Иллюзионист, Или Видящая свет

Ветер в руинах пел свою вечную, тоскливую песню. Он завывал в пустых глазницах окон, свистел в проломах каменных стен и уносил с собой пыль мертвых улиц, кружа ее в медленном, траурном танце. Для Киры этот звук был колыбельной и будильником одновременно. Он был единственным, что никогда не менялось в ее мире, сотканном из тишины и камня.

Она проснулась не от холода, пробравшегося под тонкое, штопаное-перештопаное одеяло, а от внезапного затишья. Ветер смолк, словно набрав в грудь воздуха перед новым, особенно горестным воплем. В этой звенящей пустоте комната казалась еще меньше, а тени в углах — гуще и враждебнее. Кира села на своем скрипучем ложе, которое было скорее широкой лавкой у печи, и потерла глаза. Первым делом, всегда первым делом, она посмотрела в сторону материнской кровати.

Мать лежала, как и всегда. Неподвижно, устремив невидящий взгляд в потрескавшийся потолок, где паутина сплеталась в причудливые, похожие на древние карты узоры. Ее лицо, бледное и безмятежное, походило на восковую маску. Дыхание было таким тихим и редким, что Кире каждый раз приходилось задерживать свое собственное, чтобы уловить едва заметное движение груди под старым пледом.

— Доброе утро, матушка, — прошептала девочка, и ее голос прозвучал в утренней тишине неестественно громко. — Ветер сегодня сердится. Наверное, не выспался.

Ответа не последовало. Его никогда не было. Но Кира научилась находить ответы в тишине, в игре света на стене, в узоре трещин на полу. Она представляла, что мать улыбается ей одними глазами, что ее молчание — это знак спокойствия, а не болезни.

Девочка соскользнула на ледяной каменный пол. Босые ступни привычно ощутили холод, но она не обратила на это внимания. Накинув поверх ночной сорочки старенькое, выцветшее платье — подарок мамы на десятый день рождения, который уже трещал по швам, — она подошла к глиняному рукомойнику. Вода в кувшине была ледяной, почти обжигающей. Кира налила немного в таз, намочила тряпицу и осторожно, почти благоговейно, отерла лицо матери. Кожа была прохладной и гладкой, неживой на ощупь, но Кира гнала прочь эти мысли. Она расчесала спутавшиеся темные пряди волос матери своими пальцами, поправила подушку и одернула одеяло. Все это она делала молча, в сосредоточенном ритуале, который придавал ее дням смысл и структуру. Это было ее служение, ее якорь в мире хаоса.

Затем она взяла со старого сундука предмет, который ценила почти так же, как плетеную корзинку — книгу. Вернее, то, что от нее осталось. Без обложки, с пожелтевшими, рассыпающимися по краям страницами, на которых почти не осталось чернил. Мать говорила, что это сборник сказок из далеких земель, где всегда светит солнце.

— Хочешь, я почитаю тебе, матушка? — Кира присела на краешек кровати. — Сегодня про Луговую Фею.

Она открыла книгу на случайной странице, где виднелись лишь блеклые, расплывшиеся пятна, и, водя пальцем по пустому листу, начала рассказывать. Ее голос был тихим, но уверенным. Она не читала, она творила.

— «Далеко-далеко, за Стеклянными горами, раскинулся луг, — начала она, — такой зеленый, что глазам становилось больно от его яркости. И трава на нем была не простая, а шелковая. Каждый день, на рассвете, когда первые лучи солнца касались травинок, на них появлялись капельки росы. И в каждой капельке жила крохотная фея…»

Она говорила о теплом ветре, о запахе цветов, о жужжании пчел. Она создавала целый мир из ничего, мир, полный света и жизни, чтобы хоть на мгновение изгнать из их подвала холод и мрак. Мать, конечно, не реагировала, но Кире казалось, что в комнате становилось чуточку теплее, а тени в углах отступали, напуганные ее рассказом о солнце. Закончив импровизированную главу, она бережно закрыла книгу.

— Скоро завтрак, матушка. Постараюсь раздобыть что-нибудь вкусное.

Закончив свой рассказ, Кира подошла к единственному окну. Оно выходило на уровень улицы, и сквозь мутное, покрытое слоем вековой пыли стекло виднелись лишь растрескавшиеся камни мостовой и редкие сорняки. Дыхание девочки превращалось в облачка пара. Она прижалась лбом к стеклу, выдыхая на него, пока на поверхности не образовался туманный кружок.

Это был еще один ее ритуал. В этом маленьком, временном пятне влаги она обретала власть над миром. Тонким пальчиком она начала выводить узоры. Не просто спирали, а целые мандалы, сложные, симметричные, идеальные. Она создавала порядок из пара, красоту из серости. В этих линиях был смысл, логика, гармония — все то, чего так не хватало в окружавшей ее действительности. Рисунок держался всего минуту, а потом медленно таял, и хаос руин снова вступал в свои права. Но этой минуты было достаточно.

Взяв плетеную корзинку, Кира в последний раз взглянула на неподвижную фигуру на кровати.

— Я скоро вернусь.

Деревянная дверь протестующе заскрипела, впуская в комнату порыв холодного, пахнущего пылью и тленом воздуха. Кира выбралась наверх, на улицы города-призрака.

Здесь тишина была иной — не камерной, как в их подвале, а огромной, всепоглощающей. Она жила в пустых домах с провалившимися крышами, пряталась в тени разрушенных стен и, казалось, впитывала каждый звук, делая его глухим и незначительным. Шаги Киры по вымощенной камнем дороге отдавались одиноким эхом. Война, о которой мать рассказывала ей туманными, обрывочными фразами, закончилась задолго до ее рождения, но ее шрамы были повсюду.

Путь лежал мимо главной площади. В центре ее, накренившись, стояла статуя забытого героя без головы. Кира всегда задерживалась возле нее. Она назвала статую Безымянным Солдатом.

— Доброе утро, — прошептала она, коснувшись холодного каменного постамента. — Сегодня тихо. Надеюсь, и у тебя все спокойно.

Статуя молчала, как и мать. Но в ее могучей, пусть и обезглавленной, позе Кире виделась стойкость. Она представляла, что солдат охраняет их город, и от этого становилось не так страшно.

Ее целью был заброшенный сад на окраине, но чтобы добраться до него, нужно было пройти через квартал Ткачей. Это было самое опасное место. Балки домов здесь прогнили, а стены грозили обрушиться от любого неосторожного движения. Кира шла медленно, почти на цыпочках, глядя не только под ноги, но и вверх. Она знала, что на втором этаже старой мастерской пол провалился, и перекрытие держалось на одном честном слове.

Она уже почти миновала опасное место, когда резкий порыв ветра, вырвавшийся из-за угла, с силой ударил в хлипкую стену над ее головой. Раздался сухой треск, похожий на выстрел. Кира инстинктивно отпрыгнула назад, падая на острые камни мостовой. В тот же миг огромная деревянная балка, державшая остатки балкона, рухнула на то самое место, где она только что стояла, подняв в воздух облако пыли и трухи.

Сердце колотилось где-то в горле. Кира лежала на земле, не в силах пошевелиться, и смотрела на дымящиеся обломки. Еще секунда — и ее бы расплющило. Она медленно поднялась, отряхивая платье. Ладони были содраны в кровь, колено саднило. Но она была жива. «Спасибо, Безымянный Солдат», — пронеслось у нее в голове.

Добравшись до сада, она почувствовала облегчение. Воздух здесь был слаще, пахло прелыми яблоками и травой. Девочка ловко, как белка, вскарабкалась на ствол самой крепкой яблони. Она перебиралась с ветки на ветку, выискивая плоды, до которых не добрались птицы. Ей удалось найти с десяток яблок. Она сбросила их на траву, а потом спустилась и бережно уложила в корзинку, отбраковывая самые гнилые.

На обратном пути она заметила кое-что еще. У подножия разрушенной стены, где почва была влажнее, пробился кустик с дикой ромашкой. Мама когда-то говорила, что отвар из ромашки успокаивает и помогает уснуть. Кира опустилась на колени и принялась осторожно срывать белые цветочки, один за другим. Это было настоящее сокровище, может быть, даже более ценное, чем яблоки.

Вернувшись в свой полуподвал, Кира с гордостью разложила добычу на столе.

— Смотри, матушка! Яблоки! И ромашка! Я заварю тебе чай, он поможет тебе отдохнуть.

Она растопила печь. Огонь весело затрещал, бросая теплые отсветы на каменные стены. Сначала она приготовила похлебку из яблок, добавив немного сушеных ягод, которые хранила с прошлого урожая. Затем заварила в кружке ромашковый чай. Аромат наполнил комнату, изгоняя запах сырости и тлена.

Ритуал повторился. Она поднесла ложку похлебки к бледным, сомкнутым губам. Потом еще раз. Безуспешно. Тогда она поставила миску на тумбочку рядом с кружкой дымящегося чая. Она знала, что позже, когда она уснет, еда и питье исчезнут. Так было всегда. Она верила, что мама ест, когда ее никто не видит, потому что стесняется своей слабости.

Она поела сама, сидя на полу у печи. Похлебка была кисло-сладкой и согревала изнутри. Затем она взяла своего старого, потрепанного плюшевого мишку, единственную игрушку, и забралась в свой уголок — в узкое, теплое пространство между остывающей печкой и кроватью матери.

Она прижалась спиной к еще теплому боку печи, обняла мишку и вытянула руку, чтобы коснуться ладони матери, свисавшей с края кровати. Рука была холодной и неподвижной, как изваяние из воска, но Кира сжала ее в своей.

— Спокойной ночи, матушка, — прошептала она в тишину. — Завтра будет новый день. И может быть, завтра ты заговоришь со мной.

