Их (не)порочный ангел

Господи боже, как низко я пала. И всё равно глаз отвести не могу.

Подглядывать под любым предлогом неприлично, низко и недопустимо, а уж за сводным братом вообще беспросветное дно. Я бы незамедлительно дала знать о своём присутствии, но сейчас это наименьшая из возможных проблем.

Меня здесь быть не должно, поэтому надо выбираться отсюда. Немедленно! Если мачеха узнает, что я шастала по комнате её младшего сына – со свету сживёт. А эта красивая змея – Вероника меня обязательно выдаст.

Что они вообще здесь забыли?

– Ром, ну ты чего? – женский голос звенит раздражением.

Вероника – жена старшего из братьев – отворачивает лицо в сторону, уклоняясь от поцелуя.

– Что?

– Вообще-то, за стеной твоя мать накрывает праздничный стол, а ты опять пытаешься меня трахнуть?

– Ты уже четвёртый год моя жена. Думаешь. это кого-то сильно расстроит?

Меня! Меня расстроит. Прекратите немедленно!

Но в его взгляде пожар, а она с сомнением косится на дверь. Сдаётся.

– Ну, Ром... – звучит уже на полтона мягче. – Погоди ты... Чулки порвёшь...

Я расширившимися глазами смотрю как мой старший сводный брат толкает девушку к столу. Взъерошенный. Дерзкий. Сногсшибательный.

Длинными, по-мужски изящными пальцами нетерпеливо расстёгивает на себе рубашку, обнажая поджарый торс. В нашей семье не принято пренебрегать спортзалом, абсурдно так неоднозначно реагировать на молодое, подтянутое тело, но почему-то сейчас, при виде его тёмных сосков меня вдруг начинает знобить, как бывает в преддверии чего-то непоправимого.

Разум отвергает то липкое и тёплое, что хлынуло по венам, заставляя жадно впитывать каждое движение, закрывая рот непослушными руками.

А надо бы закрыть глаза.

Надо бы, ага. Я рассматриваю каждый сантиметр его гладкой кожи с той же неуёмной алчностью, с какой Рома расстёгивает свой ремень.

В последний раз он без футболки передо мной расхаживал ещё подростком. Стоит ли говорить, что к двадцати четырём годам Ромка возмужал... И чертовски похорошел... И вообще, нельзя о нём даже думать в таком ключе! Он женатый мужчина. Это грешно. Грязно. Табу.

Я отчаянно вжимаюсь в стойку с одеждой, словно пытаясь телепортироваться на кухню, где с минуты на минуту должны хватиться моей пропажи. Но конечно же продолжаю стоять на месте – за приоткрытой дверью в тесном закутке, приспособленном под гардеробную, куда успела юркнуть в последний момент, услышав звук приближающихся шагов.

Братья, а у меня их два – оба неродные по крови, но в то же время роднее кровной матери. И, похоже, наша связь намного крепче, чем мачехе того хотелось бы. Нас всегда тянуло друг к другу как магнитом.

– Ну Рома! – Вероника нервно ёрзает задом по столу, стараясь заглянуть ему за спину. – Вот скажи, неужели нельзя потерпеть до дома? А если кто-то войдёт?

– Это комната Макса. Здесь некому шастать.

Голос Ромы хрипнет, становится неузнаваемым, бьёт по телу разрядами крупной дрожи.

Я глубоко дышу, пытаясь усмирить взбесившийся пульс. Мысленно умоляю его прислушаться к Веронике. Пусть уходят. Пусть свалят прямо сейчас, пока не сотворили чего похуже. Ума не приложу, как потом смотреть родным в глаза, если они продолжат начатое. И момент когда можно было выйти безвозвратно упущен – Рома начинает приспускать штаны.

Вот теперь я зажмуриваюсь. Закрываю уши так крепко, что в голове гудит, но скрип стола и влажные звуки поцелуев просачиваются под ладони во всех деталях, как бы я ни старалась абстрагироваться.

Вот оно – наказание. За все плохие поступки положена расплата. Нужно было слушаться мачеху и не пытаться общаться с Максом за её спиной. Мы больше не дети. Девятнадцатилетней девушке нечего искать в спальне взрослого парня. Это неприлично! Даже если я зашла всего лишь оставить под его подушкой конфету с безобидной припиской на внутренней стороне фантика.

***

Рома

Никак не привыкну к ощущению, будто держу в руках льдинку. И ведь холодной Веронику не назвать. Стоит скользнуть ладонями под платье, отзывается моментально – шумно втягивает носом воздух, разводит шире ноги, закатывая глаза.

На этом вся её активность глохнет.

Максимум на что могу надеяться – скупые движения бёдрами навстречу и вид на сжатые в бледную полоску губы, отчего возникает едкое чувство, что Ника боится, забывшись, назвать меня другим именем.

С недавних пор я забил на попытки вывести интимную жизнь из режима игры в одни ворота. Энтузиазм погас, а близость перешла в механический супружеский секс. Я даю, она берёт – дышит рвано, позволяя мне делать всё, что хочу, достигает разрядки и, обмякнув, продолжает лежать тряпичной куклой. Даже не обнимет в ответ.

В общем, секс у нас откровенно паршивый. Но этот выбор я сделал сам, находясь в здравом уме, твёрдой памяти и под приступом юношеского максимализма. Решил, что смогу любить за нас двоих. Пока справляюсь.

Но молодой здоровый организм одной духовной пищей не накормишь.

В итоге веду себя как озабоченный подросток. Это бесит меня и раздражает жену настолько, что пар после ссор часто приходится спускать в одиночку, стимулируя свою и без того развратную фантазию. Что поделать, у Ники либидо на хилую четвёрку. Если оценивать по десятибалльной шкале. Чтоб затащить её в постель, нужно сперва в ноги челом трижды побиться. В идеале пока совсем не отшибёт желание.

Вот и сейчас меня трясёт от возбуждения, а Вероника губы сжала, глаза закрыла и ждёт. Снова.

Хочется встряхнуть её, чтобы аж зубы клацнули. Вот где она опять мыслями? С кем?

В воспалённом мозгу раздражение быстро уступает азарту. Молчаливое согласие уже считай удача. Не давая нам времени передумать, пытаюсь просунуть пальцы в задний карман... которого на месте не прощупывается. Отлично, мать твою.

В последний момент пришлось надеть брюки, потому что чистых джинсов дома не нашлось. Зато там остались такие необходимые сейчас презервативы! Ебучий закон подлости. На фоне задержки Ника на мои обещания прервать акт ещё нескоро поведётся. А меня разорвёт, если мы не займёмся делом. Здесь. Прямо сейчас. На этом столе.

– Эй, какого чёрта?! – Каким-то шестым чувством Вероника даже с закрытыми глазами ещё на старте просекает мою вольность.

Если бы не вторая неделя воздержания, ей-богу, у меня б уже упал. От её возмущённого вопля где-то в мозгу начинает хлопать в диски маленькая обезьянка.

– Перестань меня динамить, – цежу сквозь зубы, поплывшим взглядом прожигая резинку её чулок. – У нас есть своя квартира, есть машина, я работаю, ты доучилась. Назови хоть одну причину, почему мы не можем иметь детей? Я люблю тебя. Хочу растить нашего ребёнка, Ника!

– Мартышев, а не дохрена ли ты хочешь? – шипит она, одёргивая платье. – Когда делал предложение, был скромнее. Не заставляй меня жалеть, что ответила тогда согласием.

– Ты уходишь от темы, – взбешено перехватываю её за локоть, но тут же ослабляю хватку, чтобы не сделать больно. – Почему нет?

– Потому что!

Скептично рассматриваю выставленный перед своим лицом средний палец. Аргументы Вероники не блещут разнообразием.

– Потому что – почему? – усилием понижаю голос. Не хочу настраивать мать против любимой женщины. Мы-то помиримся, а ей только намекни – за нас с Максом любому глотку перегрызёт.

– Я не стану это обсуждать, пока ты стоишь со спущенными штанами.

– А так? – Играю мышцами в подобии эротического танца.

Но жена, как всегда, запредельно серьёзна. Закатывает глаза к потолку и выходит, громко хлопая дверью.

Ну что, дружок, – вздыхаю, опуская глаза вниз. – Опять нам своими силами справляться.

Конечно, самоудовлетворяться средь бела дня в квартире полной людей не слишком разумно, но когда, если не сейчас? Стояк – он же как лихорадка – вовремя не сбил и обязательно краснеть заставит.

***

Катя

– Эй, какого чёрта?!

Резкий тон Вероники, заставляет закусить щёку до режущей боли. Хуже, чем быть сейчас ею застуканной, только увидеть укор в глазах старшего брата. Рома всегда был для меня эталоном. Лучшим.

Не думала, что опущусь до такого, но я рада разгорающейся между супругами ругани. Рома по натуре лёгкий и неконфликтный. Серьёзного скандала не допустит. А по мне лучше стать нечаянным свидетелем ссоры, чем вот этого всего, что они собрались делать.

Приготовившись ждать, пока страсти улягутся, сжимаю в ладони две шоколадки. Инга, моя мачеха, помешана на ЗОЖе. Сладкое в этом доме под строжайшим запретом и ещё пару лет назад все мои карманные деньги обычно уходили на конфеты. По вечерам я писала на фантике записки, иногда просто желала спокойной ночи, и подкладывала их братьям под подушки. А утром по дороге в школу Ромка с Максом вечно выясняли кого я больше люблю. Сложный вопрос.

Если мне предложат протянуть руку помощи кому-то одному, я не смогу выбрать.

Сегодня Максим возвращается домой. Я по обыкновению узнала об этом последней. Мачеха скорее удавится, чем оставит нас наедине. Впрочем, младший давно отбился от рук. От материнских в том числе.

В последний раз мы с Максом виделись ровно год назад. В тот раз Инга в лоб потребовала держаться подальше от её мальчиков – не лезть в семью старшего и не сбивать с пути младшего. Такую истерику на ровном месте закатила, что я ещё неделю боялась встречаться с ней взглядом. Обидно, ведь ничего плохого даже в мыслях не было.

