным, но в этом спокойствии чувствовалась сила — и холодная дистанция.

Мне хотелось спросить хоть что-то: куда они меня везут, зачем, кто вообще все эти люди, но я не решалась. Казалось, любое слово будет лишним.

— Он не любит, когда его не слушаются, — вдруг заговорил Лев, все так же не глядя на меня. Голос у него был ровный, почти ленивый, но от этого почему-то стало только тревожнее.

— Я заметила, — буркнула я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Он слегка усмехнулся уголком губ, не отрывая взгляда от дороги.

— Я тоже не люблю, — добавил он спокойно, словно между прочим, но в этих словах чувствовалось предупреждение.

Это его спокойствие пугало до чертиков. Гордый вернулся быстро, и не спрашивая закурил, как только сел в машину. 

— Можно мне одну? — я все же решила спросить. Не то чтобы я курила часто, но вот сегодня, сейчас мне нужно было успокоиться. 

— Малая еще, — выгнул бровь Гордый, протягивая сиги Льву. 

— Мне вообще-то двадцать. Я совершеннолетняя. 

— Слышал, Лев, — Гордый хмыкнул, сладко затягиваясь, — совершеннолетняя. 

— Значит точно на цепь посадим, — спокойно ответил Лев, закуривая тоже. Он завел мотор и вы выехали на дорогу.

— Это не смешно, — казала с обидой. Тупые у низ были…

— Это не шутки, совершеннолетняя девочка Лола, — протянул Гордый и медленно выпустил дым мне прямо в лицо. Серый туман окутал глаза, и я закашлялась, не в силах сдержаться.

— Козел! — выкрикнула я, не успев подумать.

Гордый медленно повернул голову, глядя прямо на меня. Его взгляд стал тяжелым, холодным — таким, что хотелось вжаться в сиденье и исчезнуть. Уголок губ дернулся, будто он сдерживал раздражение, но голос прозвучал спокойно, даже слишком.

— Следи за языком, малая, — произнес он тихо, с той стальной ноткой, от которой внутри все похолодело. — А то кляп надену. Поняла?

Я сглотнула, отвела взгляд в окно. За стеклом мелькали темные силуэты деревьев, трасса постепенно превращалась в узкую дорогу без фонарей. Только фары выхватывали обочину и обшарпанные указатели.

Молчание растянулось. Лев сосредоточенно вел машину, Гордый затушил сигарету в банке из-под кофе и откинулся на спинку, глядя в никуда. Воздух в салоне стал тяжелым, почти осязаемым.

Минут через двадцать мы съехали с дороги. Колеса заскрипели по гравию, и впереди показался старый дом. Почерневший от времени, с облупившимися ставнями и кривой верандой. В окнах не горел свет, только на крыше что-то тускло отражало луну.

— Приехали, — коротко сказал Лев, глуша двигатель.

Я замерла, сердце продолжало биться, как сумасшедшее. Дом выглядел так, будто здесь давно никто не жил. И я жить не хотела!

— Вылезай, Лола, — сказал Гордый, открывая дверь. — Добро пожаловать домой.

Как же хотелось ответить этому индюку, но, черт, мой лоб еще помнил натиск дула пистолета. Пришлось поправить юбку, и все же вылезти из машины.

— Тут кто-то живет? — спросила я, кутаясь в тонкую куртку, под которой был только топ. От ночного ветра пробирало до костей, а воздух пах сыростью и старым деревом.

— Мы, — спокойно ответил Лев, выходя из машины. Его тон был таким будничным, будто мы приехали домой после обычной поездки, а не после похищения.

Эти двое двигались уверенно, не спеша, и выглядели так, словно все происходящее — рутина. Никакой суеты, ни тени сомнения. Они шли к дому, будто действительно жили здесь, а не прятались.

Я смотрела им вслед, чувствуя, как внутри все переворачивается. Еще пару часов назад я стояла на парковке ночного клуба, а теперь со мной происходил этот кринж. 

Голова сама повернулась в сторону дороги, что шла в лес. Потом перевела взгляд на туфли… и не на таких шпильках убегала от ментовских друзей отца. Если побегу сейчас, то может добраться до трассы, а там…

Боже, Лола, это тупая идея. Гордый точно выстрелит мне в ногу, а Лев… Лев и в голову пальнуть может. 

Но здравый смысл покинул чат. Тело не работало сообща с мозгом. До конца не продумав, я просто рванула в лес.

— Сука, стой! — слышала злой крик Гордого. Но не остановилась, бежала, словно от этого зависела моя жизнь. Ах, да, она ж зависела…

Она точно неадекватная. Мы с Гордым вроде и пушками перед носом махали, и я сказал ей не делать глупостей. 

Непохожа эта Лола на дочь Бедового. Батя ее с мозгами, а эта…

Гордый лязгнул зубами, лицо его побелело от злости:

— Я ей обе ноги сломаю, блять! Куда эта сука побежала? Там болото!

Я бросил взгляд на Гордого, затянулся сигаретой и сказал ровно, спокойно:

— Цепь ей обеспечена. Не надо спешить. Подождем, и пойдем спокойно, без лишнего шума.

— Знала бы кто за ее батей охотится, на коленях бы за нами лазила. — Огрызнулся Гордый.

— На коленях? — я не смог сдержать ухмылки. — Нужно поставить, глянем как она смотрится. 

— И рот чтоб открыла пошире.

— Не перегибай, Гордый, она ж дочь Бедового. Он нам голову открутит, если мы ее маленькую девочку тронем. 

— Ты видел ее? — проворчал Гордей. — Там, походу, уже трогали все кому не лень. Юбка еле задницу прикрывает, соски торчат, глаза как у бляди намалеваны.

Я только прищурился и повлек бровью, повернув голову к другу. 

— С каких это пор тебе подавай примерных девочек? — сказал я ровно, но с издевкой. Мы оба знали, каких спутниц он предпочитал.

Гордей терпеть не мог непослушание. Дисциплина для него была смыслом жизни — видать, когда тебя бьют палкой за опоздание на борьбу, тяга к порядку куда-то вбивается в голову вместе с синяками. Это перенеслось на все: он никогда не опаздывал, не подвел и требовал того же от других. Взрывной нрав — да, но в своей «системе» он был лучшим. Гордей Мельников — лучший из наших борцов, и этим все сказано.

— Блять, Лев, давай ее утопим в болоте, — буркнул он дальше, уже с какой-то дурной радостью. — А Бедовому скажем, что сама сбежала, ага?

— Не можем, брат. Если бы не ее батя, мы бы… — хотел сказать я, но Гордей отмахнулся.