Снаружи снова поднялся ветер. Он тихонько подвывал, баюкая девочку, запертую в своем маленьком мире, сотканном из одиночества, любви и иллюзий, о природе которых она еще не догадывалась. Засыпая, она думала о том, что завтра пойдет не за яблоками, а к мистеру Николасу, и может быть, ей повезет, и она встретит Маркуса. Мысль о единственном друге согревала ее не хуже остывающей печи.

Утреннее солнце, бледное и водянистое, с трудом пробивалось сквозь плотную пелену облаков, которые пригнал ночной ветер. Воздух был чистым, промытым, и пах озоном и мокрым камнем. Кира выбралась из своего подвального убежища, плотнее запахивая старенький плащ. Сегодня ее путь лежал не в дикий сад, а в противоположную сторону, к единственному дому с целой крышей, где из трубы почти всегда вился дымок. К дому мистера Николаса.

Дорога туда была дольше и запутаннее. Она вела через бывший торговый район, где руины были особенно коварны. Здесь девочка не шла, а почти кралась, ее движения были выверены годами практики. Она перепрыгивала через провалы в мостовой, где зияла черная пустота затопленных подвалов, пригибалась под нависающими карнизами, готовыми обрушиться от чиха, и обходила стороной места, где ветер создавал особенно сильные сквозняки, способные сбить с ног. Этот город был ее домом, но он никогда не переставал быть врагом.

Она остановилась у руин старой часовой башни. Ее циферблат давно осыпался, но одна-единственная, позеленевшая от времени стрелка застыла на отметке в четверть третьего. Для Киры это было священное время — час, когда мир замер. Она приложила ладонь к холодному камню основания башни.

— Все спокойно, — прошептала она, словно отчитываясь невидимому стражу. Это была ее маленькая игра, еще один способ упорядочить хаос. У каждого важного места в ее мире был свой дух-хранитель, и с каждым нужно было поздороваться.

Наконец, она увидела знакомый дом. Он был приземистым, вросшим в землю, словно старый гриб-болетус. Из трубы вился сизый дымок, пахнущий торфом и сухими травами. Дверь, в отличие от других в этом городе, была крепкой, окованной железом. Кира постучала — три коротких, один длинный удар. Это был их условный знак.

Дверь со скрипом отворил сам мистер Николас. Сегодня он был еще более хмур, чем обычно. Седые брови сошлись на переносице, а в выцветших голубых глазах застыла суровая задумчивость. Он тяжело опирался на свою неизменную трость из черного дерева с набалдашником в виде головы волка.

— Явилась, непоседа, — проворчал он, но в сторону посторонился, пропуская ее внутрь. — Ветром, что ли, принесло?

— Доброе утро, мистер Николас, — Кира привычно проскользнула мимо него. — Я принесла вам ромашку. От головной боли.

Она протянула ему маленький, аккуратно перевязанный травинкой пучок цветов, собранных вчера. Старик недоверчиво взял букетик своими узловатыми пальцами, поднес к лицу, вдохнул аромат. Его суровое лицо на мгновение смягчилось.

— Ромашка… — пробормотал он, словно вспоминая что-то далекое. — Баловство все это. Но за заботу спасибо. Проходи, раз пришла.

Внутри дом мистера Николаса был похож на пещеру книжного дракона. Стеллажи от пола до потолка ломились от фолиантов в потрескавшихся кожаных переплетах. Воздух пах старой бумагой, табаком и чем-то еще, неуловимо-горьким. В камине тлели угли, создавая единственное пятно живого тепла в этом царстве мудрости и пыли.

— Маркуса нет, — сразу отрезал старик, угадывая ее невысказанный вопрос. — Умчался на рассвете в руины. Опять ищет сокровища в мусоре. Совсем от рук отбился.

— Он не в мусоре ищет, — возразила Кира, присаживаясь на свой любимый табурет у камина. — Он ищет детали. Хочет собрать… механизм.

— Механизм, — фыркнул Николас, с кряхтением опускаясь в свое продавленное кресло-качалку. — Собрал бы он лучше свои мозги в кучу. Как там твоя матушка?

Кира на мгновение замолчала, подбирая слова. Она знала, что мистер Николас слушает ее особенно внимательно.

— Все так же. Сегодня я читала ей сказку про Луговых Фей. Мне показалось, она слушала. И чай ромашковый я ей оставила. Он должен помочь ей уснуть.

Николас раскуривал свою трубку, и густые клубы дыма на мгновение скрыли его лицо. Когда дым рассеялся, его взгляд был острым и изучающим.

— Чай, значит… — протянул он. — А ест она?

— Конечно! — поспешно ответила Кира. — Я всегда оставляю ей похлебку. А утром миска пустая. Она ест, когда я сплю. Она просто… стесняется.

Старик медленно кивнул, но взгляд его не потеплел. Он смотрел на эту худенькую, серьезную девочку, которая с немыслимым упорством несла свою ношу, и сердце старого воина сжималось от дурного предчувствия. Он видел слишком много лжи в своей жизни, чтобы не распознать ее даже в самом невинном обличье. Но он молчал. Раскрывать правду — все равно что срывать плохо заживший пластырь. Иногда рана под ним оказывается страшнее, чем можно было вообразить.

— Ладно, сказочница, — он сменил тему. — Раз уж пришла, не сиди без дела. Помоги старику. Вон на той полке, — он махнул трубкой в сторону самого темного угла, — видишь, третья снизу. Там стоит книга в синем переплете, без названия. Подай-ка ее мне. Только осторожно, полки старые.

Кира с готовностью вскочила. Это тоже было частью их ритуала. Мистер Николас часто давал ей такие поручения. Она подошла к стеллажу. Нужная полка была довольно высоко. Девочке пришлось притащить тяжелый дубовый ящик, чтобы взобраться на него. Она балансировала на шаткой опоре, вытягивая руку. Пальцы коснулись шершавого переплета. Книга была тяжелой, зажатой между другими фолиантами. Кира потянула ее на себя, осторожно, но настойчиво. Наконец, книга поддалась.

— Держу! — с гордостью сказала она, спрыгивая на пол.

Она протянула книгу Николасу. Он взял ее, взвесил на руке, провел пальцем по обложке.

— Молодец. Хватка у тебя крепкая. И не боишься. Это хорошо. В нашем мире без этого нельзя.

Он не стал открывать книгу, а просто положил ее рядом с креслом. Кира знала, что он и не собирался ее читать. Это была проверка. Каждый раз он проверял что-то новое: ее ловкость, ее внимательность, ее смелость.

— Ну, чего сидишь? — снова проворчал он. — Беги, ищи своего оболтуса. Да передай ему, чтобы к обеду был дома, иначе останется без похлебки. И ты заглядывай, — он кивнул на мешок, стоявший у двери. — Там свекла и немного зерна. Матери кашу сваришь. Полезно.

— Спасибо, мистер Николас! — лицо Киры засияло.

Она подхватила драгоценный узелок со свеклой и выскользнула за дверь, оставив старика одного.

Как только шаги девочки затихли, мистер Николас отложил трубку. Его лицо изменилось. Ушла старческая ворчливость, и проступила холодная, сосредоточенная твердость. Он медленно поднялся, почти не опираясь на трость, и подошел к камину. Надавил на неприметный камень в кладке. Часть стены беззвучно отошла в сторону, открывая неглубокую нишу.

Там, на куске бархата, лежали две вещи: короткий, идеально сбалансированный меч в потертых ножнах и свернутая в трубку карта из тонко выделанной кожи. Николас — или тот, кем он был на самом деле, — вынул меч. Движение его было плавным и быстрым, без старческой немощи. Он провел большим пальцем по гарде, где была выгравирована ледяная снежинка — герб королевского дома Вэйлайза.

«Двенадцать лет, — подумал он. — Двенадцать лет в этой проклятой дыре». Его миссия была проста: охранять дитя. Дочь принцессы Элизабет. Последнюю наследницу. Селена, ее приемная мать, умирая, взяла с него клятву. И он держал ее. Он и Маркус. Его внук, который тоже нес на себе печать проклятия, но другого рода.

Он вернул меч на место и снова посмотрел в сторону двери, за которой скрылась Кира. «Она стесняется», — прозвучали в его голове слова девочки. Он горько усмехнулся. Иллюзия. Сильнейший, подсознательный морок, который девочка сама же и создала, чтобы защитить свою психику от ужаса. Она подпитывала его своей верой, своей заботой, своим воображением. И с каждым годом этот морок становился все крепче. Но что произойдет, когда он рухнет? Когда двенадцатилетняя девочка поймет, что все эти годы она ухаживала за скелетом?

Старый воин содрогнулся. Он боялся этого дня больше, чем любой битвы. Его задача была не просто защитить ее тело, но и попытаться спасти ее душу, когда правда обрушится на нее. Он снова закрыл тайник. Пора было готовить похлебку. Маркус вернется голодным.

Кира нашла Маркуса там, где и ожидала — в «Затонувшей Библиотеке». Так они называли руины большого здания, которое, по рассказам мистера Николаса, когда-то было городским архивом. Теперь крыша его провалилась, образовав огромную воронку, заросшую мхом и плющом, а нижние этажи были затоплены стоячей, темной водой. Но на верхних ярусах, куда можно было забраться по обвалившейся лестнице, было сухо и интересно.

Маркус, мальчик того же возраста, что и Кира, с вечно растрепанными темными волосами и серьезными зелеными глазами, сидел на корточках и сосредоточенно ковырял что-то в груде обломков. В отличие от Киры, которая казалась сотканной из воздуха и света, Маркус был крепким и приземистым. Его движения были неторопливыми и основательными.

— Ищешь сердце голема? — спросила Кира, бесшумно подойдя сзади.

Маркус вздрогнул и обернулся. Увидев ее, он улыбнулся — редкой, но искренней улыбкой.

— Привет. Нет. Ищу шестеренки. Смотри, что нашел!

Он с гордостью показал ей свою находку: ржавый, но целый кусок какого-то механизма с несколькими зубцами.