Мачеха меня никогда не любила. Я была десятилетним ребёнком, когда Инга разбила семью моих родителей. Мама осталась со мной одна в чужом городе. Сломалась. Запила. Отец узнал, забрал меня к себе, пока она лечилась. Половина суммы с продажи общего дома ушло на расширение жилплощади путём покупки соседней квартиры. Как мать распорядилась своей частью денег по сей день неизвестно. Укатила назад в родной посёлок. Мозги ей в клинике, видимо, промыли так обстоятельно, что возвращаться за мной она передумала. Так, звонит иногда, поздравить по праздникам.

Конечно, в Инге частенько просыпается исчадье ада, но нужно отдать мачехе должное – в школу я всегда ходила причёсанная и накормленная. Не то что, при родной матери, которая вместо масла к хлебу покупала очередную бутылку.

Отец – пилот, он чаще в небе, чем с семьёй. По-настоящему рядом со мной были только сводные братья. Мои заступники. Мои бесстрашные орлы.

В комнате уже пару минут как хлопнула дверь. Ушли наконец-то.

Я так спешу выбраться из своего укрытия, что напоровшись взглядом на Рому пару секунд просто растерянно ловлю ртом воздух.

Не так я планировала впервые увидеть мужчину со спущенными штанами.

Он успевает прикрыть глаза и беззвучно выругаться. При мне братья никогда не матерятся. До сих пор.

Клянусь, я не собиралась смотреть вниз. Оно как-то само мгновенно отпечаталось в мозгу, вплоть до узора вен на напряжённом запястье и огромного просто, подрагивающего...

Ох, мама... мамочка! – парализует меня подсознание. Надеюсь, Рома не успел понять, куда я вытаращилась.

Судорожно поднимаю взгляд выше его пояса, отчаянно краснея каждым миллиметром кожи.

– Что ты делаешь? – задаю самый нелепый из возможных вопросов. Не настолько я блаженная, чтобы не понять.

– Обламываюсь, Кать. Второй раз за день.

Мы одновременно поворачиваемся друг к другу спиной, что лишь усугубляет положение. В отражении зеркала открывается вид на крепкие ягодицы, которые Рома спешит спрятать под брюками. Сухой, нервный смех сотрясает мои плечи, хотя смешного тут реально мало. Меня вот-вот хватит удар от залётной мысли, что Инга может заглянуть сюда в любой момент.

– Теперь я понимаю, почему у вас с Никой детей нет. Ром, это ужасно. В смысле, ну... можно же записаться к семейному психологу, – выбираю нейтральную тему, не зная как себя вести. Всё-таки впервые так облажалась.

В итоге решаю придерживаться той же линии поведения, что и он. А Рома, чтоб его, ведёт себя, как если бы размахивать по дому мужским достоинством было в порядке вещей. То есть, закусывает дурную улыбку и приближается, глядя на меня через зеркало. Я так не могу.

– Не бери в голову.

Его дыхание ещё не выровнялось – греет мне затылок порывистыми толчками. Отчего-то смутившись ещё больше, принимаюсь сосредоточенно считать мелкие бутоны роз на своей блузе.

– Катёнок, посмотри на меня.

Именно Катёнок, а не Катя или котёнок. Так меня называет только он.

– Мне стыдно, – отвечаю честно.

– Ты не должна стыдиться того, что делал я.

– Это невозможно контролировать.

– А ты всмотрись внимательно в наше отражение. Хочешь, расскажу, что я там вижу? Ангела. Хрупкого, с мягкой платиновой косой, с добрыми глазами. Даже цвет у них как бабушкин чай – такой же восхитительный. Разве ты способна на плохой поступок? Нет. А теперь смотри на меня. Смуглый, тёмный, глаза – щёлки чёрные, а помыслы того чернее. Даже внешне сразу понятно, кто сотворил пакость. Ты слишком...

Рома как-то резко замолкает. Будто словом язык порезал.

– Балбес, – шепчу ему беззлобно, потому что каким-то шестым чувством улавливаю окончание фразы.

... слишком хороша для меня.

Это ты, Рома, лучше всех кого я знаю.

И в этот момент слышу из прихожей хрипловатый, наглый голос Максима.

– Катюша, Ромыч! Блудный сын вернулся! Хардкор заказывали?

Любые застолья с участием Инги заканчиваются разбором полётов. Её сегодняшний юбилей не стал исключением.

– Как перевёлся на заочное? – Инга зачинает одну из тех тирад, от которых уши не то что вянут, закладывает.

Впрочем, родительские вздрючки на Макса не действовали, что в далёкие двенадцать, что теперь, в его неполные двадцать два. С каждым годом попытки отчитать его выглядят всё нелепее. Но Инга по-прежнему не скупится на фанатичные проповеди, очень похожие на те, с какими периодически стучатся в дверь назойливые сектанты.

– Обратился в деканат, составил заявление, – отрешённо перечисляет он, гоняя чаинки по дну стеклянной кружки. – Тебе прям всю процедуру пересказать?

– Это уже ни в какие ворота, Максим! – Её ухоженное, моложавое лицо на глазах покрывается красными пятнами. – Вот объясни мне, зачем?

– Чтобы начать зарабатывать? – иронично предполагает Макс.

Спорить с Ингой практически невозможно: у мачехи всегда имеется на всё своё мнение. Разумеется, безоговорочно правильное и не подлежащее обсуждению. Собственно, поэтому сыновья никогда его не оспаривают, а сразу ставят перед свершившимся фактом. Собака лает, караван идёт – как любит пошутить папа. Разумеется, шёпотом.

– Гнуть спину на стройке? – язвит она с горечью.

– Не переживай, мой зад постоянно в тепле и комфорте. Кстати, кресло в офисе намного мягче студенческой скамьи.

– Охранник, что ли? – окатывает она презрением очередную профессию. – Максим! Я с кем говорю?

На протяжении всего разговора Макс прожигает меня взглядом, ни разу не моргая. Будто нарочно подливает масла в костёр по свою душу.

Если честно, я, наверное, никогда не осмелюсь так открыто противостоять Инге. Хотя едва ли ответная дерзость испортит наши отношения. Один чёрт при паршивом настроении мачеха всегда срывается на мне. Зато понятно как отец с ней уживается. Её радушия как раз хватает до следующего рейса.

А я ничего. Живу с ней, закаляюсь.

– Макс, подай, пожалуйста, соления. – Вероника пытается разрядить обстановку и заодно демонстративно не просит помощи сидящего рядом мужа.

Ну а Рома, как обычно, игнорирует её капризы. Расслабленно наблюдает за ситуацией, откинувшись на стуле. И да, тоже прожигает непонятным взглядом то меня, то младшего брата.

– Сеошник, – Макс, наконец, отстранённо отвечает на поставленный матерью вопрос. – Продвигаю сайты в топ.

– Разве мы тебе мало денег переводим? – Инга укоризненно поджимает губы. – Рома! Ну скажи ему хоть ты!

– Дай пять, – хмыкает Рома, чем окончательно доводит родительницу до точки кипения.

В ход незамедлительно идёт тяжёлая артиллерия.

– Максимка, ну хоть девушка у тебя есть? – интересуется она обманчиво мягким тоном.

Уже несколько лет этот вопрос вгоняет Макса в состояние тихого бешенства. Вот и сейчас он со стуком опускает кружку на стол.

– Ма, только не начинай. Нет у меня никого. Давай раз и навсегда закроем тему. – Его серые, выразительные глаза предупреждающе сужаются, всем видом показывая, что тема действительно взрывоопасная.

Впрочем, Ингу сигналы «стоп» ещё никогда не останавливали. Если недовольна она, то кто-то всенепременно должен страдать с ней за компанию.

– Что значит – навсегда? Никто не требует расписываться уже завтра. Главное после свадьбы с детьми не затягивайте. – И недобро так впивается взглядом в старшего сына. – Как вот эти красавцы.

Вероника закашливается, едва не давится маринованным патиссоном.

– Мы работаем над этим, – ухмыляется Рома. Нарочно, проказник, вгоняет меня в краску, незаметно поигрывая пальцами правой руки.

– Завтра, кстати, Лебедевы в гости зайдут. Сынок, помнишь их старшенькую? Марию?

– Забудешь такое – Макс нервно отодвигает стул, игнорируя ворчание матери. – Спасибо за ужин, ма. Пойду по городу поболтаюсь.

Ненавижу свою нерешительность. Не так в моих планах мы должны были провести этот вечер.

А всё потому что я вместо того, чтобы выйти следом, беспомощно смотрю ему в спину. Потому что одно дело – оставить строчку на обратной стороне фантика с просьбой встретиться в укромном закутке на лестничной площадке, а другое – о чём-то с ним говорить при Инге. И в спальню, чтоб посекретничать по-дружески, друг к другу, как в детстве, теперь не постучаться. Мы выросли, это стало неприличным.

У меня элементарно даже нет его нового номера. Зачем сменил? Откуда эти шрамы на костяшках? Что вообще творится с его жизнью? Может, ему помощь нужна или поддержка?

Настроение и без того не слишком радужное скатывается в ещё больший минор.

– Мы переночуем здесь, – вдруг заявляет Рома, чем заставляет супругу второй раз поперхнуться и непонимающе округлить глаза.

– Не поняла?

– Я в дрова.

– Издеваешься? Да ты даже к шампанскому не притронулся!

– Как раз планирую это исправить, – безмятежно отзывается он и под наше коллективное ошеломление достаёт из бара бутылку. – Буду нужен – я на лоджии.

Инга, очевидно, решив посекретничать с невесткой, взглядом велит мне самоустраниться.

пока Рома пропускает меня вперёд, я по привычке пытаюсь задержать в лёгких его запах.

От него всегда слабо пахнет весенним дождём – упругими стеблями, сочными травами, хрустальной капелью. Чем-то свежим, заставляющим сладко жмуриться.

Я так отвлекаюсь на свои ощущения, что едва не вскрикиваю, когда в полумраке коридора Рома вдруг уверенно сжимает рукой моё плечо.

– Ничего не забыла?

Мир внезапно сужается до странного покалывания там, где тепло мужских пальцев через блузу достигает моей кожи.