Да, мы не были с Николаем Бедой приятелями. Но он в свое время вытащил нас. Когда мы с Гордым были «шестерками» и бегали драться по вызовам, Беда — тогда еще в ментовке — встал за нас. В разборках девяностых умирали люди, нам светили сроки. Его вмешательство спасло нам по двадцать лет жизни. Может, он видел в нас полезных людей, может, искал «псов» на будущее — неважно. Мы ему обязаны.

— Ну что, думаешь, она уже застряла где-то в грязи? — горделиво поинтересовался Гордей, будто ждал подтверждения своим темным фантазиям.

— Думаю, да, — ответил я коротко, сделал последнюю затяжку и бросил бычок на землю. — Пошли вызволять принцессу.

— Хуесу, блять. Точно ногу прострелю, — проворчал Гордей, и мы направились в сторону леса.

Шли мы минут пять, не больше. Луна, слава богу, светила ярко, но толку от этого было немного — дальше собственного носа все равно ничего не видно. Зрение постепенно привыкло к темноте. Не первый раз мы с Гордым брели по ночному лесу — обычно, правда, с лопатой и черным пакетом.

— Тише, — резко остановился Гордый.

Я замер рядом. И тогда тоже услышал — тихое шуршание, будто кто-то пробирался сквозь сухую траву. А потом… звук, похожий на приглушенный всхлип. Женский.

— Думаешь, попала? — спросил я вполголоса.

— Эта? — усмехнулся Гордый, уже на ходу. — Сто процентов.

Он пошел быстрее, уверенно, как хищник, почуявший добычу. Его шаги стали тише, движения точнее. Лес будто сам отступал перед ним.

Мы заметили ее почти сразу — в отблеске лунного света мелькнуло движение. Гордый первым шагнул вперед, я — за ним.

Она стояла по колено в грязи, одной ногой увязнув так, что пошевелиться не могла. Волосы растрепаны, топ в грязных пятнах, лицо блестит от слез. Когда Лола увидела нас, глаза расширились, как у зверька, которого загнали в угол. Нижняя губа закушена до крови, руки дрожат, но все равно тянется за ветку, будто может удержать равновесие.

— А вот ты где, зайка, — пробурчал Гордый, подходя ближе. Луна осветила его ухмылку — хищную, злую. Он нагнулся, посмотрел на ее ногу и фыркнул. — Ну что, все-таки в болото полезла? Я ж говорил.

Она ничего не ответила, только всхлипнула, глядя то на меня, то на него, не зная, кто страшнее.

— Тише, не реви, — лениво бросил Гордый и наклонился ниже, будто разглядывая грязь. — Ща отпилим тебе ногу, чтоб не мучилась.

— Что?.. — прошептала она, едва слышно.

Он усмехнулся, достал нож и щелкнул лезвием. Звук прорезал тишину, и она дернулась, но выбраться не смогла.

— Шучу я, малая, — усмехнулся он, но глаза оставались холодными. — Хотя если еще раз сбежишь, подумаю.

— Вы поможете? — с надеждой в голосе спросила Лола. Грязные пряди прилипли к лицу. Топ немного слез, показывая слишком много. Даже в темноте я заметил, что ореола вокруг сосков у нее розовая. 

— Конечно, — Гордый сделал шаг назад, засовывая руки в карманы. На губах появилась ленивая ухмылка. — Мы же поможем, Лев?

— Да, поможем, — сказал я, едва удерживая смех. — Давай, Зайка, мы в тебя верим.

Она непонимающе смотрела то на него, то на меня, не улавливая смысла. Тогда Гордый, не выдержав, пояснил:

— Сама в это дерьмо влезла — сама и выбирайся. А мы тут постоим… поддержим. Морально.

— Морально?.. — прохрипела она, губы потрескались от ветра.

— Морально, — подтвердил я, доставая новую сигарету. Огонек вспыхнул в темноте, отражаясь в ее стеклянных от шока глазах.

Она попыталась двинуться, грязь чавкнула, а Гордый хмыкнул:

— Давай, Зайка, покажи что ты не только языком трепать умеешь.

Я не сразу поняла, что они издеваются. В голове все плыло — страх, холод, злость. Слова не укладывались в смысл, пока Гордый не рассмеялся. Только тогда дошло. Они не собирались помогать. Совсем.

— Вы... серьезно? — прошептала я, но они даже не посмотрели. Лев спокойно курил, а Гордый стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал, как я барахтаюсь, словно в каком-то дурацком спектакле.

Я попробовала вытащить ногу — грязь захлюпала, чавкнула, но не отпустила. Я дернула сильнее — бесполезно. Второй туфель тоже начал вязнуть. Сердце колотилось, дыхание стало рваным.

— Помогите, — голос предательски дрогнул. 

Ответом был только смех.

— Черт! — выкрикнула я, сжимая кулаки. — Я не могу!

Я тянулась к веткам, они ломались в руках. Грязь втягивала все глубже, будто живая. Паника поднялась изнутри, жгучая, безумная. Горло сдавило, дыхание сбилось.

— Вы ненормальные! — закричала я, пытаясь освободиться, — больные уроды!

Гордый усмехнулся, бросил коротко:

— Сама выберешься — запомнишь.

Я дернулась еще раз, но нога проскользнула глубже, и холодная жижа залилась в туфель. В груди что-то оборвалось. Хотелось орать, кусаться, реветь, только чтобы этот кошмар закончился.

Истерика подкатила мгновенно — с комом в горле, с горячими слезами, которые смешались с грязью.

— Пожалуйста… — прошептала я уже не им, а самой себе. Голос сорвался, едва дышала. — Я не могу…

— А ты моги, — лениво отозвался Лев, делая затяжку. В темноте вспыхнул огонек сигареты, на миг осветив его спокойное лицо. — Раз ума хватило сбежать в лес, значит, хватит и выбраться.

— Чего вы хотите?! — сорвалось с крика. Меня трясло — от холода, злости, страха. Казалось, весь воздух вокруг пропитался унижением.

— Во-первых, уважения, — голос Гордого прозвучал глухо и жестко. Улыбка исчезла, взгляд стал каменным.

— Во-вторых, — добавил Лев, стряхивая пепел, — послушания.

Эти два слова прозвучали тяжелее угроз. Они повисли в воздухе, как приговор. Я вцепилась в ветку, чувствуя, как грязь все сильнее тянет вниз, будто хочет затянуть целиком.

— Хорошо! — выдохнула я, быстро закивала, — я поняла…

— Слишком быстро согласилась, — протянул Гордый, прищурившись. — Не верю. 

Он перевел взгляд на Льва. Тот медленно кивнул, будто подтверждая, что и сам сомневается.

— Угу, — коротко отозвался Лев.