— Ух ты! — глаза Киры загорелись. Она взяла находку, и в ее руках ржавый металл тут же преобразился. — Это не просто шестеренка. Это ключ от древних ворот гномов! Если его вставить в правильную скважину, откроется проход в подземные сокровищницы!

Маркус хмыкнул, но спорить не стал. Он привык к ее фантазиям. Они делали их игры интереснее.

— Ладно, пусть будет ключ. Помоги мне поискать еще. Мне нужна главная пружина. Без нее мой механизм не оживет.

Они принялись за дело. Для них это была не просто игра. Это было исследование. Они были археологами на развалинах древней цивилизации. Каждый осколок цветного стекла становился драгоценным камнем, каждая погнутая ложка — скипетром забытого короля, каждая истлевшая страница книги — магическим свитком.

Они пробирались вглубь разрушенного зала. Солнечный свет падал сюда через проломы в потолке, выхватывая из полумрака колонны пыли, в которых танцевали мириады пылинок. Тишину нарушали только их шаги, шорох обломков под ногами и гулкое капанье воды где-то внизу.

— Осторожно, — сказал Маркус, указывая на пол. — Здесь плиты шатаются. Дед говорит, тут можно провалиться прямо в воду.

Они осторожно обошли опасный участок и оказались перед тем, что когда-то было огромными стеллажами. Теперь они представляли собой искореженные, ржавые каркасы, заваленные обломками и мусором.

— Здесь, — прошептала Кира, ее глаза блестели от азарта. — Здесь должно быть самое главное сокровище.

Они начали разбирать завал. Маркус, более сильный, отодвигал крупные камни, а Кира просовывала свои тонкие руки в щели, вытаскивая то, что попадалось под пальцы. Вдруг она замерла.

— Маркус… смотри.

Она осторожно вытащила из-под обломков небольшой, обитый кожей предмет. Это была шкатулка. Замок ее проржавел и отвалился. Дрожащими от волнения пальцами Кира открыла крышку.

Внутри, на подкладке из истлевшего бархата, лежала… брошь. Маленькая, изящная, из потускневшего серебра, в виде семиконечной снежинки. Она не была похожа ни на одну из тех снежинок, что Кира рисовала на окне. Эта была чужой, странной, но завораживающе красивой.

— Просто старая безделушка, — практично заметил Маркус.

— Нет, — выдохнула Кира, не сводя с броши глаз. — Это не безделушка. Это… это осколок упавшей звезды. Его носила Снежная Королева. Он хранит в себе холод ее сердца.

Она осторожно взяла брошь в руки. Металл был ледяным на ощупь. В этот момент где-то внизу, в затопленных этажах, раздался громкий всплеск. Он прозвучал так неожиданно и гулко в мертвой тишине, что оба ребенка замерли. Они переглянулись. В глазах Маркуса была тревога, в глазах Киры — испуг, смешанный с любопытством.

— Что это было? — прошептал Маркус.

— Наверное, просто камень упал, — неуверенно ответила Кира, но сама в это не верила.

Звук был слишком громким, слишком… живым. Они затаили дыхание, прислушиваясь. Но больше ничего не происходило. Только капала вода, отсчитывая секунды в звенящей тишине. Ощущение волшебства исчезло, сменившись первобытным страхом. Руины вдруг перестали быть игровой площадкой и показали свое истинное лицо — лицо опасного, мертвого места.

— Дед велел тебе к обеду быть дома, — тихо сказала Кира, пряча брошь в карман платья. — Пойдем.

Маркус кивнул. Они быстро, уже не таясь, выбрались из «Затонувшей Библиотеки» на солнечный свет. Страх постепенно отступил, но неприятный осадок остался.

Они распрощались на перекрестке.

— До завтра, — сказал Маркус, засовывая свою ржавую шестеренку в карман.

— До завтра, — ответила Кира.

Она смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. И снова она осталась одна. Одна посреди мертвого города. Она сжала в кармане холодную серебряную брошь. Сегодня она нашла настоящее сокровище. Но почему-то радости от этого было меньше, чем необъяснимой, леденящей душу тревоги.

Ночь прошла под знаком дурных предчувствий. Буря, бушевавшая накануне, утихла, но воздух остался тяжелым, наэлектризованным, словно перед грозой. Небо, обычно бледное и безразличное, затянулось низкими, свинцовыми тучами, которые давили на разрушенный город, делая руины еще более мрачными и зловещими. Кира проснулась от тишины, но эта тишина была иной, не той, к которой она привыкла. Она была плотной, вязкой, полной невысказанной угрозы.

Она выполнила свой утренний ритуал с механической точностью, но без обычной сосредоточенности. Ее мысли были беспокойны. Вчерашняя находка в «Затонувшей Библиотеке» — серебряная брошь в виде семиконечной снежинки — не давала ей покоя. Она достала ее из потайного кармашка в своем платье. Даже в тусклом свете, пробивающемся из-под потолка, металл холодно поблескивал, словно вбирая в себя весь свет и не отдавая ничего взамен. Она поднесла брошь к лицу, рассматривая сложный, чужой узор. Это была вещь из другого мира, и ее присутствие здесь, в их подвале, казалось нарушением какого-то древнего закона.

— Красиво, правда, матушка? — прошептала она, подходя к кровати. — Я нашла ее вчера с Маркусом. Это осколок звезды.

Она положила брошь на тумбочку рядом с кроватью, чтобы мать тоже могла на нее смотреть. Но неподвижное лицо осталось бесстрастным. Сегодня ее обычная вера в то, что мать все слышит и понимает, дала трещину. Сомнение, холодное и острое, как игла, впервые за долгое время кольнуло ее сердце. Она отогнала это чувство, списав все на гнетущую погоду.

Прежде чем отправиться на поиски еды, она решила сделать матери еще один подарок. Во время вчерашней вылазки она заметила у подножия старой стены, в затишье, одинокий красный цветок. Дикий мак, каким-то чудом пробившийся сквозь каменную крошку. Его яркий, вызывающий цвет был оскорблением для этого серого, выцветшего мира. Он был символом упрямой, отчаянной жизни.

Она нашла его без труда. Алый огонек на фоне серых камней. Кира осторожно, чтобы не повредить хрупкий стебель, сорвала его. Вернувшись в подвал, она налила в треснутую глиняную кружку немного воды и поставила цветок на тумбочку, рядом с серебряной брошью и миской с утренней похлебкой. Красное и серебряное. Огонь и лед. Ей показалось, что комната стала чуточку наряднее.

— Это чтобы тебе не было так грустно, матушка, — сказала она. — Он такой же сильный, как и ты.

Выйдя на улицу, она почувствовала, что тревога не отпускает. Город казался другим. Обычно он был просто пустым и тихим. Сегодня он был затаившимся. Кира ощущала это кожей. Казалось, сами камни наблюдали за ней, а ветер, шептавший в руинах, нес не просто пыль, а предупреждение. Она решила не ходить далеко и направилась к ближайшим развалинам, где иногда можно было найти съедобные коренья.

Она копалась в земле у основания старой стены, когда впервые услышала его. Неясный, низкий гул, который шел будто бы из-под земли. Он был едва различим, больше похож на вибрацию, чем на звук. Кира замерла, прислушиваясь. Гул нарастал, становился отчетливее. Это было не похоже ни на ветер, ни на обвал. Это был звук чего-то… движущегося. Чего-то большого и несущегося с огромной скоростью где-то очень далеко, за пределами ее мира. Инстинктивный, животный страх заставил ее вскочить на ноги. Забыв про коренья, она бросилась обратно, к своему подвалу, к единственному безопасному месту во вселенной.

Она почти добежала до своей двери, когда гул резко оборвался. И в наступившей тишине раздались новые звуки, на этот раз совсем близко. Глухие удары, треск ломающегося дерева, приглушенные крики. Нечеловеческие, полные боли и ярости. Они доносились со стороны главной площади. Кира замерла у входа в свой подвал, не решаясь войти. Страх боролся с любопытством. Она медленно, пригибаясь и прячась за остатками стены, выглянула в сторону площади.

То, что она увидела, заставило ее застыть от ужаса. Три темные фигуры в незнакомой одежде отчаянно отбивались от чего-то, что скрывалось в тени арки. Кира не могла разобрать, что это за противник, она видела лишь мелькание чего-то черного, дымного, бесформенного. Раздался резкий, сухой треск, похожий на выстрел, и одна из дымных теней с визгом рассеялась.

— Отступаем! К тому подвалу! Быстро! — прокричал женский голос.

Кира поняла, что они бегут к ней. Она метнулась к своей двери, но было поздно. Три фигуры, тяжело дыша и оглядываясь, уже неслись по улице прямо на нее. Она успела лишь отскочить в сторону, когда они пронеслись мимо и с разбегу ударили в ее хлипкую дверь.

БАМ!

Звук был таким сильным, что, казалось, содрогнулись сами каменные стены.

КРРРРЯСЬ!

Последний протестующий стон, и гнилые доски поддались. Дверь распахнулась внутрь, сорванная с одной петли. Чужаки, спотыкаясь, влетели в ее дом.

Кира осталась снаружи, в тени, парализованная страхом. Она видела, как один из них, высокий юноша, тут же развернулся и вместе с другим начал заваливать дверной проем старым дубовым комодом. Третья — девушка с темными, спутанными волосами — припала к стене, тяжело дыша и сжимая в руках странный металлический предмет, из которого, видимо, и раздался тот выстрел.

— Тут чисто! Пока что… — сказал один из юношей, которого звали Астер. Его голос был резким и напряженным.

— Завалили! Это их задержит, но ненадолго, — ответил второй, Михаэль. Он был спокоен, но его бледное лицо выдавало крайнюю усталость.

— Патроны почти на нуле, — выдохнула девушка. Это была Вильма. — Еще пара таких тварей, и нам конец.