– Ты о чём?

– Ты ведь не просто так заходила в спальню брата? – хрипло шепчет он мне ухо, и я теряюсь. Плутаю мыслями где-то между беспечностью его тона и рябью, побежавшей под ткань блузы. Дурной. Совершенно бесконтрольной. Неправильной.

– Я-я...

Господи, что он вообще спрашивал?

– Думаю, ты оставила для Макса кое-что, – подсказывает Рома. – Мне начинать ревновать?

Я впервые воспринимаю его голос не слухом, а теплом щекочущего щёку дыхания. Наверное, поэтому смысл так сильно отстаёт от звука. В голову закрадывается нехорошее подозрение. Разворачиваюсь резко, как змеёй ужаленная.

– Ты меня с Вероникой не путай, – выпаливаю сухо... и незамедлительно краснею, когда его лицо вытягивается в искреннем недоумении.

– Тяжёлый день. Понял. – Рома заглядывает мне в глаза и в каком-то неосознанном жесте убирает с моего лица прядь волос. – Оставлю шутки на другой раз. Может, тебе чаёк с ромашкой заварить, Катёнок?

Шумно и беспомощно вдыхаю через нос – лёгкие уже переполнены, а дельных оправданий найти не получается. Никогда не умела юлить.

Рома здесь наверняка ни при чём. Я просто не отошла после недавнего конфуза и сильно недолюбливаю Веронику. Мозг реагирует на неё необъяснимым отторжением. Вот и мерещится бред всякий.

Он хороший муж: любящий, верный, а на меня иначе, чем на «Катёнка» несмышлёного даже холостым не смотрел. Какой нормальный парень станет заглядываться на тощего подростка, когда от сформировавшихся сверстниц отбоя нет, только успевай вытряхивать любовные записки из рюкзака. Откуда только мысль такая вздорная?

– Тебе не нужно ревновать, – произношу с запинкой и лезу рукой в задний карман своих джинсов, чтобы достать оставшуюся конфету. – Держи, братишка. Это твоя.

Он не любит шоколад, но когда-то складывал между страниц энциклопедии подписанные мною фантики. Как поступал с записками Макс – неизвестно.

– Ну вот, другое дело.

Голос Ромы звучит нарочито бодро. Только глаза продолжают сверлить моё лицо с немым вопросом.

На моих губах непроизвольно расплывается улыбка. Рядом с ним всегда так – легко и сложно одновременно. Грудь заполняется чем-то смутным, и улыбка лезет без всякой причины. Он всегда извиняется, если виноват, всегда спешит сгладить острые углы, чтобы не ранить близких. Неудивительно, что прозвище, производное от фамилии Мартышев – «Март», досталось именно старшему из братьев. Солнечный, лёгкий, прозрачный как весенний полдень.

***

Рома

– У меня болит голова, – отстранённо сообщает Ника, как только я вхожу в свою бывшую спальню.

Она не отрывает глаз от планшета и прячет улыбку за кистью правой руки, наматывая на палец короткую прядь волос.

Отлично. Супер. В отношениях главное – стабильность, ага.

В арсенале Вероники три состояния оправдывающих нежелание покувыркаться.

«Устала». Оно же – всё в твоих руках, но лучше начни с массажа.

«Болит голова» – создай тишину, иначе я создам твоим мозгам проблемы.

И «эти дни». Тут совсем без вариантов.

Раньше меня это раззадоривало. Мне хотелось её завоёвывать, нравилось добиваться. Помню день, когда делал ей предложение. Обещал пронести через жизнь на руках. Для меня это были не просто слова. В меня с детства вбивали, что семья – это главное. Что за неё нужно бороться до последнего. Сначала отец, пока был жив, потом отчим. И я борюсь. Но что бы я ни делал, Вероника с каждым днём отдаляется. Я не чувствую её рядом, с подозрением копаюсь в причинах каждого состояния. Потому что «устала», «болит голова» и «эти дни» – всё активней претендуют на моё место в супружеской постели.

Однако поводов для ревности жена больше не даёт.

– Я в душ.

Вероника кивает, даже не слушая.

Я невольно засматриваюсь на кукольное лицо, освещённое экраном планшета. Очень красивое. Отрешённое. Когда мы познакомились, я запал именно на эту её недосягаемость. Меня будто околдовали. Было абсолютно плевать, что интересы у нас вообще нигде не стыкуются. Не спеша подбирал к ней ключик, получая маниакальный кайф от самого процесса. Потом меня опередил однокурсник – просто варварски воспользовался ею разок потехи ради и пошёл своей дорогой. А я не смог. Смотрел на её виноватые слёзы и внутри что-то защемило. До сих пор разрываюсь между потребностью защищать идиотку от любых напастей и придушить её к чертям собачьим. Наша история с самого начала пошла как-то криво, но это не освобождает меня от взятых на себя обязательств.

– Зачем ты состригла волосы? – Слова срываются с языка внезапно даже для меня.

Её ресницы вздрагивают. В выразительных карих глазах мелькает недоумение.

– Ничего так вопрос полгода спустя. Чем тебе моё каре не угодило?

– И всё-таки?

Я прислоняюсь плечом к стене. В расслабленной руке ополовиненная бутылка мадеры. В голове вакханалия смутных картинок: тополиный пух, остывающий асфальт, оглушающий ритм ночного города. Меня колбасит, тянет куда-то вон из дома. Хочу вырваться в суету шумных улиц.

Жизнь бьёт ключом так близко, а мы будто застряли в душной капсуле. Не могу больше. Задыхаюсь.

– Если хочешь перемен – начни с себя. Слышал про такое? Я вот решила проверить.

– Помогло?

Она закусывает усмешку, откладывает планшет на подушку и сосредоточенно смотрит мне в лицо. Молчит.

– Вероника, – зову хрипло. – Пошли погуляем?

– Иди лучше в душ. Ты пьян.

Немножко. А ещё устал. Устал убеждать себя, что она когда-то спустится ко мне со своего пьедестала. Вымотался вконец.

Добрых полчаса стою под прохладным душем. Возвращаться в спальню неохота, но больше некуда. Мать судя по звукам, смотрит какой-то фильм. Катёнок как шарахалась раньше по комнате тихим призраком, так и продолжает. Вот к ней пока точно лучше не соваться. Чумная какая-то сегодня. Сама не своя.

Ещё бы. Сам растерялся, даже не помню, что говорил ей. Лишь бы сторониться меня, дурака не начала. Ещё и пахло так вкусно от волос платиновых, от кожи алебастровой, нежной. Сияющая такая, юная. Меня аж...

Так. Всё, пора с такими мыслями завязывать. Что-то я и впрямь перебрал.

Обернув бёдра полотенцем, возвращаюсь с вещами в спальню. Вероника лежит на животе, уставившись в планшет. Тонкое покрывало призывно повторяет женственные изгибы тела. Я зависаю, раздумывая сходить на лоджию перекурить или сразу покуситься? Но потом замечаю торчащую из кармана рубашки шоколадку.

Что и требовалось доказать.

У Катёнка ещё детство в попе играет, а у меня тестостерон зашкаливает и кольцо на безымянном. Правильно шарахается. Нечего нам вместе делать.

Под фантик всё же по привычке заглядываю.

И прихожу в себя под Вероникино изумлённое:

– А ты куда собрался?

– Прошвырнусь во дворе, – отмахиваюсь.

Торопливо натягиваю футболку, гадая, зачем Кате понадобилось со мной видеться. Но рад. Откровенно рад хоть на пару минут вырваться.

Катя

В распахнутое окно залетают привлечённые светом ночника насекомые: комары, мотыльки, какие-то жучки, но нет ни единого порыва ветра.

Душно.

Нужно пересилить себя и улечься. Если Максим не вернулся до полуночи, то и ночевать домой уже не придёт. Это закон.

Обидно, ведь я с вечера жду. Соскучилась за год, переживала. С ним всегда так – нервно, сложно. Макс полная противоположность брата. За девять лет не слышала, чтоб он хоть раз говорил серьёзно. А когда начинается учебный год, словно в космос улетает: ни звонка, ни весточки. Никому.

Ну и пусть гуляет себе.

На здоровье.

Катя будет спать.

В сердцах расстёгиваю шорты, стягиваю футболку, нижнее бельё. Прохладнее не становится, но хоть нигде ничего не давит. А если Максу интересней с чужими людьми, чем с семьёй – его дело. Пусть развлекается.

Верчусь на диване, и никак не выходит устроиться. Тогда, психанув, натягиваю тонкое покрывало на голову. Лежу так, пока не проваливаюсь в беспокойный сон. Спустя какое-то время слышу, как щёлкает входная дверь. Настенные часы показывают всего полпервого ночи.

К моему удивлению, никаких других звуков не следует. Только Инга гремит посудой на кухне и, кажется, в душе льётся вода. Никак не пойму он уже снова вышел или только зашёл?

Вставать неохота, но будет нехорошо, если Макс будет ждать, а я к нему не выйду.

Торопливо натягиваю обратно шорты, футболку, пару раз провожу расчёской по спутавшимся волосам и, убедившись, что в комнате Макса темно, на цыпочках крадусь к входной двери. Кеды обуваю уже на лестничной клетке. Спускаюсь на первый этаж.

Там, под лестницей есть небольшой закуток или как выражаются соседи – колясочная. Освещённый двор весь просматривается из окна кухни, а здесь вероятность попасться Инге на глаза нулевая.

Простая лампочка на сорок ватт оккупирована полчищами мотыльков. Света хватает примерно до нижней ступеньки. Через парадную дверь его проникает ещё меньше. Всё, что можно разглядеть в закутке – мужской силуэт и копну тёмных волос.

– Я уже думала, ты не придёшь!

Крепко как в детстве льну к высокой фигуре. Макс, кажется, стал выше и чуть раздался в плечах. Раньше мы были примерно одного роста. И обнимает в ответ не сразу, но крепко. Моя грудь под тонкой футболкой расплющивается о его грудную клетку. Поясницу обжигает прохладой стекла.

В его правой руке зажата бутылка, а смеющиеся губы так близко, что чувствуется запах спиртного с лёгкой примесью дымных ноток. Похоже на вино, я не уверена. Никогда не пробовала ничего крепче чая.