И в тот же миг мою ногу словно пронзили тысячи иголок. Я вскрикнула, звук вырвался неестественно громко. Боль вспыхнула мгновенно, резкая, как ток, — я дернулась, забилась, чувствуя, как мышцы сводит от ужаса.

— А-а-а! — завизжала я, вырываясь, — нога! Нога!

Боль усиливалась, будто кто-то невидимый сжимал ногу в тисках. Я судорожно хваталась за все вокруг — за мокрые ветки, за собственные волосы, за воздух. Слезы брызнули из глаз, смешались с грязью и потом.

— Блять, у нее судорога! — рявкнул Гордый, наклоняясь. — Не дергайся!

— Не махай руками! — добавил Лев, пытаясь схватить меня за плечо, но я только сильнее забилась.

— Успокойся! — голоса их сливались, будто издалека.

— Больно! Больно! — кричала я, захлебываясь слезами и грязью. Мир плыл, воздух стал густым, как туман, а в голове стоял один сплошной крик — мой.

— Лев, держи ее! — рявкнул Гордый, прыгая ближе.

Он схватил меня под руки, а Лев наклонился, хватая за бедро и голень, где трясина уже доходила почти до колен. Я кричала, захлебываясь воздухом и слезами. Грязь чавкала, сопротивлялась, будто не хотела отпускать.

— Тяни! — Гордый напрягся, мышцы вздулись под рукавами. — Тащи, ебать его в рот!

— Она ногами дрыгает! — выдохнул Лев, — держи крепче!

— Я пытаюсь, блядь! — прорычал Гордый, удерживая меня, когда я билась, не чувствуя, где вверх, где вниз.

Они рванули в унисон, и я вылетела из трясины, словно пробка из бутылки, упав на них обоих. Грязь и вода брызнули во все стороны. Я задыхалась, кашляла, не сразу осознавая, что уже на суше.

— Дыши, малая, — Лев отпустил ногу, — все, вытянули.

Но тело все еще дрожало, а в ногах горела боль — судорога не отпускала. 

— Не дергайся, блять! — рявкнул Гордый, удерживая меня, когда Лев наклонился и ухватил за ногу.

От боли я закричала еще громче, задергалась, и в этот момент пяткой со всей силы ударила Льва в живот. Он выругался, отпустил, сгибаясь пополам.

— Черт, сука… — прошипел он, тяжело дыша, но снова схватил меня, уже крепче. Лев выругался сквозь зубы, потом поднялся на колено и посмотрел на меня.

— Судорога, — пробормотал, будто самому себе, — держись, сейчас пройдет.

Он взял мою ногу, покрытую слоем грязи, и начал растирать икру. Его ладони были теплые, сильные, и каждое движение отдавалось болью — острой, будто он давил прямо на нерв.

— Не трогай! — вскрикнула я, но Гордый тут же схватил меня, прижимая к себе. Обнял под и над грудью, словно в тиски зажал.

— Сиди спокойно, — произнес он низко, прямо у уха. Его грудь уперлась мне в спину, дыхание обжигало кожу. — Хочешь, чтоб снова свело?

— Отпусти… — всхлипнула я, но он только сильнее удержал, как будто боялся, что я снова рвану в темноту.

Лев продолжал массировать, сжимая мышцу, проводя пальцами вдоль голени. Боль была невыносимой — я плакала, захлебываясь, зубы стучали, а в голове все плыло. Меня не волновало, что юбка задралась, что было видно белье, что топ слез катастрофически низко. Я прост хотела чтобы это прекратилось.

— Тише, — пробурчал Гордый, опуская подбородок мне на плечо. — Дыши, малая. Сейчас отпустит.

Я судорожно втянула воздух, но вместо облегчения вырвался рывок плача. Слезы смешивались с грязью, скатывались по подбородку, капали на его руки.

— Все, все… — тихо сказал Лев, — еще немного. — Он надавил чуть сильнее, и я вскрикнула, вцепившись в запястье Гордого.

Он не отстранился. Просто держал крепко, пока Лев не выпрямился и не сказал коротко:

— Все. Судорога отпустила.

Гордый не отпустил сразу — только когда понял, что я не рвусь больше никуда. Все еще дрожа, я слышала, как сердце колотится где-то в горле.

— Нужно было сразу ногу отрезать, — усмехнулся Гордый. 

И, черт, я засмеялась от этой тупой не смешной шутки. 

Любимые мои, буду очень рада вашим комментариям! Их очень не хватает!

— Иди давай, — зло толкаю Лолу в спину. Идет спотыкается. Кроссовки свои в грязи приживает к груди. Тупица. Какая же она тупица. 

Чуть не сдохла из-за собственной глупости. Лев шел передом, я — сзади, как два сторожа, а она — посередине, «личная охрана», блять.

Я плюнул в куст, не то от злости, не то от отвращения к этой всей ситуации. Душа требовала рвущего движения — схватить ее за волосы и тащить к дому, слушая, как вопит. Не потому что хотел ей по-настоящему навредить, а чтобы врезалось в голову: это не шутки.

Но сдержался. На сегодня надо было действовать хладнокровно. 

На окраину села, где стоял наш дом, вышли довольно быстро, хоть Лола и плелась как черепаха. Хата на отшибе, куда мы забивались, когда надо было залечь на дно: дешевый приют для тех, кто не хочет светиться.

Крыша провисла, ставни подгнили. Тут можно было спрятаться от света, от глаз и от вопросов.

Я первым вошел внутрь, Лев на чеку, а Лола — рядом, как собачка, вся в грязи и слезах. Дверь с глухим скрипом захлопнулась за нами, половицы застонали под ногами, окна были заколочены — старое доброе убежище. Мы знали каждый скрип, каждую щель, каждую тайную полку. Здесь никто нас не тряс — и это было главное.

— Туда, — показал я на дверь в спальню. — Бегом! — рявкнул девке.

Она споткнулась, запах сырых простыней ударил в нос, и она помчалась вперед, как ошпаренная. Пошла прямо к кровати — наивная, думает, там ее место. Я успел схватить ее за руку до того, как она плюхнулась.

— Скажи спасибо, что не бросили на улице, как дворнягу, — проворчал я.

Резким движением надел наручник на ее запястье. Лола от неожиданности выронила кроссовок, он лязгнул о пол, и она, в панике, сделала глупость — дернулась.

— Отпусти! — завопила.

— Заткнись! — отрезал я. — Иначе выйдешь — и вали на улицу. Кляп в рот затолкаю, чтоб соседей не пугала. Комары до костей сожрут, — пробурчал я, чтобы ей врезалось: порядок будет.

— Ты псих! Вы оба! — она визжала, дергалась, делая себе только хуже.

Мне ее истерика была до лампочки. Я схватил ее за плечи, оттащил к стене, где торчали ржавые трубы, и одним резким движением защелкнул вторую сторону наручника. Метал холодно треснул, и ее рука уперлась в холодный железный выступ.