Они не знали, что Кира здесь. Она могла бы убежать, спрятаться в других руинах. Но она не могла. Там, в подвале, была ее мать. Эти люди, эти чу жаки, ворвались в ее мир, в ее крепость, и теперь они были там, рядом с самым дорогим, что у нее было. Страх за мать пересилил страх за себя.

Кира сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Она не могла войти через дверь. Но было другое место. Маленький отдушина для угля у самого основания стены, едва прикрытая проржавевшей решеткой. Она была слишком узкой для взрослого, но для худенькой девочки — в самый раз. Она подползла к стене, чувствуя, как острые камни царапают ладони. Решетка поддалась после нескольких усилий, со скрипом отвалившись в сторону. Протиснувшись в темное, пахнущее сыростью и старой золой отверстие, она оказалась в дальнем, самом темном углу подвала, за грудой старых мешков.

Отсюда она могла видеть и слышать все, оставаясь невидимой. Три фигуры стояли посреди ее комнаты. Они казались огромными в этом маленьком пространстве. Их одежда была из плотной, темной ткани, покрытой пылью и какими-то темными пятнами. От них пахло потом, страхом и чем-то еще, незнакомым и резким — порохом.

— Что это за место? — спросил Астер, осматриваясь с брезгливостью. — Какая-то могила.

— Тише ты, — шикнула на него Вильма. — Это чье-то жилище. Здесь кто-то живет. Или жил.

Она указала на еще дымящиеся угли в печи, на миску с недоеденной похлебкой, на кружку с увядающим маком. Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на кровати в углу.

— Там кто-то есть, — прошептала она.

Все трое замерли, напряженно вглядываясь в полумрак. Сердце Киры замерло. Они увидят маму. Они могут ей навредить.

Михаэль, самый спокойный из них, медленно, стараясь не шуметь, двинулся в сторону кровати. Астер поднял свое оружие, готовый выстрелить. Вильма прикусила губу, ее лицо выражало смесь страха и любопытства.

Кира затаила дыхание. Она не могла этого допустить. Она должна была что-то сделать. Не думая, она нащупала рядом с собой небольшой камень, отколовшийся от кладки, и, выглянув на долю секунды из-за мешков, швырнула его в противоположный угол комнаты.

Камень с глухим стуком ударился о стену.

— Кто здесь?! — рявкнул Астер, резко разворачиваясь на звук и направляя оружие в темноту. — Выходи, или я стреляю!

Этот отвлекающий маневр дал Кире то, что ей было нужно — мгновение. Она поняла, что прятаться больше нельзя. Они здесь, в ее доме, рядом с ее матерью. Она должна была их остановить. Набрав в легкие побольше воздуха, она шагнула из-за мешков, выходя на свет от единственного окна.

— Не стреляйте, — ее голос прозвучал тонко, но удивительно твердо. — Пожалуйста.

Все три головы резко повернулись в ее сторону. На их лицах отразилось чистое изумление. Они ожидали увидеть кого угодно — еще одного монстра, отчаявшегося бродягу, но никак не маленькую, худую девочку в рваном платье, сжимающую в руках потрепанного плюшевого мишку.

— Девчонка? — недоверчиво пробормотал Астер, медленно опуская оружие.

— Что ты здесь делаешь? Одна? — спросила Вильма, ее голос смягчился от шока.

— Я не одна, — ответила Кира, делая шаг вперед и становясь между ними и кроватью матери. Она чувствовала себя крошечным воробьем, пытающимся защитить гнездо от трех ястребов. — Я здесь живу. С мамой. А вы… вы вломились в мой дом.

Она говорила с отчаянной смелостью, порожденной страхом. Чужаки переглянулись. В их глазах она видела растерянность.

— Мы не хотели, — начал Михаэль. — Нас преследовали… возрожденные. Мы искали укрытие.

— Возрожденные? — Кира нахмурилась. Она не знала этого слова. — Кто это?

— Ты… ты не знаешь, кто такие возрожденные? — Астер посмотрел на нее как на сумасшедшую. — Да как можно жить здесь и не знать? Этот город кишит ими! Мы только что отбились от троих! Это чудовища из пепла и тьмы!

Кира покачала головой.

— Здесь нет никаких чудовищ. Здесь живем только мы. Я, моя мама, мистер Николас, его внук Маркус и миссис Маргарет. Вы, наверное, ошиблись городом.

Снова эта растерянная пауза. Вильма пристально посмотрела на Киру, потом на кровать за ее спиной. Что-то в словах девочки, в ее отчаянной убежденности, заставило ее усомниться.

— Ты сказала… «мама»? — медленно произнесла она. — Она… больна?

— Да, — кивнула Кира, немного расслабившись. Они заговорили о понятных вещах. — Она очень больна. Она не встает и почти не говорит. Я ухаживаю за ней.

Вильма сделала шаг вперед.

— Можно… можно я посмотрю? Я немного разбираюсь в целительстве. Может, я смогу помочь.

Кира колебалась. Она не доверяла им. Но мысль о помощи, о том, что кто-то может сделать то, чего не могла она, была слишком соблазнительной. Она медленно отошла в сторону, открывая им вид на кровать.

Вильма подошла к кровати. Астер и Михаэль остались позади, напряженно наблюдая. Девушка на мгновение замерла, вглядываясь в неподвижную фигуру под пледом. Затем она очень осторожно, почти невесомо, протянула руку и откинула край одеяла.

Издала тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Она резко отпрянула назад, прижав руку ко рту. Ее лицо стало белым как мел.

— Что там? — напряженно спросил Астер.

Вильма не ответила. Она лишь смотрела на Киру широко раскрытыми, полными ужаса и безмерной жалости глазами. Михаэль, не выдержав, подошел сам. Он заглянул за плечо Вильмы и застыл, как громом пораженный. Его лицо исказилось.

— Что?! Что с моей мамой?! — закричала Кира, бросаясь вперед. Ее мир, который только начал обретать хрупкое равновесие, снова накренился. — Что вы с ней сделали?!

— Мы… ничего, — выдавила Вильма. Ее голос дрожал. — Девочка… милая… твоя мама…

Она не могла закончить. Михаэль отвернулся, его плечи содрогались.

Кира, ничего не понимая, обогнула их и посмотрела на кровать.

Сначала она не увидела ничего необычного. Мать лежала так же, как и всегда. Но потом ее взгляд сфокусировался. Плед был откинут, и из-под старой ночной сорочки виднелось… нечто. Не бледная кожа, а что-то желтовато-коричневое, пористое. Ребра. Тонкие, изогнутые кости, едва прикрытые истлевшей тканью.

Кира моргнула. Иллюзия, которую она так долго и тщательно строила в своем сознании, начала мерцать, как догорающая свеча. Образ любимой матери — ее лицо, ее волосы, ее руки — стал прозрачным, и сквозь него проступила ужасающая реальность.

Там, на подушке, лежал череп. Пустые глазницы смотрели в потолок. Редкие, истлевшие пряди волос все еще цеплялись за пожелтевшую кость. На прикроватной тумбочке нетронутыми стояли миска с похлебкой и кружка с ромашковым чаем. Рядом с ними, чужеродно сверкая, лежала серебряная брошь, а в воде увядал одинокий красный мак.

Мир Киры не просто рухнул. Он взорвался, разлетевшись на миллионы острых, режущих осколков. Звук в ушах превратился в оглушительный вой, перекрывший даже далекие крики возрожденных. Она смотрела на скелет на кровати, на кости, которые она так долго обмывала, на череп, которому она читала сказки, и не могла издать ни звука.

А потом она закричала.

Это был не крик ребенка. Это был крик самой души, из которой вырвали ее единственный якорь, ее единственную опору. Крик был таким пронзительным, таким полным первобытного ужаса и горя, что даже закаленные в боях подростки вздрогнули.

Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Глаза Киры закатились, и она мешком рухнула на каменный пол, теряя сознание. Последнее, что она увидела, было искаженное ужасом и состраданием лицо Вильмы, склонившееся над ней.

— Что будем с ней делать? — спросил Астер, когда они перенесли девочку на единственную целую лавку. Его обычная резкость сменилась растерянностью.

— Мы не можем ее здесь оставить, — твердо сказала Вильма, смачивая тряпку в воде и прикладывая ко лбу Киры. — Ты видел это? Скелет… под заклятием морока. Сильнейшим. Она сама его поддерживала, сама не зная об этом. Ее собственный дар свел ее с ума. Если мы ее оставим, она либо погибнет от лап возрожденных, либо окончательно сойдет с ума от правды.

— Директриса нас убьет, — пробормотал Михаэль. — Мы должны были вернуться с донесением, а не с ребенком с аномальной аурой.

— Пусть убьет, — отрезала Вильма. — Я не оставлю ее в этом аду. Когда прибудет транспорт, мы заберем ее с собой. В Академию. Там ей помогут. По крайней мере, там она будет в безопасности. Решено.

Она посмотрела на бледное, беззащитное личико девочки, на котором застыло выражение невыносимой боли. И впервые за долгое время Вильма почувствовала не только страх перед возрожденными, но и леденящий ужас перед тайнами, которые могли скрываться в душе маленького, одинокого ребенка.

Песчаная буря, бушевавшая всю ночь, к утру выдохлась, оставив после себя мир, умытый и преображенный. Ветер, еще недавно яростный хищник, превратился в ласкового зверя, который лениво перегонял по улицам последние струйки золотистой пыли. Воздух был свеж и прозрачен. Маркус любил такое утро. Город после бури казался чище, моложе, словно на один день сбросил с себя несколько веков тлена.