– Извини, что выдернула из постели. Соскучилась сильно.

Вместо ответа, он чуть наклоняется, лёгкая щетина царапает мою щёку. Приятно. Закрываю глаза. Выдыхаем в унисон. Ищу опору, проскальзывая пальцами ему за шею. Непослушное тело словно набито сахарной ватой. Наша близость вдруг начинает ощущаться необычно: слишком тесно и совсем не невинно. Пытаюсь отодвинуться, но он свободной рукой лишь требовательнее прижимает меня к себе.

Между нами недостаточно воздуха. Мы дышим друг другом.

– Макс, почему молчишь?

Мой шёпот начинает дрожать.

Слишком поздно осознаю причину своего дискомфорта – обозналась.

– Макс? – переспрашивает так же как я, на грани слышимости. Неуловимо каменеет всем телом.

– Рома, я... – От неловкости с трудом получается сглотнуть. – Я перепутала конфеты, наверное. Не обижайся, ладно? Кошмар какой... Я бы с тобой не стала... В смысле мне так стыдно... – всё же решаю заткнуться, понимая, что уже сморозила порядочно глупостей.

И закусываю край губы, не зная, как реагировать на плавные, ласкающие прикосновения пальцев к спине.

– Ну так, может сначала совершим что-то плохое? – Его голос звучит странно. Рома всегда такой шутник, и вдруг настолько серьёзный, заволакивающий тон. – Потом хоть за дело будем стыдиться...

***

Рома

– Не думаю, что нам стоит испытывать судьбу.

Катя старательно подбирает слова. Не знает, как реагировать.

Девичьи пальцы на моей шее деревенеют. Того и гляди, вырвется и побежит. Она тоже это почувствовала, теперь пытается подавить смущение, но я его всё равно ощущаю. И тело внезапно откликается болезненным стояком.

Да блин... Я и сам в растерянности. Домашняя, нежная девочка. Обижать её не хочется категорически, но перестать поглаживать напряжённую спину не могу. Пальцы не слушаются, не отпускают. Катёнок... Пугливая ещё, неиспорченная совсем. Но то, что под футболкой не прощупывается бельё, утягивает мои фантазии в совсем уж тёмные дебри.

С трудом вспоминаю, что надо бы ответить. Я ведь правда не имел в виду ничего из того, что кипятит сейчас мою щедро разбавленную бутылкой мадеры кровь.

– Да ладно тебе. Со мной можно. – Стараюсь говорить беззаботно, с подоплёкой в духе «ничего непристойного», но получается как-то неубедительно. С интонацией, которую при наличии мозгов легко можно принять за блеф. А Катя при всём своём простодушии далеко не дура, поэтому нехотя опускаю руку. – Катёнок, давай просто прошвырнёмся по городу. Допьём это вино, в конце концов.

– Инга разозлится.

– Мать не узнает. – Цепляюсь за смутное сожаление в её коротком вздохе. – К тому времени, когда вернёмся, она уже будет видеть десятый сон.

В воспалённом мозгу сапсаном проносятся мысли. Что я творю?

Реакцией тела я уже невольно оскорбил и Веронику, и Катю. Девчонку нужно немедленно отправить домой. И будь я чуть более трезвым... Будь Катя чуть менее совестливой... Или не знай мы друг друга с детства... Сделали бы вид, что ничего между нами не коротнуло. Замяли бы. Забыли бы. Но мы не такие. Чтобы продолжить общаться как ни в чём не бывало, нам нужно убедиться, что ничего и не будет. Мы не должны ничего такого чувствовать друг к другу.

– Хорошо, давай совершим что-то плохое. Ночная прогулка вполне подойдёт.

– Сдаёшься так легко? – передразниваю недоверчиво, обнимая острые плечи. Тяну её на улицу.

– У тебя явно какие-то проблемы, – серьёзно поясняет Катя, подстраиваясь под мой шаг. – Я не могу остаться в стороне.

– Вообще-то, я рассчитывал ненадолго сбежать от них, а не перекладывать на тебя.

– Тебе говорили, что если игнорировать болезнь она не пройдёт?

Я едва сдерживаюсь от того, чтобы не засмеяться в голос, задетый правдой. Именно этим я и занимаюсь последнее время.

– Сразу видно – Катёнок поступила на медицинский. – Щедро отпиваю из горла. Машинально протягиваю бутылку сводной сестре, как если бы на её месте была моя Вероника. Удивительно, но Катя забирает вино. Я неуверен, что поступаю правильно, но решаю не занудствовать. Один глоток не катастрофа. Лучше под моим присмотром, чем хрен знает с кем... – Ладно, док. Выкладывай диагноз. Лечи меня.

– Ты, Рома, слишком хороший. Это здорово. Но... – Она собирается с духом, обхватывает губами горлышко бутылки, глотает, жмурится. И я жмурюсь. Жарко в паху становится невыносимо. И злюсь на себя, придурка. Снова. – Девушки таких не любят. – тихо продолжает Катя. – Им интереснее кто-то вроде Макса.

Открываю рот, чтобы опровергнуть её слова и подвисаю. В общем-то, доля правды, пусть и абсурдной в этом есть.

– Думаешь, стоит отхлестать Веронику ремнём и всё наладится? – иронизирую, правда не знаю, над кем конкретно.

У Кати очередной глоток вина идёт носом. Ночь взрывается приступом нашего смеха.

В какой-то момент я замираю, сражённый лёгкостью, которой по-настоящему давно ни с кем не испытывал. Наш разговор не из самых простых, но в нём нет ужимок, нет недосказанности. Ничего инородного, только голая правда.

– Нет, хлестать не надо. Она не виновата, что тебе не подходит, – заливается Катя, неосознанно прижимаясь к моему боку. И жарко становится просто адски. Внутри меня, как и на улице давно уже полный штиль, а жмущаяся ко мне девушка, будто пышущая жаром печь, шпарит до самого нутра.

– Ну нет, Катёнок, – протестую, забирая у неё бутылку. Стараюсь не думать о том, что горлышко хранит тепло её губ и что, посредственная, в общем-то, мадера ещё никогда не казалась мне такой вкусной. – Ника мне подходит, – говорю упрямо. – Я не просто так обещал быть с ней в горе и в радости в болезни и здравии. Полюбишь – поймёшь.

– А с чего ты взял, что любишь её? – Катя дерзко отбирает у меня вино. Глаза на раскрасневшемся лице лихорадочно сверкают в свете фонарей. – Разве ты счастлив? Нельзя тянуть всё на себе, Рома. Это бессмысленно без взаимности.

– Тебе, по-моему, на первый раз хватит.

Строго отбираю у девчонки бутылку, бросаю в урну. С нажимом провожу большим пальцем по её нижней губе, стирая капли. Напряжение в мышцах такое приятное... И плевать, что от него начинает ныть в паху.

С её губ срывается порывистый выдох, стекает по моей кисти, сплетается с моим вдохом, сжимает лёгкие, попадая внутрь. Склоняюсь ниже, не переставая смотреть в широко раскрытые ореховые глаза.

– Она тебе совсем не подходит, Рома.

Катин голос звучит как-то слишком зло – неравнодушно, надрывно... волнующе.

Интересно, мне одному кажется, что время стоит на паузе?

– Все пары ссорятся, Катёнок... – возражаю частично из упрямства, уже понимая, что она сломила моё сопротивление. Цепляюсь за здравый смысл как утопающий за соломинку. Я старше. Я должен как-то обезопасить нас от последствий того, что сейчас неумолимо притягивает наши лица.

Мы так бы и продолжили пороть херню, если б не звонок на мой мобильный.

– Слушаю, – отзываюсь, мельком увидев номер Макса.

– Март, приезжай забери своего брата, пока он кого-то не покалечил, – пьяно басит чей-то голос из динамика. – Мы у террасы «Парусов» на набережной. Только чеши быстрее, пока менты не опередили.

– Скоро будем.

***

Катя

Мы добрались вовремя. Рома сунул мне в руки бумажник и попросил придержать таксиста, а сам ринулся выручать брата из неравной схватки, едва машина начала притормаживать.

Вид из салона заставляет беспомощно кусать губы, чтобы перебить фантомную боль в сердце.

Трое крепких солдат дружно избивают Макса у бетонного парапета, метров пятьдесят от террасы «Парусов». Трое! Их трое здоровенных детин на него одного! Чёрный вихрь его волос плотно присыпан пылью и весь он, закрывающий голову сцепленными на затылке руками, смотрится душераздирающе под градом ударов, обутых в тяжёлые берцы ног.

Я, конечно, предполагала нечто подобное, но воочию всё выглядит даже чудовищнее, чем рисовало воображение.

Чуть поодаль замечаю светловолосого парнишку. Павел, кажется. Бывший одноклассник Макса. Скорее всего, именно благодаря его звонку нам стало известно, что Макс встрял в очередные неприятности.

Дура-а-ак... Какой же Макс упрямый дурак. Будто нарочно проблем себе ищет.

Пока Паша шарит вокруг себя, щуря подбитый глаз и безуспешно пытаясь нащупать очки, Рома с разбега подсекает ноги одному из солдат. Чем моментально переключает на себя агрессию атакующих.

Их больше. Каждый из них крупнее и даже на вид физически сильнее худощавого, поджарого Ромы. Но в ярком свете горящих вдоль набережной фонарей я чётко вижу его сжатые челюсти и совершенно дикие, горящие бешенством глаза. Человеческого там нет ничего: ни сомнений, ни страха. Сейчас это зверь, готовый порвать за родных.

Его движения молниеносны, иногда едва уловимы глазу. Короткий удар в кадык: резкий, без замаха – и второй валится на тротуар. Вместе братья будто черпают друг от друга силы, действуют слаженно, будто единый механизм. Макс, мотнув головой, сразу же поднимается на четвереньки. Швыряет упавшему в глаза пригоршню земли с клумбы. Рома тем временем вырубает третьего ударом ноги в пах и тут же догоняет боковым с левой в открывшуюся челюсть.