Она зажалась, глаза налились слезами, губы дрожали, но больше не билась. Я стоял над ней, дышал тяжело, в голове все еще жгла злость — не из забавы, а потому что такие, как она, вечно вляпываются и тянут за собой целую историю. 

Злился я так, что кулаки сами собой сжимались. Хотелось орать, выбить эту дурь из ее головы, но вместо этого пошел на кухню — нужно было выдохнуть, а не сорваться.

Лев уже возился у печки: щелкал зажигалкой, газ зашипел, пламя вспыхнуло. В доме сразу потеплело, запахло старым железом и гарью. Он даже не повернулся — знал, что я киплю.

— Она или себя угробит, или нас подставит, — выдохнул я, проходя мимо. — Если бы вела себя нормально, спала бы на кровати. А так… — махнул рукой в сторону спальни.

Лев кивнул, не споря.

Я снова посмотрел туда, где она сидела — сжалась у стены, грязные колени поджала к груди, лицо спрятала в ладонях. Маленькая, растерянная, но упрямая до безумия.

— Дура, — пробормотал я себе под нос, больше устало, чем зло. — Настоящая Беда.

— Дочь своего отца, — усмехнулся Лев, ставя на комфорку старую облезлую кастрюлю с водой. Пламя лениво лизнуло дно, шипя и потрескивая.

— Думаешь? — я хмыкнул, прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — У того хоть мозги есть, а у этой… только сиськи хороши.

Лев хохотнул тихо, но в его смехе не было веселья — только усталость. Мы оба понимали, что шутки закончились. Эта девка могла стать проблемой. Большой.

— Отпустите, — донесся ее голос из спальни. — Я в туалет хочу.

Вот тогда меня и сорвало. Все, хватит.

Я схватил ведро, что стояло у входа, и зашел в комнату. Грохнул им о пол прямо перед ней — звук разлетелся по стенам, будто выстрел.

— Не пять звезд, но для твоей задницы сойдет, — сказал я, глядя сверху вниз.

Она подняла на меня глаза — заплаканные, растерянные, будто не поняла. Потом посмотрела на ведро, снова на меня и моргнула, как идиотка. Думала, я шучу? Серьезно?

Я усмехнулся, качнул головой и шагнул ближе, чтобы она поняла: нет, это не игра.

— Привыкай, малая, — бросил я хрипло, глядя прямо в глаза. — Здесь все по-взрослому.

— Но… — ее голос дрожал, будто вот-вот сорвется.

— Никаких «но», — перебил я, шагнув ближе. — Или сюда, или под себя. Выбирай. Если тебя батя не научил как вести себя, мы научим.  

Грязь на мне уже застыла — тяжелая, холодная, словно вторая кожа. Каждое движение отзывалось болью, будто кто-то медленно тянул за живую плоть. Руки, колени, даже шея — все стянуто, засохшее. Я пыталась отодрать грязь ногтями, но она только крошилась и осыпалась комками, оставляя красные следы на коже.

Пахло болотом, железом и страхом. Хотелось горячей воды, мыла, нормального воздуха — чего угодно, только не этого кошмара.

Я сидела, глядя на свое отражение в мутном стекле старого шкафа, и все еще не верила, что это происходит по-настоящему. Сердце стучало где-то в горле. Казалось, стоит закрыть глаза — и все закончится.

Это просто чья-то глупая, мерзкая шутка, — думала я, пытаясь убедить себя. — Сейчас дверь откроется, кто-то засмеется, скажет, что все это розыгрыш, и я пойду домой. Просто домой…

Но дверь не открывалась. И смеха не было.

Я вздрогнула, когда дверь скрипнула — звук был такой громкий, будто ножом по нервам. В проеме появились они. Лев и Гордый. Без слов, без лишних взглядов. Просто зашли, как будто я — пустое место.

Они оба были в той же одежде, что и раньше, грязной, помятой. Лев первым прошел к кровати, не говоря ни слова, просто рухнул на нее, стянув ботинки и закинув руки за голову. Гордый последовал за ним — лег прямо поверх покрывала, даже не глядя в мою сторону. Комната заполнилась запахом табака и влажной ткани.

Я сидела на полу, в углу, чувствуя, как грязь на мне трескается, натягивает кожу, будто кто-то обмотал тело невидимыми нитями. Было противно и больно. Хотелось хоть немного воды — не пить, нет, просто смыть все это с себя.

— Можно… воды? — голос едва вышел, сиплый, будто чужой. — Просто… смыть грязь.

Лев лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гордого. Тот даже не шевельнулся, только хрипло выдохнул:

— Спи, малая. Завтра будет вода.

Я прикусила губу, чувствуя, как слезы снова подступают.

— Мне больно, — прошептала я, больше себе, чем им.

Они не ответили. Лев уже закрыл глаза, Гордый отвернулся к стене, будто меня и вовсе не существовало. Никто не собирался нести воду, и я, стиснув зубы, продолжила соскребать с себя засохшую грязь. В тишине звук был почти непереносим — сухие хлопья земли осыпались на пол, как пепел.

Лев перевернулся на другой бок и тихо выругался сквозь сон. Потом резко сел, опустил ноги на пол. Я вздрогнула, инстинктивно вжалась в стену, затаив дыхание, будто от одного его движения могла что-то потерять. Он бросил на меня короткий взгляд — усталый, раздраженный, но без злости. Встал и вышел из комнаты, не говоря ни слова.

Я слышала, как где-то на кухне зашипел старый кран, заскрипели трубы, потекла вода. Этот звук был как спасение — живой, настоящий.

Через минуту он вернулся — в руках ведро и серая, выстиранная до безобразия тряпка. Вода в ведре чуть колыхалась, отражая тусклый свет лампы.

Лев поставил ведро рядом со мной и коротко бросил:

— Быстро.

Я даже не ответила — просто кивнула. Мне было все равно, что тряпка старая, воняет сыростью и чем-то ржавым, а вода ледяная, как январское утро. Главное — я наконец могла смыть с себя эту липкую тяжесть, запах болота, страх, унижение.

Я стащила с одного плеча куртку, руки дрожали от холода и усталости. Потянулась, чтобы снять топ, дернула сильнее — и запястье резко дернуло в сторону. Металл звякнул.

Я замерла. Только теперь вспомнила — наручник. Я все еще прикована к батарее.

— Черт, — выдохнула я, глядя на блестящее кольцо на руке. — Гордый, сукин сын…

Грязь на коже стягивала сильнее, чем сталь на запястье, но я все равно окунула тряпку в воду и начала тереть. Холод пробирал до костей, но я не останавливалась. Плевать, пусть даже кожа сотрется — лишь бы почувствовать себя хоть чуть-чуть живой.