Он выбрался из дома мистера Николаса вскоре после рассвета. Дед еще спал, утомленный бессонной ночью — его старые раны всегда ныли в непогоду. Маркус двигался бесшумно. Он прокрался в кладовку, пропахшую сушеными грибами и пылью, и достал свою сумку. В нее он аккуратно уложил набор инструментов, который собирал по крупицам уже несколько лет: молоток с отколотой ручкой, ржавые щипцы, несколько отверток разного калибра. Затем он отрезал себе добрый кусок вчерашнего хлеба и сунул в карман пару сушеных яблок. Его тянуло в руины. Сегодня он был намерен исследовать остатки старой кузницы на другом конце города. Он слышал от деда, что там когда-то ковали лучшие мечи в округе, а значит, там могли остаться ценные металлические детали для его механизмов.

Путь лежал мимо подвала, где жила Кира. Маркус всегда делал этот небольшой крюк. Не то чтобы он собирался заходить — он знал, что по утрам Кира занята уходом за матерью, и не хотел ей мешать. Он просто проходил мимо, смотрел на низкое, запыленное окошко и чувствовал себя спокойнее от мысли, что она там, в своем маленьком, но уютном мирке. Это было частью его собственного утреннего ритуала.

Но сегодня что-то было не так. Он почувствовал это еще на подходе. Воздух вокруг ее жилища казался другим — разреженным, пустым. Обычно оттуда, как казалось Маркусу, исходила едва уловимая аура тепла и жизни, даже сквозь камень. Сегодня же веяло могильным холодом.

Он подошел ближе. Дверь в подвал, всегда плотно прикрытая, была сорвана с петель и нелепо прислонена к стене. Проем зиял черной, неприветливой пустотой. Сердце Маркуса пропустило удар. Он бросился к проему, перепрыгнул через обломки и заглянул внутрь.

— Кира? — позвал он, и его голос утонул в гнетущей тишине.

Внутри было пусто. Абсолютно, тотально пусто. Кровать матери была на месте, но на ней никого не было. Ее ложе было не просто пустым — оно было… чистым. Ни пледа, ни подушки, только голые, потрескавшиеся доски. Старый комод, который всегда стоял у стены, был отодвинут к двери. Печь была холодной, зола — разбросана по полу. Миска с похлебкой и кружка с ромашкой, которые он мельком видел вчера, исчезли. Исчезла и сама Кира.

— Кира! — закричал он громче, вбегая внутрь. Он заглянул за печь, в ее потайной уголок. Пусто. Только ее старый плюшевый мишка лежал на полу, брошенный и одинокий. Маркус поднял игрушку. Она казалась ледяной.

Что-то изменилось не только в комнате. Изменилось само восприятие этого места. Раньше, заходя сюда, Маркус всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке. Стены казались крепкими, а потолок — надежным. Воздух был хоть и сырым, но жилым. Теперь же он видел то, что было на самом деле. Огромные трещины в стенах, сквозь которые пробивались корни сорняков. Провисший потолок, готовый рухнуть в любой момент. Пол, покрытый не просто пылью, а толстым слоем липкой, многолетней грязи. Это было не жилище. Это был склеп.

Иллюзия, которую он никогда не осознавал, но всегда чувствовал, спала. Магия, подпитываемая постоянным присутствием и верой Киры, иссякла, когда ее забрали. И теперь Маркус видел правду. Он видел место таким, каким оно было всегда.

Паника, холодная и липкая, начала подступать к горлу. Он выскочил из подвала, оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть ее, прячущуюся за углом. Но улицы были пусты. Пусты по-настоящему, без той мнимой жизни, которую он ощущал раньше. Он посмотрел на дом миссис Маргарет — теперь это была просто груда камней с пустыми глазницами окон. Он бросился к нему, заглянул внутрь. Никого. Никакой тучной женщины с вышиванием. Только пыль, обломки и пронзительный свист ветра в проломах.

Он понял. Миссис Маргарет, ее пироги, ее добрые слова — все это было частью мира Киры. Ее вымыслом, ее защитой от одиночества. И если она исчезла, значит, ее мир рухнул.

Забыв про кузницу, про инструменты, про все на свете, он бросился обратно, к дому деда. Он бежал так, как никогда в жизни не бегал, перепрыгивая через завалы, не замечая острых камней под ногами. Он ворвался в дом, как ураган.

— Дед! Дед, ее нет!

Мистер Николас сидел в своем кресле, но он не дремал. Он был одет не в свою обычную домашнюю одежду, а в плотную кожаную куртку и крепкие дорожные штаны. Рядом с креслом стояла собранная сумка. Он поднял на Маркуса тяжелый, полный боли взгляд.

— Я знаю, — тихо сказал он.

— Что значит, ты знаешь?! — закричал Маркус. — Киры нет! Ее комната пуста! И все… все остальные тоже исчезли! Город… он другой!

— Сядь, Маркус, — голос Николаса был тверд, как сталь. В нем не было ни капли старческой ворчливости. — Сядь и слушай. Время игр закончилось.

Маркус, ошеломленный этой переменой, послушно опустился на табурет. Его дыхание сбилось, в голове стучало.

— Иллюзия, которую ты чувствовал, спала, — начал Николас, глядя прямо в глаза внуку. — Ее подпитывала сама Кира, ее дар. Сама того не ведая, она создавала вокруг себя подобие жизни, чтобы не сойти с ума от одиночества. Пока она была здесь, эта магия действовала на весь город, даже на нас с тобой. Теперь ее нет. Ее забрали.

— Кто забрал? Куда? — прошептал Маркус.

— Солдаты. Скорее всего, из Академии. Я не знаю, как они ее нашли, но это случилось. И это значит, что худшее, чего я боялся все эти годы, произошло. Ее мир рухнул. Ей показали правду.

Николас поднялся. Он двигался без своего обычного кряхтения, его спина была прямой, а плечи — расправленными. Он был похож не на дряхлого старика-книжника, а на воина, готовящегося к битве.

— Ты всегда спрашивал, кто мы, Маркус. Почему мы живем в этих руинах. Почему я учу тебя не только читать, но и выслеживать, прятаться, драться. Пришло время тебе узнать правду. Мы с тобой, мальчик мой, не просто отшельники. Мы — хранители.

Он подошел к камину и нажал на тайный камень. Стена беззвучно отошла в сторону, открывая нишу с мечом и картой. Маркус смотрел на это, открыв рот.

— Твоя прабабушка была служанкой принцессы Элизабет из Вэйлайза. Моя семья служила ее дому веками. Когда началась последняя война, и принцесса погибла, ее приемная мать, Селена, спасла ее новорожденную дочь — Киру. И принесла ее сюда, в этот забытый богами город. Перед смертью Селена взяла с меня клятву — оберегать девочку, пока она не будет готова узнать правду и заявить о своих правах. Или пока ее враги не найдут ее.

Он взял меч, и в его руке оружие казалось естественным продолжением его тела.

— Этот день настал. Ее нашли. И теперь наша миссия меняется. Мы больше не можем прятаться. Мы должны действовать.

— Что… что мы будем делать? — Маркус все еще не мог прийти в себя от потока информации. Его мир, такой же, как и мир Киры, рассыпался на части, но вместо пустоты он обретал новый, пугающий смысл.

— Мы отправимся в путь, — твердо сказал Николас. — Мы должны найти наших старых союзников. Тех, кто остался верен дому Вэйлайза. Тех, кто не поверил в ложь, которую распространяла Академия и ее хозяева. Нам нужна информация. Нам нужна помощь. Мы должны понять, кто и зачем забрал Киру, и что они собираются с ней делать.

Он повернулся к Маркусу, и в его глазах мальчик увидел не только боль и решимость, но и гордость.

— Ты готов, Маркус? Твое детство закончилось сегодня. Теперь ты не просто мальчик, играющий в руинах. Ты — защитник последней наследницы Ледяного трона. Это тяжелая ноша. Но ты справишься. Я верил в тебя все эти годы.

Маркус смотрел на своего деда, который в один миг преобразился из ворчливого старика в сурового воина. Он смотрел на меч в его руке. Он думал о пустой комнате Киры, о брошенном плюшевом мишке, о ее крике, который он не слышал, но почти чувствовал. Паника отступила, сменившись холодной, ясной яростью. Его подругу, его единственного друга, похитили. И он сделает все, чтобы ее вернуть.

— Я готов, — сказал он, и его собственный голос удивил его своей твердостью.

— Хорошо, — кивнул Николас. — Тогда собирайся. Возьми теплую одежду, нож, который я тебе дал, и еды на три дня. Мы уходим через час.

Пока Маркус укладывал в свою сумку немногочисленные пожитки, Николас совершал свой собственный ритуал прощания с домом. Он не стал брать с собой ни одной книги, как бы ни было ему жаль. Они лишь замедлят их в пути. Вместо этого он подошел к камину, достал из потайного ящика в стене небольшой кожаный кисет с сушеными травами и бросил их в огонь. Вспыхнуло зеленое пламя, и по комнате поплыл горьковатый, терпкий дым.

— Пусть дороги будут открыты, а враги слепы, — пробормотал он древнее заклинание путников из Вэйлайза. — Пусть память этого места сотрется для чужих глаз.

Затем он взял свою дорожную сумку и вышел на улицу, дожидаясь внука.

Маркус вышел через несколько минут. Его лицо было серьезным и сосредоточенным. Он нес свою сумку и старого плюшевого мишку Киры, которого он бережно привязал к рюкзаку.

— Не оставлять же его здесь одного, — пояснил он, поймав взгляд деда.

Николас ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул.

Они не стали оглядываться на дом, в котором прожили двенадцать лет. Их ждала дорога. Они шли молча, но это было молчание двух воинов, идущих в бой, а не старика и мальчика. Город-призрак провожал их свистом ветра. Теперь он был по-настоящему мертв, лишенный даже иллюзии жизни.

Их путь лежал на север. Первым делом нужно было пересечь Мертвые болота — гиблое место, которое они всегда обходили стороной. Николас шел впереди, уверенно выбирая тропу там, где Маркус видел лишь трясину и кочки. Он двигался с поразительной для его возраста легкостью, его трость теперь служила ему не опорой, а щупом, которым он проверял почву перед собой.