Это мало похоже на красивые кадры из боевиков. Всё происходит очень жёстко и быстро. Движения смазаны скоростью атак, частично скрыты за тучей поднявшейся пыли. Я даже не успеваю как следует запаниковать, когда братья подбегают к машине, придерживая под руки спотыкающегося Пашу.

На автомате выполняю короткий приказ таксиста открыть дверь. Все трое резво втискиваются на заднее сиденье. Водитель – невозмутимый бородач – молча вжимает в пол педаль газа.

Макс сразу пересаживает меня к себе на колени. От напряжения сводит мышцы, я даже дышать боюсь, чтобы не причинить балбесу лишнюю боль. Из-за высокого роста мне приходится сгорбиться, а затем приобнять его одной рукой за плечи. В нос ударяет сильный запах пыли и его собственный. Табачный. Агрессивный. Уши начинают гореть, когда ловлю шальной взгляд на своей груди. Графитовые глаза смотрят по обыкновению прямо и дерзко.

– Вот скажи мне, какого хрена ты на них полез? – грубо отвлекает брата Рома, стирая тыльной стороной ладони кровь под разбитой бровью. – Я тебя, придурка, только в прошлом месяце от условного срока отмазал.

– Меня, кажется, тошнит, – болезненно кривится Макс.

– Головокружение, шум в ушах? – спохватываюсь я, встревоженно вглядываясь ему в глаза. – Это может быть из-за сотрясения.

– Это из-за нотаций, которые извергает Рома, – хрипло выдаёт он отмахиваясь. – В кого ты только такой нудный, а? Гордиться должен. Я вообще-то героически спасал честь дамы.

– Ты собирался впечатлить какую-то доступную девку, а в результате тобой подметали набережную? Я ничего не путаю, герой? – иронизирует Рома.

На волне адреналина они могут по-дружески шпынять друг друга часами. Утешает одно, ребята судя по пикировкам, не сильно пострадали. Пару ушибов и ссадин не в счёт.

– Будь няшей, завались, а? Твои проповеди омерзительны. – пальцы Макса впиваются мне в бок, выдавая закипающее в нём возмущение. – И почему сразу – доступная?

– Ещё скажи она ночью в бар помолиться зашла, – на лице Ромы играют желваки. Взглядом, каким он прожигает вцепившуюся в меня руку брата, можно железо плавить.

– Она там работает, – запальчиво рубит Макс. – Я что, по-твоему, должен был спокойно смотреть, как какие-то бухие уроды лапают девчонку? А если Катьку кто-нибудь так? Тоже скажешь, не вмешиваться?

– Остановите у перекрёстка, – подаёт голос Павел, обращаясь к таксисту, и с бесконечно усталым выражением лица протирает треснувшие очки о футболку. – Всем пока. Я домой.

– Ещё погудим, – подмигивает ему Макс.

Рома первым выходит из такси, чтобы пропустить Пашу.

– Нет уж. Мне одного раза хватило, – шёпотом бросает тот, выбираясь из салона.

– Если Катёнка кто-нибудь обидит, мы ему голову открутим. Но вместе, усёк? – Закрывает тему Рома, как только такси возобновляет движение. – Кать, а ты пересядь, – требует с нажимом.

– Раскомандовался, – усмехается Макс, выразительно закатывая глаза и помогая мне устроиться между ними.

– Номерок хоть взял, заступничек? – обращаюсь к нему не столько из любопытства, сколько чтобы отвлечься от волны мурашек, побежавшей по руке от случайного соприкосновения с предплечьем Ромы.

– Зачем? Я вступился бескорыстно.

– Не знаю... Просто мне кажется, что Инга обрадуется, если ты направишь свой шквал энергии в мирное русло. По крайней мере, перестанет терзать тебя смотринами.

– Чё-ё-ёрт, точно... – страдальчески тянет Макс, что-то внезапно вспомнив. – Это ж мне завтра опять лапки дочери Лебедевых из своих трусов вытряхивать.

– Катёнок дело говорит. – поддерживает мою идею Рома. – Раз не созрел до отношений, чего ломать себя? Но можно же попросить кого-то просто подыграть разок. Только представь себе – больше никакого головняка и нотаций. Кайф.

– Ну не знаю... Может, ты и прав.

– Я прав, – настаивает Рома. Нас немного кренит на резком повороте, и его ладонь жёстко накрывает моё колено.

Я проглатываю судорожный выдох. Закрываю глаза. Мне категорически не нравится ноющее ощущение, незамедлительно зародившееся внизу живота. С растущим ужасом осознаю, что начинаю к нему что-то испытывать. Что-то очень далёкое от детского обожания и вообще от каких-либо родственных чувств.

Рома несвободен. У него есть Вероника, с которой брат готов пылинки сдувать. Зачем я только влезла со своим «подходит – не подходит»? Дура. Чужая семья – потёмки. Сама осуждала Ингу, сломавшую маме жизнь, а мне счастливое детство. Чем я лучше неё с такими-то стрёмными мыслями? Но едва вспоминаю, как страстно Рома задирал на жене платье пару часов назад, как сердце начинает нещадно припекать.

Ладонь Ромы тем временем сдвигается выше. Не сильно – всего на пару миллиметров. Вид его смуглых пальцев на моей белоснежной коже вызывает неподконтрольную дрожь. Нельзя сказать, что я тому рада.

Может это вовсе игра воображения.

Может, мне так хочется, а он, ни о чём не подозревая, ушёл в себя...

Может...

Ох, нет.

Рома всё-таки бросает на меня короткий, быстрый взгляд. Не знаю, что он видит, но его кадык дёргается как-то слишком волнующе и резко. А потом и ладонь невыносимо медленно, с нажимом поднимается ещё выше, проскальзывает на внутреннюю сторону бедра.

Ох, мамочка... С моего лица, кажется, вся кровь книзу стекается, бьёт горячей волной в самое интимное место.

Сделав над собой усилие, мягко отодвигаю его кисть назад. Сержусь на себя, потому что каким-то шестым чувством, женской интуицией или не знаю, чем там ещё, понимаю, что сама его невольно провоцирую своей реакцией.

Рома взрослее, едва ли он не замечает, как рвётся моё дыхание и предательски высыпают мурашки. Он перевозбуждён после драки и всё ещё пребывает во власти инстинктов. Это никакое не влечение или, тем более, симпатия. Всего лишь рефлекс.

И мы здесь даже не одни.

Затравленно осматриваюсь, желая убедиться, что водитель занят дорогой, а Максу всё ещё есть над чем подумать.

Макс сразу перехватывает мой взгляд. С пытливым выражением лица принимается разглядывать мой нос, губы, шею.

– Ну и чего ты подвис? – Теперь уже пальцы Ромы ревниво впиваются мне в кожу, причиняя какую-то тянущую, неправильную боль.

– Я знаю, кто мне поможет, – произносит Макс, по-хозяйски закидывая руку мне на плечи. Его вкрадчивые интонации ох как настораживают.

Боюсь даже представить, что он придумает на этот раз. И не зря, как оказывается. 

***

– Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет... – Макс зычно цитирует Блока, вдохновлённый схожестью декораций, пока я обрабатываю ссадины на его многострадальном лице.

В нашем дворе за зданием круглосуточной аптеки всего одна двухместная скамья. Рома, будучи старшим, уступил её нам, а сам курит, прислонившись плечом к рекламному пилону.

Красивый, как падший ангел. Злой как чёрт.

– Бессмысленная и тусклая – лампочка в твоём мозгу, которая генерирует идеи, – едко осаживает он поэтический порыв брата.

– Так твою идею развиваю, между прочим, – не остаётся в долгу Макс. – Не мне тебе рассказывать про женские загоны. Пара фиктивных свиданий и она уже качает на тебя реальные права. В общем, для меня это пройденный этап. Второе свидание – красная кнопка. Danger. Не влезай – убьёт! А у Кати иммунитет. Она меня опухшим с бодуна видела чаще, чем ты мнёшь сиськи своей жены.

– Не заговаривайся, – предостерегает Рома.

Я пока не решила, как реагировать на происходящее, поэтому не реагирую никак. Выкидываю использованные ватные диски в урну, прокручивая в уме затею Макса и так и этак. Ну бред же, с какой стороны ни глянь.

Стараюсь, чтобы голос звучал естественно, когда подношу к лицу Ромы чистый диск, смоченный в перекиси.

– Нагнись, бровь обработаю.

Он не сводит пристального взгляда с моего рта, будто пытается читать по губам.

Уже второй раз за ночь.

Без понятия, о чём Рома думает, но скажи он сейчас что-нибудь, мне точно пришлось бы краснеть и переспрашивать. Реальность неумолимо расслаивается на две параллели – стандартные: «было – стало».

Я знала, что он и мухи не обидит. В прямом смысле. Накроет бумажным стаканчиком и выпустит в окно.

Что он никогда не станет флиртовать с другой за спиной Вероники.

Что он не любитель читать нотации.

Что счастлив в браке.

Что не пьёт.

Да чёрт.

Я ничего о нём не знаю!

Какой ты на самом деле, Рома?

Лицо Ромы становится напряжённым. Он будто решает, как поступить. От волнения в ушах стоит тяжёлый ватный звон. Раньше между нами не было неловкости, и это ранит. По сожалению в глазах вижу, что ему она в тягость тоже.

Всего один случай, взгляд на человека под другим углом, и словно навигатор сбился. Мысли несёт такими дебрями, что непонятно, получится ли вырулить туда, где было просто. Такой пустяк... Горсть гальки в лобовое... И не осталось никаких иллюзий – мы не родные. Никогда ими не были.

Рома моргает и тут же, будто спохватившись, устало улыбается.

– Не нужно, Катёнок. Дома нормально умоюсь.

– Ну, пошли тогда? – Макс подносит пальцы к разбитой губе. Шипит.

– Куда? – уточняю я дрогнувшим голосом.

– Обрадуем мать, что у нас «любоффь».

Повисает пауза. У меня в голове нет ни единого довода в пользу предложенной авантюры. Только привычка стоять друг за друга горой. Он бы пошёл мне навстречу не раздумывая.