Вода обожгла ледяным холодом, но мне было все равно. Провела по шее, по ключицам, пытаясь стереть этот слой грязи, будто он был проклятием.

Топ лип к телу, тяжелый, грязный, промокший. Хотелось просто снять его — избавиться от этой мерзкой ткани, которая холодила кожу и мешала дышать. Я потянулась к резинке, но застыла.

Что-то заставило поднять взгляд.

Лев не спал. Он уже лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел прямо на меня. Не мигая. Не отворачиваясь.

В свете тусклой лампочки его глаза казались еще темнее, чем обычно. Ни намека на улыбку, ни на интерес — просто спокойное, тяжелое наблюдение. От этого спокойствия стало только страшнее.

Я замерла, пальцы все еще сжимали край топа. Он не сказал ни слова. Просто смотрел.

Холод пробежал по спине, и я развернулась к нему спиной и отпустила ткань. Опустив голову, я вернулась к тряпке, стараясь не смотреть в его сторону через плечо. Но ощущение его взгляда не уходило — оно будто прожигало кожу даже сильнее, чем холодная вода.

— Это не культурно, — произнесла я тихо, даже не поднимая взгляда. Голос дрогнул, предательски выдал смущение.

— Зато красиво, — лениво ответил он, не меняя позы.

Я почувствовала, как кровь мгновенно прилила к лицу. Щеки запекло, будто кто-то поднес огонь слишком близко. Он ведь не сказал ничего пошлого — просто слова, спокойные, почти равнодушные. Но в них что-то было… такое, от чего внутри все сжалось.

И я, идиотка, все равно отреагировала — опустила глаза, замерла, как застуканная школьница. Словно целка, черт возьми. 

Нужно бежать от них. Как можно дальше. 

Помылась я плохо — больше размазала грязь, чем смыла. Тряпка серела на глазах, вода в ведре стала цвета болота. Кожа все равно липла, волосы спутались, на запястье от наручника осталась красная полоса. Я свернулась на полу, в углу, и уснула так.

Утром разбудил скрип двери. Лев зашел первым, за ним Гордый. Когда они успели выйти? У одного в руках была тарелка, старая, потресканная. А внутри хлеб, кусок колбасы. Лев держал в руке жестяную кружку с паром. Запах еды ударил в голову, желудок сразу свело от голода.

Я села, протирая глаза и поправляя топ. 

— Можно… в душ? — спросила тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. Я грязная вся…

Гордый хмыкнул, бросил на меня быстрый взгляд и прислонился плечом к косяку.

— Душ, говоришь? — в голосе прозвучала усмешка. — Надо сначала понять, заслужила ли.

— Я просто… — начала было я, но он перебил:

— Сначала — веди себя нормально, малая. Поняла? Тогда и поговорим про душ.

Он поставил поднос ближе и добавил уже тише, но с тем же железом в голосе:

— Хочешь чистой быть — начни с головы.

Лев ничего не сказал, только поставил рядом кружку и отвернулся. А я смотрела на еду и думала, что даже в аду, наверное, чище, чем здесь.

Несмотря на то что колбаса воняла, а хлеб не был свежим, я сьела все. Еще бы попросила добавки, но побоялась. Гордый все еще ходил злой как собака.

Дверь снова скрипнула — я уже начала узнавать этот звук. В проеме появился Гордый. В руке — кружка с кофе, запах обжаренных зерен на секунду перебил сырость старого дома. Молча прошел к окну, приоткрыл ставню, впуская полоску тусклого утреннего света.

— Гордый, — позвала я тихо.

Он обернулся, поднял бровь.

— Что?

Я опустила взгляд, глядя в пол. Сердце колотилось — и не от страха, скорее от стыда. Выглядело это как в дешевых порно-романах — я девочка на коленях, и он грозный дядя.

— Я… извиняюсь. За то, что сбежала. Я… не думала. Просто испугалась.

Он не ответил сразу. Сделал глоток кофе, посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно.

— Испугалась, — повторил он глухо, без эмоций. — Ну хоть не врешь.

Я кивнула, чувствуя, как горло пересыхает.

— Можно… пойти в душ? — спросила, почти шепотом. — Я грязная вся. Очень.

Он поставил кружку на подоконник, выдохнул, будто взвешивал ответ. Потом усмехнулся — коротко, без тепла.

— Душ? Значит, уже не сбежишь, да?

— Не сбегу, — сказала я быстро.

Он шагнул ближе, наклонился так, что я почувствовала запах кофе и дыма.

— Надеюсь, ты понимаешь, что второй раз я за тобой в болото не полезу, а просто пущу пулю в твою маленькую, тупую голову.

Я кивнула, едва дыша.

Гордый выпрямился, потер шею и махнул рукой в сторону коридора:

— Ладно. Пошли. Но шаг в сторону — и обратно к батарее. Поняла?

— Поняла, — прошептала я, дергая наручником, как довольная собачка.

Гордый подошел ближе, тяжело выдохнул, будто сам с собой боролся, потом достал ключ из кармана. Металл блеснул в тусклом свете, и я почувствовала, как сердце ускорилось.

Он наклонился, холодная рука коснулась моего запястья, замок щелкнул. Свобода — маленькая, короткая, но все же свобода. Кожа под браслетом покраснела, пульсировала болью.

— Не обольщайся, — пробурчал он, убирая ключ.

Я кивнула, не зная, что сказать, и поднялась. Он направился к двери, бросив через плечо:

— Пошли.

В коридоре стоял Лев, опершись на стену, сигарета в зубах. Он поднял бровь, глядя то на меня, то на Гордого.

— Ты серьезно? — в его голосе звучала насмешка.

— Серьезнее не бывает, — ответил Гордый, не останавливаясь. — Лола пообещала вести себя как хорошая девочка.

Улыбка у Льва стала шире, но он ничего не сказал, только тихо хмыкнул. Я почувствовала, как заливаюсь краской — жар поднялся до ушей.

Гордый обернулся, скользнул по мне взглядом — коротким, но внимательным.

— Идем, — повторил он.

Я опустила глаза и пошла за ним, чувствуя, как сердце стучит где-то в животе. Эти двое опасных мужчин заставляли меня краснеть как девочку слишком часто.

Как хорошую девочку….

Черт.

Гордый открыл дверь в маленькую ванную, толкнув ее плечом. Оттуда пахнуло сыростью. Лампочка под потолком мигнула, заливая все тусклым желтым светом.

— Вот ванна, — сказал он хрипло, кивая на старый эмалированный корытообразный таз, покрытый пятнами и трещинами и лейкой над ним. 