— Держись моих следов, — бросил он через плечо. — Один неверный шаг, и топь тебя не выпустит. И молчи. Здесь звук разносится далеко, а слушать нас могут не только дикие звери.

Маркус шел след в след, стараясь дышать как можно тише. Туман, поднимавшийся от болот, был густым и холодным, пах гнилью и тиной. Он обволакивал, скрывая все в радиусе нескольких шагов. Иногда в тумане мелькали странные, фосфоресцирующие огоньки, которые манили к себе, обещая твердую землю.

— Не смотри на них, — строго сказал Николас. — Это блуждающие огни. Заведут в самую трясину. Смотри только мне в спину.

Они шли несколько часов. Солнце уже поднялось высоко, но его лучи не могли пробить плотную пелену тумана. Мир вокруг сузился до узкой тропинки, спины деда впереди и зловещего чавканья трясины под ногами. Маркус начал уставать. Ноги стали ватными, а мокрая одежда неприятно холодила тело. Но он стиснул зубы и шел. Он думал о Кире. Где она сейчас? Что с ней делают? Этот вопрос гнал его вперед лучше любого приказа.

Наконец, когда силы были уже на исходе, почва под ногами стала тверже. Туман начал редеть, и впереди показались редкие, чахлые деревья. Они выбрались.

— Привал, — скомандовал Николас. — Десять минут.

Они сели на поваленное дерево. Маркус достал флягу с водой и жадно припал к ней. Николас развернул кусок ткани и протянул внуку половину лепешки и кусок вяленого мяса.

— Ешь. Силы нам еще понадобятся. Мы миновали болота, но впереди Каменный лес. Там опасностей не меньше.

Маркус жевал молча, глядя на деда.

— Откуда ты все это знаешь? Тропы на болоте, блуждающие огни…

— Я много где бывал, пока ты еще под стол пешком ходил, — уклончиво ответил Николас. — Я был следопытом в королевской гвардии. Нас учили ходить там, где не пройдет никто другой. Эти навыки, я думал, мне уже никогда не пригодятся. Ошибался.

Они закончили свой скудный обед в молчании. Впереди их ждал Каменный лес, а за ним — долгий, опасный путь на север, в город-порт Бриствуд. Там, по словам Николаса, жил старый контрабандист, который был должен ему услугу. И который мог стать их первым союзником в этой безнадежной, на первый взгляд, миссии. Они встали и, не оглядываясь на пройденный путь, двинулись дальше. Детство осталось позади, в мертвых руинах и тумане болот. Впереди лежала неизвестность.

Путешествие было похоже на лихорадочный, рваный сон. Кира почти не помнила его. Она то проваливалась в тяжелое, без сновидений, забытье, то выныривала в реальность, которая была не менее кошмарной. Она помнила тряску — жесткую, мучительную. Помнила приглушенные голоса чужаков — Вильмы, Астера и Михаэля. Иногда она чувствовала, как кто-то прикладывает ей ко лбу влажную тряпку или пытается влить в рот немного воды. Но все это было где-то далеко, за пеленой шока и горя.

Ее мир, который она так тщательно выстраивала двенадцать лет, был разрушен до основания. Каждое воспоминание о матери теперь было отравлено. Каждое доброе слово, каждая прочитанная сказка, каждая ложка похлебки — все это было адресовано скелету, обману, пустоте. Эта мысль была настолько чудовищной, что ее разум отказывался ее принимать. Он снова и снова пытался отгородиться, уйти в спасительную темноту.

Когда она окончательно пришла в себя, тряска прекратилась. Она лежала на чем-то мягком, в небольшой, тускло освещенной комнате. Воздух был сухим и теплым. Через маленькое решетчатое окошко под потолком она видела клочок серого, безразличного неба. Она была в движущейся повозке или карете, но теперь она остановилась.

Дверь открылась, и на пороге появилась Вильма. Ее лицо было уставшим, но во взгляде читалось неподдельное облегчение.

— Ты очнулась, — тихо сказала она. — Слава богам. Мы уже на месте.

— Где… где я? — голос Киры был хриплым и чужим, словно она не пользовалась им много лет.

— Ты в Академии Теней, — ответила Вильма, помогая ей сесть. — Это лучшая школа магии в наших землях. Тебе здесь помогут. Ты будешь в безопасности.

«Безопасность». Слово прозвучало горькой насмешкой. Какая может быть безопасность в мире, где самое родное оказалось ложью?

Вильма помогла ей выйти наружу. Свежий, прохладный воздух ударил в лицо, заставив зажмуриться. Когда Кира открыла глаза, она застыла.

Перед ней возвышалось строение, которое язык не поворачивался назвать школой. Это был колоссальный, циклопический кошмар из почерневшего, выветренного камня. Здание казалось древним, как сам мир. Его многочисленные башни, кривые и асимметричные, вонзались в низкие свинцовые тучи, словно когти мертвеца. Стены были покрыты глубокими трещинами, из которых сочилась темная, маслянистая влага, похожая на запекшуюся кровь. Пустые глазницы окон, лишенные стекол, смотрели на нее с невыразимой тоской и злобой. По карнизам и шпилям вились не плющ и не лозы, а нечто похожее на черные, колючие тернии, которые, казалось, медленно, но неумолимо душили здание.

Но самым ужасным было не это. Весь замок, от основания до самого высокого шпиля, кишел ими. Тенями.

Это были не просто тени от облаков или башен. Это были живые, мыслящие сгустки мрака. Они скользили по стенам, перетекали из одного оконного проема в другой, цеплялись за выступы, словно гигантские черные пауки. Некоторые были бесформенными кляксами, другие сохраняли смутные, искаженные человеческие очертания. У одних горели тусклые, желтые огоньки глаз, другие были абсолютно слепы и двигались, ориентируясь на какое-то неведомое чувство. Они не издавали ни звука, но Кира слышала их. Она слышала их безмолвный, полный отчаяния и голода хор в своей голове.

Она отшатнулась, прижав руки к ушам.

— Что это? Что это за место?

Вильма посмотрела на нее с недоумением.

— Что ты имеешь в виду? Это же Академия! Смотри, какая она величественная!

Кира посмотрела на Вильму, потом снова на замок. Вильма, Астер и Михаэль, стоявшие рядом, смотрели на строение с благоговением. В их глазах отражались высокие, стройные башни из белого камня, сверкающие на солнце шпили, цветные витражи в стрельчатых окнах. Они видели прекрасный, величественный замок, как из сказки.

А Кира видела его истинную, гниющую душу.

Это было первое, настоящее проявление ее дара. Не подсознательное создание иллюзий для самоуспокоения, а ясное, болезненно четкое «Истинное Зрение». Она видела не то, что было на поверхности, а то, чем это место являлось на самом деле — древней, полной боли и страданий развалиной, тюрьмой для тысяч неупокоенных душ.

— Пойдем, — Вильма взяла ее за руку. Рука девушки была теплой и настоящей, и это немного успокоило Киру. — Тебе нужно отдохнуть. Я провожу тебя в твою комнату. Директриса уже распорядилась.

Они подошли к огромным воротам из черного, искореженного металла, которые, по мнению Киры, больше походили на вход в преисподнюю. Для ее спутников это были величественные дубовые врата, окованные серебром. Ворота медленно, со стоном, который слышала только Кира, отворились, впуская их внутрь.

Внутренний двор не был вымощен гладкими плитами, как казалось ее спутникам. Для Киры это было месиво из растрескавшихся, покрытых слизью камней, между которыми виднелись провалы в бездонную темноту. В центре двора вместо изящного фонтана, который с восхищением обсуждали Вильма и Михаэль, стоял почерневший, обрубленный пьедестал, с которого сочилась все та же темная влага.

И тени. Здесь их было еще больше. Они вились у ног проходящих мимо учеников, которые их совершенно не замечали. Вот одна тень, похожая на сгорбленного старика, протянула к пробегавшему мимо мальчику свои бесплотные руки, словно пытаясь украсть частичку его тепла и жизни. Мальчик, ничего не почувствовав, пробежал прямо сквозь нее. Тень зашипела, ее очертания на миг исказились от боли и ярости.

Кира шла, вцепившись в руку Вильмы как в спасательный круг. Она старалась не смотреть по сторонам, уставившись себе под ноги, но боковым зрением все равно видела этот кошмар. Она видела, как по стенам, которые для всех остальных были украшены гобеленами, ползали гигантские, бледные пауки. Видела, как с потолка, который для других был расписан фресками, капала та же черная, маслянистая жидкость. Мир раскололся надвое. Был мир, который видели все, — прекрасный, упорядоченный, величественный. И был мир, который видела она, — истинный, гниющий, полный отчаяния. И она не знала, какой из них страшнее.

Их путь лежал по бесконечным, гулким коридорам. Мимо них проносились другие ученики. Они смеялись, переговаривались, обсуждали что-то, совершенно не замечая ни трещин в стенах, ни теней, что вились за их спинами. Один из старших учеников, высокий парень с заносчивым видом, случайно толкнул Киру плечом, проходя мимо.

— Смотри, куда прешь, замарашка, — бросил он, даже не обернувшись.

Кира отшатнулась, но не от толчка. В тот момент, когда он коснулся ее, она увидела. Вокруг него на долю секунды вспыхнула грязновато-серая аура, и сквозь его красивое лицо проступила уродливая гримаса зависти и злобы. Она видела его истинную суть. И это было почти так же страшно, как видеть призраков.

Вильма что-то сердито крикнула парню вслед, но тот лишь отмахнулся.

— Не обращай внимания, — сказала она Кире. — Это Лайонел, из рода Огненного Клинка. Они все считают себя пупом земли.