– Забудь. – Рома жёстко смотрит на брата исподлобья. Таким взглядом можно сваи заколачивать, но в конкретном случае без толку. Макс уже загорелся.

– Не лезь в это. Ты старший, вот и следи, чтобы нашу сестрицу кто попало не лапал. Не то жене шепну, что собирал с твоей щетины чужие волосы. Кать, зацени. Светленький. Как у тебя... – С его лица медленно сходит дурашливая улыбка. Макс недоверчиво качает головой. – Это твой, да?

Осуждение в его тоне заставляет внутренне сжаться. Нас выдаёт не волос, а невысказанный вопрос в глазах, когда мы с Ромой быстро переглядываемся.

Ничего же не было?

Ответ, видимо, придётся найти для начала в себе.

– Смотрю, тебе по голове хорошо прилетело, – бросает Рома с неестественной бравадой.

Отворачивается. Широким шагом идёт к парадной двери дома.

– Мне может и прилетело. А тебя-то чего так перекосило, братишка? – Макс хватает меня за руку, тащит за собой. Я едва поспеваю.

Рома резко разворачивается, придерживает дверь открытой, но в подъезд не заходит.

– Поднимись-ка одна. Мы ещё немного свежим воздухом подышим.

Я упираюсь. Мышцы становятся деревянными. Боюсь, что они подерутся, повздорят. Из-за меня. Ну почему всё так по-дурацки складывается?

– Катёнок, мы просто поговорим, – мягко настаивает Рома, но от меня не укрывается тот факт, что в его позе напряжения становится больше. – Нам не из-за чего жестить.

– Да не нервничай так, Катюш. Смотри, как у Ромы вены на висках раздулись. Ты же не хочешь, чтоб по нему грохнул инсульт? – глядя на брата с эхом насмешки, подталкивает меня в спину Макс.

Спорить бесполезно. Закрываю за собой дверь, прислушиваясь к тишине, затем не чувствуя под ногами ступенек, взбегаю по лестнице. Никогда не подслушивала и сейчас не намерена начинать. Оно всё к лучшему. Макс бывает неуправляем, но Рома никогда не позволял ему слетать с катушек, а недомолвки хуже любой стычки.

В квартире темно и тихо. Первым делом наведываюсь в ванную, убираю бутылочку с перекисью в аптечку, умываю горящее лицо. Стараясь не шуметь, захожу к себе в комнату.

Свет загорается неожиданно. Я зажмуриваюсь, оглушённая вспышкой больше, чем неожиданным хлопком по выключателю.

– Явилась, соплячка? – доносится сбоку голос Инги. В нём столько холода, что кровь в жилах стынет.

Рома

– Ни в какую «любоффь» ты с Катей играть не будешь, – коротко ставлю брата перед фактом.

Коротко, не потому что уверен в его понятливости, а потому что крышу у меня сегодня рвёт конкретно. Не хочу заострять на этом лишнее внимание.

Во всём виновата неудовлетворённость. И Катя. С её острыми коленками, бархатной кожей и ответным интересом. Подозреваю, неосознанным, но вполне однозначным. От неё прямо фонит чувственностью, хорошим, жарким сексом, претендовать на который я, женатый мужик, не имею никакого морального права.

По-хорошему даже думать в эту сторону кощунство.

– Март, я вот не пойму, у тебя с этим реально какие-то проблемы? Что вообще за брачные игры вы сегодня исполняли? – долбит по больному брат. – Разводиться надумал?

– Нет, – рублю без раздумий.

Даже не будь мы практически семьёй, разрушить брак, в который когда-то вступил по любви, потому что у тебя вдруг встал на другую – бред.

– Ну так нахрена разыгрывать драму в три акта?

Господи боже, что за упёртый пацан.

– А ты напряги извилины. Катю мать шпыняет дело и не дело. Представь, что начнётся, если прогремит эта новость... Думаешь, Кате без тебя проблем мало? Когда ты стал таким бездушным, Макс? Зачем давишь на её безотказность?

Тянусь в карман рубашки, но чертыхаюсь, вспоминая, что последнюю сигарету выкурил буквально пару минут назад.

– Кате давно пора учиться себя отстаивать, – гнёт своё брат. – В жизни пригодится. Хватит всем угождать. Вот и попрактикуется. Я о ней позабочусь в случае чего.

– Забудь.

Выходит слишком резко. И громко. И абсолютно не в свойственной мне манере.

Взгляд Макса стекленеет. Это плохой признак. Хуже просто некуда. Всё, братец упёрся. Кранты. Теперь хоть башку расшиби – не поможет.

– А я тебя не спрашиваю. Ты не хуже меня знаешь, что Катю я в обиду не дам. Вот только какого хрена разбушевался, непонятно. Есть что добавить? Вперёд. А нет – иди жену воспитывай. Мы уже не маленькие, между собой сами разберёмся. Если и проснёмся в одной койке, то я в отличие от некоторых свободен как ветер... Или мне не показалось и тебя именно это бесит?

Как всегда, Макса заносит. Приходится напомнить себе, что у него с детства повышенная нервная возбудимость. Последствие родовой травмы. Я не вникал, но это как-то связано с тем, что брат едва не задохнулся, обмотавшись пуповиной. В такие моменты мне бывает достаточно вспомнить, что любимого балбеса в моей жизни сейчас могло бы просто не быть.

Набираю в лёгкие побольше воздуха. Выдыхаю. И крепко обнимаю Макса. Только конфликтов нам для полного счастья не хватало.

Я и без этого последнее время в постоянном напряжении. Сдерживаюсь во всём, начиная от элементарного мата, заканчивая навязчивым желанием не словом, так силой решить разом все проблемы. Например, заставить ту же Веронику начать уже активно подключаться к созданию нашего общего, сука, будущего. И весь кипящий внутри негатив приходится подавлять в себе, потому что агрессия ничего не решает. Но каждый новый погашенный внутри себя порыв этот барьер расшатывает. Сегодня я с трудом оторвал себя от драки. Где я и как очнусь в следующий раз одному чёрту известно. Такая вот русская рулетка.

Нужно срочно что-то менять, пока не прогремел выстрел. И пока не разберусь в своей семье, для общего блага от повзрослевшей Кати нужно держаться подальше. Но Максу я бы не доверил даже попугая. Я брата слишком хорошо знаю. От такой заботы зомби сдохнет.

– Пошли домой. – Первым захожу в подъезд. – Утром продолжим, на ясную голову.

Однако в квартире нас уже заждался эпичный холивар.

– Кто тебе дал право разгуливать ночами, спрашиваю? – истошно верещит мать, в такие моменты способная перекричать пожарную сирену. – Живот нагуляешь, а мне потом ещё детей твоих терпеть?

Я выразительно смотрю в стремительно темнеющие глаза Макса и титаническим усилием воли заставляю себя пройти мимо Катиной комнаты. Он справится сам. Пусть заодно освежит в памяти отношения матери с нашей сводной сестрой.

А я вернусь к жене и буду решать свои проблемы.

– Ах ты дрянь малолетняя. Повтори, что ты сказала...

Отчётливый звук пощечины заставляет меня стиснуть челюсти и решительно развернуться в обратную сторону. 

***

Катя

Ни для кого в семье не секрет, что Инга меня недолюбливает. Так было с первых секунд, как я переступила порог их с папой квартиры. С первого взгляда.

Наверное, для кого-то это покажется дикостью и прозвучит резонный вопрос: «Что же это за отец такой, если он не защищает своего ребёнка?!». Но я на этот счёт иллюзий не питаю. Любовь к ребёнку, которого практически не видишь, и к женщине не одно и тоже. Он ради меня не сохранил брак с мамой, так почему она сейчас должна вдруг перевесить?

Я благодарна отцу уже за нормальное детство, без шеренги пустых бутылок и едкого запаха перегара. А Инга при всей строгости никогда не жалела на меня ни сил, ни времени. Корпела со мной до полуночи над заданиями, потому что из-за пропусков мои знания были ничтожны. Будучи завучем, активно помогала мне адаптироваться в новом коллективе. Вот только полюбить не смогла. Зато она всегда умела найти веский повод придраться, но никогда при этом не поднимала на меня руку.

До сегодняшней ночи.

Всего-то оказалось достаточно высказать наболевшее:

– А не надо было под мужика с довеском ложиться, тогда б и меня не приходилось терпеть!

– Ах ты дрянь мелкая, – говорит, будто воздух ремнём высекает, раздувая в гневе тонкие ноздри. – Повтори, что ты сказала...

Пощёчина впечатывает меня в стену. Не знаю, откуда в этой сухопарой женщине столько силы. У меня половина лица и затылок немеют, а звон в ушах стоит такой, что мыслей в кучу не собрать.

Сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как от беспомощности по пылающей щеке сбегают слёзы. Раньше я такой агрессии за ней не замечала. Поворчит и забудет. Наверное, причина в том, что все наши перепалки сводились к её нотациям и моему молчаливому повиновению. А тут на те, пожалуйста, соплячка голос подала.

– Мать, это что за дела?!

Взбешённый голос Макса – первая связная фраза, прострелившая в онемевшем мозгу. Очнувшись от шока, пулей срываюсь к двери, но в двух шагах от цели меня кто-то перехватывает. Сильные руки не оставляют ни единого шанса вырваться. Я брыкаюсь, от обиды и выступивших слёз, первое время различая перед собой только серые пятна. Узнаю его только по неуловимому весеннему запаху.

Рома.

– Это Катя пусть расскажет, что за дела, – переходит в наступление Инга. – Принесёт в подоле, Пашка с меня спросит, почему я его дочь плохо воспитываю!

Вот же несчастная. И тут она жертва.

– Угомонись, сказал, – властно рявкает Макс. – Катя с нами была.

Эта фраза, вместо того, чтоб её успокоить, наоборот, подливает масла в огонь.

– Оно и видно. У одного лицо разбитое, второй жену оставил и помчался за ней как дворняга по первому свисту.

– Мама, хватит! – взрывается уже Рома. Его пальцы неосознанно сжимаются на моих плечах с такой силой, что ещё немного – хрустнут кости.