— Вода в баке, теплая должна быть. Только без фокусов, малая. Если попробуешь что-то — клянусь, на цепь посажу. Поняла?

Я вскинула руки, будто сдавалась.

— Я просто хочу помыться. Обещаю.

Он посмотрел без доверия, будто пытался понять, вру или нет.

— Не долго, — сказал наконец, коротко. — Пятнадцать минут.

Я кивнула. Гордый дернул дверью, и она закрылась с глухим щелчком замка.

В ванной было холодно, воздух влажный, как в подвале. Я стянула топ, потом юбку и белье — ткань прилипла к коже, и от этого стало противно. Капли пота и грязи смешались, скатывались по телу. Хотелось просто исчезнуть в этой воде, забыть все, что было вчера.

Боже как же было хорошо под струями горячей воды! Я еще никогда так быстро не мылась. Даже чуть не расплакалась от счастья. Гаже нашла старый шампунь. Помыла волосы. 

Вылезла, укуталась в старое полотенце. Но сквозняк ударил в спину, холодный, как лезвие. Я обернулась и увидела, что форточка над раковиной приоткрыта.

— Конечно, — пробормотала я, зябко поежилась. Полотенце не сильно спасало от холода.

Становиться на пол было морозно, плитка обжигала ступни. Я встала на край унитаза, осторожно потянулась к окну, пытаясь дотянуться до ручки. Пальцы уже почти коснулись рамы…

И вдруг дверь резко распахнулась.

Я дернулась, чуть не поскользнувшись, но блядское полотенце слетело с меня. Я замерла с поднятой рукой — голая, растерянная, с открытым окном и взглядом прямо в глаза Гордому, стоящему на пороге.

— Какого хуя?! — рявкнул Гордый так, что я чуть не упала.

— Я… — выдохнула, не успев придумать оправдание.

— Закрой рот, тупица! — перебил он. — Ты, блять… сюда. Быстро!

В следующее мгновение они оба были в ванной — Гордый и Лев. Втиснулись так, будто помещение стало вдвое меньше. Им, кажется, было наплевать, что я стояла перед ними голая. Не отворачивались, не смущались. Просто действовали — жестко, быстро, уверенно.

А вот я замечала все. Каждый их взгляд, каждый вдох. Кожу будто обожгло — не от стыда, а от ужаса, что они подумали, будто я снова пытаюсь сбежать.

Я машинально потянулась к полотенцу, чтобы хоть как-то прикрыться, но Лев шагнул вперед, схватил меня за руку и резко потянул на себя. Его хватка была сильная, до боли, и я вскрикнула, едва удержав равновесие.

— Да чтоб тебя… — выдохнул Гордый, проходя мимо и глядя на открытую форточку. — Ты, блять, хоть час можешь не врать?! 

— Лола, — Лев произнес мое имя так спокойно, что у меня все тело покрылось мурашками. Лучше бы кричал… как Гордый. А вот это его спокойствие пугало сильнее криков. Так говорят психопаты, перед тем как расчленить свою жертву. — Я расстроен. 

Если бы я знала каков Лев когда он расстроен, я бы никогда не полезла бы закрывать то окно. 

Лев резко дернул меня за руку и потащил в комнату. Я чувствовала, как дрожит все внутри — от сделанного шага до кончиков пальцев. Он толкнул меня к стене у кровати и, не отводя с меня взгляда, сказал тихо — ровно, как приговор:

— Не двигайся.

Я вжалась в угол, сердце колотилось так, что казалось, его слышит весь дом. Вокруг все вдруг сузилось: хриплый шепот печки, скрип досок, мое собственное дыхание. Лев вышел — дверь хлопнула, и в комнате осталась только тишина, которая резала сильнее криков.

Снаружи слышались шаги — глухие, размеренные. Он что-то искал. Потом — скрип входной двери, и короткий удар ветра. Значит, вышел на улицу.

Гордый так и не появился. Не крикнул, не зашел, не проверил. Только холод становился все сильнее — липкий, въедливый, проникающий под кожу. Нагота уже не стыдила — только тело сжималось от холода и страха. Все, чего я хотела, — это выжить. Просто дожить до утра.

Когда дверь снова открылась, звук показался оглушительным. Я вздрогнула, и, кажется, тихо всхлипнула.

В проеме стоял Лев. В руке у него — моток веревки. Он смотрел спокойно, без эмоций.

— Я не хотела убе… — начала я, но договорить не успела.

Резкая боль вспыхнула в горле. Пальцы Льва сомкнулись на моей шее — жестко, без тени колебаний. Он тянул меня вверх, и пол вдруг ушел из-под ног. Воздух вырвался из груди вместе с тихим хрипом.

Его лицо оказалось совсем близко — настолько, что я чувствовала запах табака от его кожи. Нос почти касался моего. Глаза — темные, спокойные, как у человека, который делает что-то привычное, не впервые.

Вцепилась в его запястье, ногти скользнули по коже, оставив красные полосы. Он держал меня, как пустую куклу, — без усилия, но с такой уверенностью, будто даже смерть здесь происходила по его правилам.

— Я разрешал тебе говорить? — спросил он тихо, спокойно, будто между делом, словно мы действительно просто сидели за столом и пили чай.

Просто кивнула головой, потому что ответить не могла. Воздух заканчивался, легкие горели. В ушах звенело, мир начинал расплываться. И где-то внутри — сквозь страх, сквозь боль — зародилось одно отчетливое чувство: он и правда может меня убить. И не дрогнет.

Но Лев отпустил. Я рухнула на пол, ударилась коленями о доски, закашлялась так, что слезы выступили сами собой. Воздух резал горло, будто наждаком. Пальцы судорожно сжали шею — кожа там горела, под ней пульсировала боль. Озноб бил по телу, мелкой дрожью пробегая от спины до кончиков пальцев.

Мне нужна была хотя бы минута — вдохнуть, собраться, прийти в себя. Но Лев не дал.

Он нагнулся, схватил меня за руки, холодные пальцы вонзились в кожу. Прежде чем я поняла, что происходит, грубая веревка уже скользнула по запястьям.

— Не надо… пожалуйста, — выдохнула я, голос дрожал, словно у ребенка.

Он не ответил. Ни слова, ни взгляда. Двигался спокойно, методично, будто делал привычное дело. Петля, узел, затяжка. Руки стянуло больно, кожа натянулась до белизны.

Он поднялся, обмотал второй конец веревки вокруг трубы батареи, дернул — проверяя прочность. Я слышала только шорох волокон и собственное учащенное дыхание.

Смотрит на меня и никак не реагируя на мою мольбу, которая не прекращается, выходит из комнаты. 