Они поднялись по широкой, как казалось Вильме, винтовой лестнице. Для Киры это были просто скользкие, выщербленные ступени без перил, с одной стороны которых была стена, а с другой — головокружительный пролет вниз, в темноту. Она шла, прижимаясь к стене, боясь оступиться. Наконец, Вильма остановилась у одной из дверей.

— Вот. Это твоя комната. Здесь ты будешь жить.

Она толкнула дверь. Кира зажмурилась, ожидая увидеть очередную темницу. Но когда она открыла глаза, то с удивлением обнаружила, что комната была… нормальной. Почти. Да, стены были покрыты трещинами, а в углу виднелась темная плесень, но это было не так ужасно, как в коридорах. В комнате было две кровати, застеленные простыми, но чистыми одеялами, два стола и большой шкаф. В камине потрескивал огонь. И теней здесь было совсем немного — всего две, они прятались в самых дальних, темных углах, словно боялись света.

На одной из кроватей сидела девочка, примерно ровесница Киры. Она была занята тем, что разбирала большой, раскрытый чемодан, из которого вываливалась гора одежды. Девочка была хорошенькой, с аккуратными чертами лица, темными волнистыми волосами и живыми, любопытными глазами. Она была одета в красивое, хорошо сшитое платье. Увидев их, она тут же вскочила.

— О, привет! Вы, должно быть, моя новая соседка? Я Аннет! Приятно познакомиться!

Она с обезоруживающей улыбкой протянула руку. Кира, все еще находясь в ступоре, нерешительно пожала ее. Рука Аннет была теплой и живой.

— Аннет, это Кира, — сказала Вильма. — Она новенькая. Пожалуйста, присмотри за ней. Ей пришлось… нелегко.

— Конечно! — с готовностью отозвалась Аннет. — Не волну йся, мы подружимся! У меня сестра тоже здесь училась, она мне все-все рассказала! Я знаю каждый уголок этого замка! Он же просто восхитительный, правда? Я до сих пор не могу поверить, что буду здесь жить!

Аннет обвела комнату восторженным взглядом.
— Ты только посмотри! Какие высокие потолки! А вид из окна! Прямо на Розовый сад!

Кира робко подошла к окну. За ним, в ее мире, простиралось поле, усеянное серым пеплом и мертвыми, колючими кустарниками. Никаких роз.

Вот он. Первый конфликт. Конфликт восприятия. Аннет видела величественный замок и Розовый сад. Кира видела развалины и пепелище. И они обе находились в одной и той же комнате.

— Ну, я вас оставлю, — сказала Вильма, видя, что Кира в надежных руках. — Отдыхай, Кира. Завтра начнется новая жизнь.

Вильма ушла, закрыв за собой дверь. Кира осталась наедине с этой шумной, энергичной, жизнерадостной девочкой, которая жила в совершенно другом мире, хоть и стояла в двух шагах от нее.

— Ты чего такая грустная? — Аннет тут же подскочила к ней. — Устала с дороги? Ничего, сейчас разберемся! Вот, смотри, это твоя кровать, а это твой шкаф. Он пустой, но это не беда! Завтра нам выдадут форму, а потом я покажу тебе, где можно раздобыть разной одежды! Идем, я помогу тебе разобрать вещи… Ой.

Она замолчала, увидев, что у Киры нет никаких вещей, кроме маленькой плетеной корзинки, которую та прижимала к себе как единственное сокровище.

— Это все? — тихо спросила Аннет, и в ее голосе впервые прозвучало сочувствие, а не простое любопытство.

Кира лишь молча кивнула, крепче сжимая ручку корзинки.

— Ничего, — тут же нашлась Аннет, стряхивая неловкость с той же легкостью, с какой стряхивала пыль со своих нарядных платьев. — Это даже лучше! Значит, мы сможем собрать тебе гардероб с нуля! Вот, смотри!

Она нырнула в свой чемодан и после недолгого копошения извлекла оттуда простое, но красивое платье темно-синего цвета.
— Это мне уже немного коротко, а тебе будет в самый раз! Примерь! И еще… — она достала из ящика стола серебряный гребень. — Волосы у тебя красивые, просто немного… запутались.

Аннет была похожа на маленький, неугомонный вихрь. Она подтолкнула Киру к кровати, заставила ее сесть и принялась осторожно расчесывать ее спутанные волосы. Кира сначала вздрогнула от прикосновения, она не привыкла, чтобы кто-то, кроме нее самой, касался ее. Но движения Аннет были мягкими и заботливыми. Она не дергала, а терпеливо распутывала колтуны, что-то весело щебеча себе под нос.

— Вот так… А теперь давай-ка переоденемся. Старое платье можно будет потом починить и оставить на память.

Под ее мягким, но настойчивым напором Кира переоделась. Синее платье и впрямь пришлось ей впору. Ткань была мягкой и чистой, не в пример ее старой, жесткой одежде. Аннет подвела ее к большому, тусклому зеркалу на дверце шкафа.

Кира посмотрела на свое отражение и не узнала себя. Из зеркала на нее смотрела незнакомая, аккуратно причесанная девочка в красивом платье. Только глаза были прежними — большими, темными, полными затаившейся боли и страха.

— Ну вот! Совсем другое дело! — удовлетворенно воскликнула Аннет, любуясь своей работой. — Теперь ты похожа на настоящую ученицу Академии, а не на… — она вовремя прикусила язык. — В общем, ты очень красивая!

Она говорила без умолку, перескакивая с темы на тему, рассказывая про учителей, про предметы, про бал Огней, который должен состояться через несколько дней. Кира слушала ее вполуха. Ее взгляд был прикован к углу комнаты, где одна из теней медленно, мучительно вытягивала свой бесплотный отросток в сторону потрескивающего в камине огня, словно пытаясь согреться.

— А ты откуда? — внезапно спросила Аннет, прерывая свой монолог. — Вильма сказала, что ты издалека.
— Из… Пуртивиля, — тихо ответила Кира, назвав имя своего мертвого города.
— Пуртивиль? — Аннет нахмурилась. — Никогда не слышала. Это, наверное, где-то за Мертвыми болотами? Говорят, там опасно. Возрожденные…

При упоминании этого слова Кира вздрогнула. Она вспомнила крики и стрельбу перед тем, как чужаки ворвались в ее подвал.
— Я… я их не видела.
— Не видела? — Аннет посмотрела на нее с удивлением. — Тебе повезло. Мой старший брат… он погиб от их рук. Он был в патруле. Говорят, они безжалостны.

В ее голосе впервые прозвучала настоящая горечь. Веселая маска на мгновение спала, и Кира увидела под ней тень настоящей, глубокой боли. В этот момент она почувствовала с Аннет первое, хрупкое родство. Они обе знали, что такое потеря.

Тишину прервал мелодичный звон колокола, донесшийся издалека.
— О, это на ужин! — тут же оживилась Аннет. — Пойдем скорее! Я умираю от голода! Говорят, в Большом зале столы просто ломятся от еды!

Она схватила Киру за руку и потащила за собой из комнаты. Кира снова оказалась в кошмарных коридорах. Но теперь, идя рядом с Аннет, она чувствовала себя чуточку увереннее. Болтовня соседки служила своеобразным щитом, отвлекающим от ужаса, который видела только она.

Они вошли в огромный зал. Для Аннет и сотен других учеников это было великолепное помещение с высокими сводчатыми потолками, с которых свисали хрустальные люстры. Для Киры это была гигантская, мрачная пещера, где под потолком вместо люстр висели скопления летучих мышей-теней, а столы были грубо сколочены из гнилых досок.

Но еда… еда была настоящей. На столах действительно стояли большие блюда с жареным мясом, тарелки с овощами, корзины со свежим хлебом. Запах был настолько восхитительным, что у Киры закружилась голова. Она не ела ничего подобного за всю свою жизнь.

Они сели за стол для первокурсников. Аннет тут же нагрузила себе и Кире полные тарелки.
— Ешь, тебе нужны силы, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Кира взяла в руки вилку, но рука ее дрожала. Она посмотрела на кусок жареного мяса на своей тарелке. Это было так… много. Так непривычно. Она вспомнила свои скудные трапезы в подвале: похлебку из кислых яблок, черствый хлеб, горькие коренья. И даже это она всегда делила на двоих. Мысль о том, что можно просто взять и съесть все это одной, казалась ей кощунственной.

— Что-то не так? — заметила ее колебания Аннет. — Не нравится?

— Нет, все… все очень вкусно, — прошептала Кира и, заставив себя, отрезала маленький кусочек.

Вкус был ошеломляющим. Настоящее, сочное, хорошо приготовленное мясо. Она медленно прожевала, пытаясь осознать это новое ощущение. А потом сделала то, что делала всегда. Она посмотрела на свою тарелку и мысленно разделила ее пополам. «Это мне, а это — маме». И от этой мысли еда застряла у нее в горле. Мамы больше нет. Нет того, с кем можно было бы разделить эту радость, эту роскошь.

Слезы навернулись на глаза. Она быстро опустила голову, чтобы Аннет ничего не заметила. Но ее соседка была на удивление проницательной.

— Эй, — тихо сказала она, придвинувшись ближе. — Все хорошо. Ты не одна.

Она не стала задавать вопросов. Просто положила свою теплую руку на плечо Киры. И это простое, незамысловатое прикосновение помогло больше, чем могли бы помочь любые слова. Кира сделала глубокий вдох, смахнула слезинку и заставила себя съесть еще один кусочек. Ради Аннет. Ради себя.

После ужина, когда они возвращались в свою комнату, в коридоре было шумно и многолюдно. Старшие ученики, собравшись в группы, что-то оживленно обсуждали. Кира снова увидела того заносчивого парня, Лайонела. Он стоял в центре круга восхищенных взглядов и демонстрировал свою магию. Он щелкнул пальцами, и между его ладонями вспыхнул и заплясал маленький, яркий огонек.