В комнате повисает ошеломлённая тишина. Я здесь прожила девять лет, но не было случая, чтобы Рома хоть раз повысил голос. И слава богу, потому что от его рыка хрусталь на люстре звякнул.

Первой переваривает происшедшее, конечно же, Инга, возмущённая до предела. Бледно-серая вся, сжатая в комок нервов.

– Вы только посмотрите... Пару часов как под одной крышей собрались, а они уже хором голос на мать повышают! А что дальше? Поубиваете друг друга из-за этой?..

– Не передёргивай, – сухо чеканит Рома. – Если ты со своими обязанностями не справляешься, то заботу о Кате я возьму на себя.

Она хватает ртом воздух. Переходит на свистящий шёпот.

– Ну, разумеется! Других-то забот у тебя нет. Цацу обидели.

– Мама! – Это уже Макс не выдерживает. – Если ты падчерицу ни во что не ставишь, то не смей раскрывать рот на мою девушку!

– На твою... Что?! Повтори, что ты сказал, паразит?

Но Макс уже не слушает. Он в один шаг подходит к нам с Ромой и требовательно тянет меня за локоть. Я использую секундную заминку, пока захват пальцев на моих плечах ослабевает, чтобы сорваться прочь из комнаты. В прихожей торопливо обуваю шлёпки, выскакиваю на лестничную клетку, сбегаю на первый этаж.

Куда бегу, к кому – не знаю.

Некуда и не к кому.

Телефон остался в комнате, отец летом дома бывает редко. Случаются командировки длительностью в несколько дней и беспокоить его пока он в рейсе я не стану. В школе у меня подруг особо не было, однокурсниц из родного города нет. Никого у меня нет.

Мне стоит больших усилий сдерживать эмоции. Добежав до освещённого фонарём пятачка на детской площадке, убеждаюсь, что кругом ни души, сажусь на вкопанную в землю шину и лишь затем даю волю чувствам. Не знаю точно, почему именно теперь, ведь каждый раз, когда мачеха была ко мне несправедлива, я терпеливо выслушивала упрёки, работала над собой и старалась не копить обиды. Но сейчас... Прямо сейчас я осознаю, что не могу вернуться. Не могу себя заставить дышать с ней одним воздухом.

Так и рыдаю одна-одинёшенька, среди облупленных качелей, занозистых песочниц и тусклых грибков. Рыдаю от нестерпимой обиды и потому что жалость к себе преодолела все мыслимые пороги.

– Катёнок, вот ты где, – слышу за спиной взволнованный голос Ромы.

Я выпрямляюсь, но тут же обхватываю себя за плечи, не в силах сдержать рваные всхлипы.

Вот же пристал!

– Кать... Ну ты чего расклеилась? – произносит он тихо, опускаясь на корточки. Убирает от лица мои ладони, вытирает слёзы с щёк большими пальцами. – Ты же у меня самая сильная, самая добрая... Не надо плакать, Катёнок. Мы все знаем, что ты права, а она нет. И даже она в глубине души, поверь, тоже это знает. Иди ко мне, маленькая... – Его губы улыбаются в каких-то миллиметрах от моих. – Давай, вернёмся, соберём твои вещи. Поживёшь до конца лета у нас с Вероникой? В тесноте, конечно, но по крайней мере, никто тебя больше не обидит.

Жгучие глаза сводного брата сверкают в темноте, словно гипнотизируя меня. Как в романсе, что так часто напевала моя мать в пьяном угаре.

И так велик соблазн...

– Ром, я не буду жить с вами, – сипло выдавливаю из себя, борясь с рвущимися из груди рыданиями. – Это исключено.

– Обоснуй.

– Не смогу. – Отвожу глаза, смутившись его пристального взгляда. – Я успокоюсь и вернусь. Извинюсь за доставленное беспокойство, потом решу, как быть дальше. Всё хорошо. Честно. Просто я... Я правда не понимаю, почему меня считают испорченной лишь за то, что я дочь своей матери. За то, что молчу, когда хочется кричать и готова безропотно угождать, лишь бы всем было комфортно. Мама ведь не всегда была безответственной алкоголичкой. И скатилась только после развода. Так чем я хуже других?

– Кать, не надо никого слушать, – шёпотом просит Рома, склоняясь ещё ближе. – Запомни, ты самый настоящий ангел, такой и оставайся. Некоторых просто бесит, что на твоём фоне собственные изъяны проступают ещё сильней.

– Это не так.

Увы, совсем не так.

– Катюш, соглашайся, – настаивает Рома, игнорируя мои слова.

– Веронику сперва спросить не хочешь?

– Ты же знаешь, сейчас самый сезон. На мне не самая расторопная бригада строителей, а сдать дом в эксплуатацию нужно до конца лета. Я целыми днями пропадаю на объекте, домой прихожу умотанный в хлам. Вероника мне мозг проела, что скоро на стены полезет со скуки. Она будет рада.

– В твоём доме я лишняя, пойми! – срываюсь на крик, не в силах произнести, что втрескалась в него по уши.

– Глупости. – Рома прерывает меня лёгким прикосновением. Невесомым как мартовский лучик касанием губ к горящему лбу.

Всего лишь по-братски, невинно целует, а духота, кажется, становится ещё сильнее. Поднимается от земли, стекает с неостывших ещё после дневного солнцепёка крыш, усиливает аромат цветущей вечерницы. От чужого дыхания начинают пылать лицо и шея, а оттуда жар пробирается под футболку, заставляя тонкую ткань липнуть к телу.

Губы Ромы жёсткие, прикосновение короткое. Невыносимо короткое. Слишком невесомое.

Догадывается ли он, как действует на меня?

Я борюсь с искушением как могу.

Но когда Рома начинает отстраняться, я резко подаюсь вперёд...

Стоит ли говорить, что решение объясниться наглядно, выстреливает в моей голове со скоростью пули?

Что я делаю?

Да плевать.

Рома не сопротивляется моим действиям. Он застывает в ступоре.

Пользуясь его растерянностью, я без зазрения совести прижимаюсь губами к неподвижному рту, с каждым мгновением становясь всё напористей. Ощущения настолько... правильные, что даже его бездействие не в силах меня смутить. А может, причина в том, что мне самой не верится в реальность происходящего. Она просто в голове не укладывается. Я целую женатого мужчину. И мне... Мне умереть как нравится.

– Вопросы ещё остались? – Это единственное, что получается вымолвить. Адреналин рвёт пульс, срывает голос.

Рома хмурится. Заговаривает хрипло, тщательно подбирая слова.

– Я не тот, кто тебе нужен, Катёнок. Знаешь, ты ведь мне... – Он резко встаёт, запрокинув голову, смотрит в мутное небо и сухо заканчивает: – Забыли. Не хочу стать обузой, когда ты это перерастёшь.

Рома плавно смыкает пальцы на моих запястьях, чтобы помочь мне подняться на ноги и ведёт за собой. Замкнувшийся в себе, словно решает непосильную задачу.

Опускаю голову, не осмеливаясь смотреть ему в глаза. Стыд запоздало заливает щёки. А ещё ужас и какая-то непонятная, жгучая обида. Забыли! Он-то забудет, есть с кем. Вопрос, как мне теперь стереть из памяти свой первый поцелуй?

Тенью плетусь за Ромой, стараясь не думать о том, какие мысли бродят сейчас в его голове. Жутко стыдно даже не столько перед ним, сколько перед Вероникой. В отличие от Инги, она ко мне относится ни горячо, ни холодно. Аукнется мне всё это как пить дать.

Скандал в квартире будто и не прекращался.

Я замираю в дверях своей комнаты. За время, пока нас не было, Вероника тоже подтянулась на шум. Наше с Ромой возвращение она встречает вопросительным взглядом, в котором, помимо встревоженной жалости, в мою сторону нет ни одной негативной эмоции.

Стою столбом по другую сторону от Ромы, и стараюсь отвлечься от обуревающих меня переживаний, вжимая ногти в основание ладоней. Ещё немного – вспорю до крови.

Инга разошлась пуще прежнего, всё никак не угомонится. Отчитывает уже Макса без умолку. Без передышки. Я даже предположить не могла, что она так бурно всё воспримет.

– Да что ты завелась не пойму?! – Макс так плотно сжимает челюсти, что, кажется, слышен скрип зубов. Подозреваю, от выражений покрепче его удерживает только тот факт, что Инга всё же его родная мать.

– Я, может, жду не дождусь, когда она съедет! – фыркает Инга, не смущаясь меня. – Ты ещё в качестве жены её здесь оставь!

– Мы с Катей вместе. Я всё сказал, – коротко рубит Макс, хватая меня за руку. – Не нравится? Мы утром же свалим, квартиру снять не проблема. И хрен ты меня больше увидишь. Достало.

– Макс, тормози... – предостерегающе цедит Рома. Вероника льнёт к его груди, удерживая на месте. Что-то быстро, умоляюще шепчет на ухо, но он отмахивается. – Катя, к чему эти крайности? Нужна квартира? Ника поможет тебе с поисками, я оплачу. Не хочешь быть обязанной? Не проблема, вернёшь, когда получишь профессию и начнёшь зарабатывать.

Нет уж. Увольте.

Достаточно того, что я смотрю на них и чувствую себя тряпичной куклой, набитой стекловатой. Чертовски дискомфортно.

– Мы с Максом сами справимся. – Выдаю, старательно растягивая губы в улыбке. – Спасибо за заботу.

Не так уж и плоха идея Макса обрубить всё в одночасье. Ни тебе Инги, ни сладкой парочки. Благодать.

Я домашний ребёнок. Одной шагнуть в неизвестность мне не хватит смелости, а вместе с человеком, которому доверяю, решиться проще. Да и Роме ничего не буду должна. У него своя жизнь, у меня своя.

Если скинуться с Максом, то денег, что мне платят за помощь в приюте для собак, на приличную однушку хватит. А спальню мы уж как-нибудь поделим. Всё равно он работает и в лучшем случае сможет приезжать только на выходные.

Первая неделя самостоятельной жизни пролетела незаметно. Макс быстро нашёл подходящую однушку, благородно уступил мне кровать, а сам где-то раздобыл раскладное кресло и обустроил себе спальное место на балконе. Правда, опробовать его как следует не успел.