Я дрожала, зубы стучали так, что казалось, сейчас выломаются. Кожа покрылась мурашками, грудь сжималась от холода и страха. Хотелось завернуться во что угодно — хоть в тряпку, хоть в старую рубашку, хоть в их проклятую куртку. Но ничего не было. Только пустота, пыль и этот свистящий сквозняк, который залезал под кожу, как ледяные иглы.

Звук шагов стал почти невыносимым. Они двигались где-то за стеной — медленно, тяжело, без спешки. Туда-сюда. Скрип половиц, глухие удары подошв. В этом было что-то ленивое, привычное, как будто они жили здесь годами. Но для меня каждый их шаг звучал, как выстрел.

Я слушала, цепляясь за этот ритм, пытаясь хоть на мгновение отвлечься от холода, от боли в затекших руках. В какой-то момент показалось, что я даже знаю, кто из них где — шаги Гордого были резкие, короткие, у Льва — ровные, тягучие.

И вдруг я услышала голос.

— Ага, жива, обижаешь, капитан, — сказал Гордый, и в его тоне прозвучала хриплая усмешка.

Капитан? Меня будто током прошибло.

Папа.

Дверь открылась без стука — просто скрипнула и медленно распахнулась. Я вздрогнула, рефлекторно вжалась в стену. Прикрыла грудь, сжала бедра. На пороге стоял Гордый. Телефон он держал у уха, сигарета торчала в другой руке, в глазах — привычное раздражение.

— Да, капитан, — говорил он в трубку, глухо, почти лениво. — Все под контролем. Да, жива… ага. Ну, как договаривались.

Он слушал, кивал, потом вдруг закрыл ладонью динамик и перевел взгляд на меня. Глаза стали холодными, прицельными. Он шагнул ближе, сигарету сунул в уголок рта и, не убирая телефона, наклонился так, что я чувствовала запах дыма и металла.

— Слушай сюда, малая, — сказал он тихо, почти шепотом, но каждое слово резало, как нож. — Если скажешь хоть одну глупость — одну, блядь, — я сделаю тебе так больно, что потом будешь молиться, чтоб он трубку не положил. Поняла?

Я кивнула, не в силах выдавить ни звука. Сердце било так сильно, что казалось, его слышно.

Он держал мой взгляд еще пару секунд, потом протянул телефон.

— Твой выход, принцесса.

Голос отца на другом конце дрожал от напряжения:

— Лола?.. — голос отца прозвучал так, будто издалека, сквозь помехи и годы.

— Привет, пап, — выдохнула я сипло, пытаясь звучать бодро. Получилось жалко.

— Все в порядке? — спросил он.

Я подняла взгляд на Гордого — он стоял рядом, наблюдая, как хищник за добычей. Краем глаза заметила Льва, прислонившегося к дверному косяку, молчаливого, но внимательного.

— Да, просто… непривычно, — ответила я, сглотнув ком. — Когда ты меня заберешь?

На том конце провода повисла тишина. Потом отец заговорил тихо, сдавленно:

— Послушай, Лола…

Эти два слова уже были знакомым приговором. Я почувствовала, как сердце проваливается, как холодный страх поднимается до горла.

— Ты не заберешь меня, да? — прошептала я. Голос дрогнул, и слезы скатились по щекам, падая на грудь.

— Все очень сложно… — начал он.

— Да пошел ты! — выкрикнула я, сорвавшись.

Телефон полетел на пол, ударился о кроссовок Гордого и со звоном отлетел в сторону. Я отвернулась — резко, зло, не думая. Даже не сразу поняла что свечу задницей перед двумя мужчинами, которые и без того смотрят на меня, как на проблему, а не человека.

Гордый спокойно наклонился, поднял телефон с пола. Из динамика доносился голос отца — громкий, срывающийся на крик, но слова тонули в хрипе и помехах.

— Слышь, она обиделась, — лениво сказал Гордый, поднеся трубку к уху. — Ну так не надо было...

Он усмехнулся коротко, почти беззвучно, потом снова выслушал что-то и отодвинул телефон, будто устал.

Я не слышала, что говорил отец. Не хотела. Только тихо плакала, стараясь не издавать звуков, но все равно слышала, как дыхание выходит рывками. Тело снова начало дрожать — от холода, унижения, злости.

Да, мы с ним никогда не были близки. Он всегда говорил коротко, по делу, как с подчиненной, а не дочерью. Но сейчас… сейчас я была голая, связанная, посреди чертовой глуши, рядом с двумя мужчинами, от которых пахло смертью.

И если кто-то должен был меня защищать, то точно не эти двое.

— Понял. Понял, — коротко бросил Гордый в трубку и завершил звонок. Телефон исчез в его кармане, а он медленно подошел ко мне.

— Не реви, — сказал он глухо, без грубости, но и без сочувствия. — Батя переживает.

Меня будто током ударило. Переживает? Папа? За меня? Смех застрял в горле, а вместо него вырвался хриплый стон — жалкий, злой.

— Поэтому я тут с вами? — прорыдала я, с трудом выговаривая слова. — Привязанная, голая, как животное?

Он опустился на корточки, совсем рядом. Так близко, что я чувствовала его дыхание на коже. От этого стало еще холоднее. Не потому что в комнате сквозняк — потому что страх пробрал до костей.

— Детка, — произнес он тихо, почти ласково, и именно от этого стало по-настоящему страшно, — если бы не мы, ты бы уже была такой же. — Он протянул руку, кончиком большого пальца коснулся моего плеча. — Голенькой, но мертвой. Где-то в канаве.

Я дернулась от его прикосновения, будто от ожога, но он не отстранился. Глаза его оставались спокойными, слишком спокойными для человека, который только что сказал такие слова.

Нужно было попросить одежду. Хоть старую рубашку, хоть тряпку, хоть одеяло. Но нет — во мне снова проснулась эта чертова гордость. Я отвернулась к облущенной батарее, уткнулась лбом в холодное железо и тихо всхлипнула. Как ребенок, у которого забрали все — даже возможность плакать громко.

Мне уже было все равно. Что я голая. Что они где-то рядом и, может, смотрят. Пусть. Хотелось просто закрыть глаза — и исчезнуть. Уснуть. Провалиться в тишину, где ничего не болит и никто не говорит «терпи».

Так и вышло. В какой-то момент все вокруг стихло. Шаги смолкли. Дверь тихо закрылась. Они ушли.

А мой организм, измученный страхом, холодом и унижением, просто сдался. Мир потемнел. И, странное дело — во сне вдруг стало тепло. Настояще, по-домашнему. Больше не звенел холод, не тянуло железо батареи, не давила веревка на запястьях. Стало мягко. Даже… удобно. Словно я лежала не на голом полу, а в постели.

Проснулась я от тепла. Настоящего, живого — того самого, которого не было уже вечность. Мозг не сразу понял, что происходит: ни холода, ни боли в руках, ни пола под спиной. Только мягкость под телом и тяжелое, спокойное дыхание где-то совсем рядом.

Я приоткрыла глаза — и сразу перестала дышать.

Я действительно лежала в постели. Старое одеяло, мятая простыня, запах дыма и мужских духов. И я — голая.

На секунду сердце просто остановилось. Я резко огляделась — и едва не вскрикнула. Справа, уткнувшись в подушку, спал Лев. На боку, волосы растрепаны, грудь медленно поднималась в такт дыханию. Рука свисала с кровати, ладонь расслабленно прикасалась к полу.

Слева — Гордый. Его плечо почти касалось моего. Он лежал ближе, чем позволяла любая личная граница, одна нога — закинута на одеяло, дыхание теплое, тихое, но от него почему-то мороз шел по коже.

Я лежала между ними, как между двух стен, и не смела даже пошевелиться. Шок сжал тело, мозг пытался найти хоть какую-то логику, хоть объяснение. Они меня трогали? Почему я здесь?

Грудь сдавило, сердце колотилось гулко и не в такт дыханию. Я прижала простыню к себе, как щит, стараясь не шуметь. Боже… только бы они не проснулись.

И конечно, блять… Как иначе?

Стоило мне только подумать, что они оба спят, как в меня будто пулю пустили. Нет — не пулю. Взгляд. Один, короткий, как выстрел без звука.

Гордый открыл один глаз. Медленно. Лицо не дрогнуло. Только этот взгляд — холодный, оценивающий, хищный. В темноте он выглядел не как человек, а как аллигатор, который притворился спящим, но все видит, все чувствует.

Я застыла, вцепившись в простыню, сердце рвалось из груди, дыхание сбилось.

Он зевнул, едва шевельнув губами, и пробурчал хрипло, с какой-то ленивой усмешкой:

— Спи.

И закрыл глаз. Просто — спи.

Ага. Конечно. Как тут, блять, спать, если я застряла между двумя сумасшедшими, один из которых следит даже во сне?

Но ничего другого мне не оставалось. Я закрыла глаза, даже до десяти посчитала. И как по закону подлости, то плечо зачесалось, то нос, то в боку кольнуло, хотя я еще молодая. 

— Та блять, — вновь буркнул Гордый и закинул на меня руку. 

Тахикардия ворвалась в чат, как только он притянул меня к себе. Мое голое тело вжалось в него. Кожу ягодиц оцарапал грубый материал джинс. Я услышала его спокойный стук сердца, в то время как мое колотилось как бешеное. 

— Пусти, — пискнула тихо. 

— Тсс, малышка, — зашептал Гордый на ухо. — Не разбуди нашего Льва. Он страшен спросонья.

В легких застрял воздух. Черт, стало страшно. Лев действительно пугал. Если от Гордого я ожидала урагана, и знала когда он произойдет, то Лев… все еще был для меня закрытой книгой. 

— Я тихо встану и… — прошептала я, едва выдохнув слова.

— И куда ты собралась? — голос Гордого уже не был сонным. Он стал низким, настороженным. Тем, от которого по коже бегут мурашки не от холода.

— В туалет, — соврала я мгновенно. Даже не думая. Я бы сказала все, что угодно, лишь бы выбраться из этой кровати. Хоть на холодный пол, хоть под стол — куда угодно. Там не было так… жарко. Так близко.

— Сильно прижало? — лениво спросил он.

Я даже ответить не успела. Вместо слов вырвалось короткое, громкое:

— Ой!

Потому что его ладонь вдруг оказалась на моем животе. Ниже пупка. Слишком близко. Опасно близко.

Мое тело замерло, как у зверя, который видит капкан — дыхание забилось в груди, в голове вспыхнула сирена: не двигайся, не дыши, не смей даже шевельнуться.

Еще чуть-чуть ниже — и…

— Что ты над ней издеваешься? — раздалось справа.

Блять.

Если бы можно было провалиться сквозь кровать, пол, землю и оказаться где-нибудь в ядре Земли — я бы уже там жила. Потому что Лев… проснулся.

Он приподнялся на локте, волосы упали на лоб, глаза были еще полусонными — тяжелыми, темными, но в голосе звучало раздражение, которое будило сильнее любого крика.

Я автоматически прикрыла грудь руками. Глупо, бессмысленно — они уже видели меня голой, трогали, таскали по дому. Но тело само сжалось, будто хотело спрятать хоть что-то.

— Мы ее пригрели, а она нас опять обманывает, — проворчал Гордый. Он говорил это Льву, но краснела почему-то я. Каждое его слово било по самооценке, как плеткой.

Лев нехотя потянулся, и от этого движения под кожей перекатились мышцы — медленно, размеренно, будто он состоял не из костей, а из тщательно собранных стальных деталей.

— На пол к батарее захотела? — спросил он лениво, зевая.

От его спокойствия внутри все перекувыркнулось.

Пол. Батарея. Холод. Веревка.

Я вцепилась пальцами в простыню сильнее. Спасибо, но второй раз мой организм такого не выдержит.

Гордый хмыкнул и, даже не глядя на меня, добавил:

— У нее ж тяга к приключениям. В окно полезла — теперь, наверное, снова хрен знает куда собралась.

Лев медленно повернул голову ко мне, взгляд стал узким, прицельным, словно прожектор в упор. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок — тот самый, который пробегает, когда за животным наблюдает хищник, решая, стоит ли оно того, чтобы на него броситься.

— Думаешь, нужно проверить ее на детекторе лжи? — спросил он почти шепотом. Спокойно. Слишком спокойно.

У меня в груди все сжалось.

— Думаю, да, — отозвался Гордый, так буднично, словно речь шла о том, чтобы вынести мусор.

Я моргнула. Раз. Два.

ЧТО?

Какой еще, блять, детектор лжи?! Где они его тут возьмут? В старом доме на окраине деревни? Из задницы достанут? Или у них под кроватью склад спецтехники, а на чердаке — рота ФСБ?!

Но они смотрели слишком серьезно. Слишком натурально. Словно детектор у них действительно был. Словно это вовсе не шутка.

Лев чуть поднялся, нависая надо мной. Простыня предательски сползла с бедра, но я даже не думала прикрываться — страх был сильнее стыда.

— Ну что, малая, — тихо произнес он, — проверим, куда ты так рвалась?

Гордый хмыкнул, но глаза у него были как у пса, который учуял слабое место. Его ладонь поползла ниже, туда где было очень горячо.

Вот он их “детектор лжи”.

Мое сердце забилось так сильно, что знакомая боль сжала грудь. Тело замерло. Даже дышать стало сложно.

— Не надо… — выдохнула я хрипло.