– Так и будешь спать в платье? – Тихий вопрос завис в воздухе между мной и его напряжённом отражением в стекле двери, ведущей на балкон.

С трудом подавляя зевок, я с завистью покосилась на его тонкие шорты. Духота перед дождём стояла неимоверная.

– Пока не хочу. Ты же знаешь, я поздно ложусь.

На самом деле ждала, когда он первым уляжется, не решаясь раздеться, пока Макс шастает по квартире.

– Боишься раскрыться во сне? – проницательно усмехнулся он, повернувшись ко мне лицом.

Я пожала плечами, не зная, куда деть глаза, чтобы не смотреть на его гладкую грудь и упругий пресс. По комплекции Макс немного уступает брату, но сам факт, что мы в квартире совершено одни усугубил неловкость во сто крат.

– Пижаму забрать забыла, – попыталась я сознаться непринуждённо. Получилось скверно.

– Мда, трагедия, однако... – хохотнул Макс, подхватил со спинки одинокого стула свою футболку и, уткнувшись взглядом в экран мобильного, проронил:– Катюша, расслабься. Я слишком молод, чтобы тухнуть в четырёх стенах, а семейная пара из нас никудышная. Нескучных снов, ангелочек.

– Постой, – подорвалась я следом. – Ты куда?

– Поверь, мне везде будут рады, – иронично усмехнулся он, клюнув меня в кончик носа. – Вернусь завтра.

– Макс!

Но Макс уже надел кроссовки и был таков.

Что сказать. Надо было уточнять «завтра» какого дня, потому что в следующий раз мы увиделись в воскресенье за полчаса перед его отъездом. И судя по слою дорожной пыли на мотоцикле – где «Маша» только не была...

А потом пошли будни. Благо работа в приюте не оставляет времени маяться от безделья. Вот и сегодняшним вечером мы с двойняшками Олей и Колей, взмыленные, возвращаем с прогулки вверенных нам волкодавов. По два энергичных пса на брата и никакой дополнительный фитнес не нужен.

– Катюш! Пробуй. – Оля протягивает мне ещё не надкушенную шаурму в целлофановом пакетике, удерживая оба поводка в правой руке. – Дерьмо, конечно, но есть можно.

Посмотрев в вечно голодные глаза собак, отказываюсь. Всё равно кусок в горло не полезет.

– Угу, ничего так, – бормочет Коля прожевав. – Катюха, зря нос воротишь. Пища богов. Не хуже, чем в ресторане.

Его сестра заливается смехом.

– Балбес, ты там ни разу не был.

– Я телевизор смотрю. Ты видела какие там порции? Позор. Даже хомяка не накормишь!

Рассмеявшись, подставляю лицо тёплому ветру. Прикрываю глаза.

Всё хорошо. Спокойно. Весело. Только сердце в груди всё равно берёт разгон под сто сорок, потому что за поворотом на следующей улице живёт Рома.

Наверное, глупо каждый раз делать петлю, только чтобы пройти под его окнами. Ещё большая глупость, оказавшись под ними, ускорять шаг, отчаянно желая только одного – не попасться ему на глаза.

Я перестала себя понимать. Меня эта непоследовательность вгоняет в ступор. Из-за одного поцелуя люди вроде не сходят с ума? Серьёзно. Ну нет же? Только вкус его губ не идёт из головы, хоть смейся, хоть плачь. Хоть бейся башкой о стену, лишь бы заткнуть пластинку у себя в голове, сутками напролёт проигрывающую одно и то же: «Рома-Рома-Рома...». Ну почему он?!

Мысли дурные.

Порочные фантазии.

Пустые мечты.

Просто исчезните, сгиньте... Не трогайте меня. Вон пошли!

– Ох, ё... Ну почему одним всё, а другим Мухтар блохастый? – Коля встаёт как вкопанный, устремив взгляд в тень растущих вдоль тротуара каштанов. – У, мажор паршивый. Прикиньте, я на такой тачке только в компьютерных играх гонял, а этот чувак в реале девок катает.

– Не блохастый он, не наговаривай. – Улыбаюсь, поглаживая Мухтара между стоящих торчком ушей, и устремляю взгляд в указанном направлении.

Машина действительно шикарная. Низкая, кислотно-зелёная с выраженным переливом от жёлтого к грифельно-серому. Из приоткрытого окна грохочет музыка, что-то агрессивное под стать линиям самого спорткара. За рулём сидит приметный тип с небрежно взъерошенными платиновыми волосами. Оттенок как у меня – явно осветлённый в салоне, в природе такого не встретишь. Вот вроде и эффектный парень, а вроде и отталкивающий в то же время. Ненастоящий какой-то, как хорошо отфотошопленный плакат. Бездушный глянец.

Потеряв интерес, собираюсь продолжить движение... И тут время замирает. И блуждающая улыбка медленно сползает с моего лица. Мне так не по себе, что воздуха не хватает. Или, наоборот – его в лёгких становится слишком много. Никак не определюсь, что чувствую.

Из машины выскакивает Вероника. Она выглядит бледной, будто строгий силуэт приталенного платья тисками выжал из неё все жизненные соки. С каменным лицом что-то выговаривает вышедшему следом блондину, на что тот с нахальной усмешкой сжимает пятернёй её ягодицу, по-хозяйски привлекая к себе.

Никогда не питала к ней симпатии, но прямо сейчас мозг, кажется, готов взорваться.

Она же в посёлок уезжала! Точно помню, отец говорил. От когда в той дыре мажоры водятся? Кто он ей? Знакомый? Друг? Любовник?

Какого чёрта Вероника делает рядом с каким-то пижоном, позволяя ему трогать себя далеко за рамками приличий?! Почему не с ним? Не с Ромой? Почему не замечает, не бережёт, не ценит?.. В то время как я, чтобы на миг оказаться на её месте, готова душу дьяволу продать.

Как теперь это развидеть? Не хочу ничего не знать. Не знаю, что с этим знанием делать! По крайней мере, судя по реакции Вероники оскорблённой она себя не считает. Значит, сама не против. Значит, уже перешла черту, променяла, предала.

И пусть она его в ответ не обнимает, но коротко и зло целует на прощание. В губы!

– Пошли отсюда, – обращаюсь к подвисшим словно перед большим экраном двойняшкам. Стараюсь сохранить видимое самообладание, вопреки распирающему изнутри раздраю. Я так поздно спохватилась, что даже доказать Роме ничего не смогу. Да и какова вероятность, что он поверит мне – влюблённой фантазёрке, а не той с кем годами делит постель?

Ох, как же я зла на неё.

Как же колотит мышцы.

Где справедливость?! Я за ним на край земли пешком пойти готова. Целую первой. Переступаю через гордость. А он одно твердит: «перерастёшь»! Зато супруга ходит от него налево, но ей шанс непременно нужно дать! Осёл упрямый. Меня аж трясёт от возмущения. Пойти к нему и рассказать, чтоб он опять её простил, а я осталась крайней? Ну уж нет. Пусть сам дойдёт.

А Катя подождёт, спешить мне некуда.

Катя терпеливая.

В приюте задерживаюсь, чтобы помочь рассортировать набравшуюся за день помощь от волонтёров. Крупы в шкаф, чистящие средства под стол, тряпки на подоконник. Обычно это меня успокаивает. Вновь и вновь складываю пёстрые лоскутки, пытаясь собрать идеально ровную стопку. Всё без толку. Как бы я ни старалась, то край выбивается, то нитка торчит. Всё раздражает. В горле ком. Пальцы ошибаются. Мозг в работе рук не участвует. Он в отключке. Я в растерянности. Хочется крушить, ломать, кричать! Но я продолжаю делать свою работу, потому что иначе буду делать глупости. А ещё одна дурочка Роме точно не нужна.

Макс, изъявивший желание провести со мной выходные, как и обещал, подъезжает к воротам приюта. Подняв забрало мотоциклетного шлема, взглядом указывает на место позади себя. Он, как обычно, лихачит, но сегодня мне всё равно.

Под рёв мотора прокручиваю мысль поделиться с ним увиденным и так и этак, но быстро решаю от неё отказаться. Макс в гневе неуправляем. У него когда голова отключается – думать начинает задница. И ищет приключенья. Очень настойчиво ищет, надо сказать. Хорошо если просто раскурочит дорогущую машину. Отец поворчит, но штрафы оплатит. А если в отместку белобрысый с дружками раскурочат Макса? Нет. Его под удар не хочу подставлять. Вероника этого не стоит, пусть со своей жизнью сама разбирается.

Во дворе на лавочке уже привычно расположилась местная гоп-компания. Ещё один повод скорее затащить Макса в квартиру от греха подальше.

– Какая ты у меня нетерпеливая, – смеётся он, подстраиваясь под мой быстрый шаг. – И красивая. Я уже подумываю, не замутить ли нам по-настоящему.

– Со многими такой подкат прокатывает? – Обернувшись, подмигиваю ему.

– Пока не жалуюсь. – Улыбка на его лице становится совсем мальчишеской. – Накормишь?

– Обижаешь. – Зажмуриваюсь, когда Макс дольше, чем обычно целует меня в переносицу. Внимание притихшей компании нервирует. Слишком уж оно угнетающее. – Как узнала, что ты приедешь, целого кролика запекла. – Соблазняю, понизив голос.

Давай, родной, шевели булками. Вкусно поесть ты всегда рад.

Присвистнув, Макс обнимает меня за плечи.

– Чёрт, так и жениться недолго, – дурачится он в своей обычной манере. – Надо было тебя раньше у родителей умыкнуть! Лады, Катюша. Тогда с меня развлекательная программа. После ужина отвезу тебя в одно место.

– Куда? – уточняю с подозрением.

– Тебе понравится. – Загадочно хмыкает он, открывая свободной рукой парадную дверь. – Пошли, не отвлекайся. Я зверски голоден.

Я задумчиво тру переносицу, пытаясь вспомнить хоть один раз, когда его развлечения закончились бы мирно. Как назло на ум приходит только наш первый Новый год. Макс тогда лежал в кровати с температурой, прогулявшись накануне без шапки.