Раздались одобрительные возгласы.

Кира смотрела на этот огонек, и ее дар снова сработал. Она видела не просто пламя. Она видела его суть — оно было нестабильным, яростным, полным гордыни и желания произвести впечатление. Оно было таким же, как и его хозяин.

— Круто, да? — прошептала Аннет. — Это магия огня. Говорят, у него самый большой потенциал на курсе.

В этот момент Лайонел, поймав на себе взгляд Киры, самодовольно ухмыльнулся. Он решил усилить эффект. Он взмахнул рукой, и огонек сорвался с его ладони и полетел по коридору, оставляя за собой шлейф искр, прямо в их сторону.

Это была просто демонстрация, злая мальчишеская шутка. Огонек должен был пролететь мимо и погаснуть. Но он не учел одного. Рядом с Кирой, невидимый для всех, вился один из самых старых и голодных призраков этого коридора — тень солдата, погибшего от огненного заклятия много веков назад.

Для тени живой, яркий огонь был одновременно и мучительным напоминанием, и манящим маяком. Почувствовав приближение магии, призрак инстинктивно дернулся ей навстречу. Для всех в коридоре это выглядело так, будто огонек внезапно, без всякой причины, изменил траекторию и метнулся прямо в Киру.

Аннет вскрикнула и попыталась оттащить ее в сторону, но было поздно. Кира застыла, видя, как огненный шар летит ей прямо в лицо. Времени испугаться не было. Сработали инстинкты, о которых она даже не подозревала. Она выставила вперед руку, словно пытаясь загородиться.

И в этот момент случилось нечто странное.

Воздух перед ее ладонью замер, стал плотным и холодным. На долю секунды в нем промелькнули и тут же погасли крошечные, едва заметные кристаллики льда. Огненный шар, столкнувшись с этим невидимым барьером, не взорвался и не погас. Он зашипел, как раскаленный металл, брошенный в воду, съежился, потерял свою яркость и просто… испарился, оставив после себя лишь легкий запах озона и гари.

В коридоре повисла оглушительная тишина. Все, включая самодовольного Лайонела, уставились на Киру с открытыми ртами. Никто ничего не понял. Они видели лишь, как огненное заклинание, пусть и слабое, просто исчезло перед какой-то замарашкой-первокурсницей.

Лайонел побагровел от унижения.

— Что… что это было? — прохрипел он. — Какое-то защитное заклинание? Откуда оно у тебя?

Кира и сама не понимала, что произошло. Она смотрела на свою ладонь, на которой не было ни единого ожога. Она лишь чувствовала странный, непривычный холод, идущий изнутри.

Аннет смотрела на нее во все глаза, в которых смешались шок, страх и зарождающееся восхищение.

— Кира… как ты это сделала?

— Я… я не знаю, — честно ответила Кира.

Ее дар, ее «Истинное Зрение», подсказал ей ответ. Она увидела, как тень солдата, напуганная этим внезапным проявлением холода, метнулась прочь и скрылась в стене. Она поняла, что огонь летел не в нее, а в призрака. Но то, что сделала она сама… это было за пределами ее понимания.

Больше никто не смеялся. Студенты расступились, пропуская их, и провожали настороженными, изучающими взглядами. Даже Лайонел не решился больше ничего сказать, лишь злобно зыркнул им вслед.

Они дошли до своей комнаты в полном молчании. Только когда дверь за ними закрылась, Аннет наконец обрела дар речи.

— Ты… ты отразила его заклинание! Просто рукой! Это… это невероятно! Ты, должно быть, обладаешь какой-то редкой врожденной защитой! Или это был артефакт? У тебя есть какой-то амулет?

Кира покачала головой, все еще глядя на свою руку. Она достала из кармана серебряную брошь-снежинку, которую нашла в руинах. Может быть, это она? Брошь была холодной, как и всегда.

— Я не знаю, Аннет, — повторила она. — Я правда не знаю.

Этой ночью Кира долго не могла уснуть. Она лежала в своей новой кровати, в этой странной комнате, и чувствовала себя еще более чужой и одинокой, чем прежде. Мир не просто раскололся на видимый и истинный. Теперь и она сама раскололась. Была Кира — бедная сирота, ухаживающая за больной матерью. И была какая-то другая Кира, которая видит призраков и может голыми руками гасить огонь.

И эта вторая Кира пугала ее гораздо больше, чем все тени и развалины Академии вместе взятые. Она не знала, кто она такая. И боялась узнать. Она сжала в кулаке холодную серебряную брошь. Это была единственная ниточка, связывающая ее с прошлым. Или, как она теперь начинала подозревать, с будущим.

Далеко от суеты студенческих коридоров, в самой высокой и недоступной башне Академии, находился кабинет, которого не было ни на одном плане. Попасть в него можно было, лишь зная, на какой именно узор в каменной кладке нужно нажать и какое слово прошептать в наступившей тишине. Дверь, неотличимая от стены, беззвучно скользила в сторону, открывая проход в обитель тьмы и власти.

Внутри не было окон. Единственным источником света служило холодное, мертвое сияние, исходившее от большого глобуса, стоявшего в центре комнаты. Но на глобусе были не материки и океаны. На его поверхности медленно вращались туманные вихри, в глубине которых можно было разглядеть смутные очертания зданий, лесов и людей — это была живая, магическая карта всей территории Академии и прилегающих к ней земель.

Хозяин кабинета, облаченный в безупречный черный бархатный халат, стоял у стола, на котором лежала шахматная доска из оникса и слоновой кости. Он не играл сам с собой. Вместо обычных фигур на доске стояли их крошечные, живые подобия. Вот фигурка заносчивого Лайонела, излучающая крохотный язычок пламени. Вот фигурка Вильмы, окруженная аурой тревоги. Он медленно, двумя пальцами, передвинул пешку — безликого ученика — на одну клетку вперед, и на глобусе видно было, как в одном из коридоров студент споткнулся на ровном месте, уронив стопку книг и создав небольшую суматоху. Хозяин удовлетворенно хмыкнул. Каждая мелочь, каждый шаг был под его контролем.

Тихий шорох заставил его отвлечься от игры. Из тени в углу комнаты, там, где свет от глобуса не мог разогнать мрак, отделилась фигура в сером балахоне с гладкой, безликой маской. Это был один из его «доносчиков».

— Говори, — голос Хозяина был тихим, почти бархатным, но от него веяло холодом, способным заморозить пламя.

Доносчик поклонился, почти коснувшись лбом пола.

— Повелитель. Донесение о новоприбывшей. Имя — Кира. Ее аура нестабильна. Подтверждено проявление «Истинного Зрения» и спонтанный выброс магии холода. Она нейтрализовала заклятие Лайонела.

Иллюзионист медленно повернулся. Он подошел к глобусу и легким движением пальца нашел на его поверхности крошечную, едва светящуюся точку — Киру в ее комнате.

— Магия холода… — задумчиво протянул он, словно пробуя слова на вкус. — Как иронично. Лед, пытающийся погасить пламя. История любит повторяться в виде фарса. Значит, дар ее матери все-таки проснулся. Раньше, чем я ожидал. Это вносит в игру элемент… пикантности.

Он вернулся к шахматной доске и взял в руки новую фигурку, которую только что извлек из ящика стола. Это была изящная, но хрупкая на вид фигурка девочки. Он поставил ее на доску, прямо перед пешкой Лайонела.

— А что наша дорогая директриса? — спросил он, не оборачиваясь. — Наверняка уже пытается играть в свои маленькие, сложные игры.

— Она поместила объект в одну из лучших комнат, — безэмоционально доложил доносчик. — С Аннет Слистней. Директриса лично встречалась с объектом. После встречи девочка временно перестала проявлять признаки «Истинного Зрения». Предположительно, было применено заклятие ментального блока.

— Наивная женщина, — Иллюзионист усмехнулся. Он взял с доски фигурку, изображавшую миссис Стрейнж, — королеву, одетую в черное, — и поставил ее рядом с фигуркой Киры, создавая на доске позицию мнимой защиты. — Думает, что может удержать в ладонях воду. Подавление лишь усилит последующий прорыв. А нам нужен именно сильный, неконтролируемый выброс. Он станет прекрасным катализатором.

Он сделал легкий, отпускающий жест рукой.

— Ты знаешь, что делать. Передай приказ. Не напрямую. Через ее помощников, через слухи, через «случайно» подслушанный разговор. Миссис Стрейнж должна взять девочку под свою «особую опеку». Пусть обучает ее, контролирует, изучает. Пусть думает, что спасает ее. Пусть сама затянет петлю на шее своего маленького протеже.

— Слушаюсь, Повелитель.

— И еще. Ее аура. Она как маяк в тумане для застрявших душ. Они будут тянуться к ней.

Иллюзионист снова подошел к глобусу. Он прикоснулся к изображению старого, заросшего лабиринта на территории Академии.

— Пробуди тех, кто спит в центре. Пусть шепот безумия станет громче. Пусть тени лабиринта сыграют с ней. А потом… — его палец скользнул к изображению туманного озера рядом. — Озеро Прошлого. Оно покажет ей ровно столько, сколько нужно, чтобы посеять в ее душе сомнения и страх. Пусть прошлое само заговорит с ней, но моим голосом.

Он резко убрал руку от глобуса, словно обжегшись.

— И проследи, чтобы это выглядело как несчастный случай. Глупые первокурсницы, заблудившиеся во время прогулки. Никто ничего не должен заподозрить. Иди.

Доносчик поклонился и беззвучно растворился в тенях.

Иллюзионист остался один. Он медленно прошелся по комнате и остановился у стены, которая казалась сплошной. Он провел по ней рукой, и часть камня отошла в сторону, открыв потайной ход, ведущий вниз по винтовой лестнице. Оттуда доносился слабый, едва уловимый запах озона и… отчаяния. Он не стал спускаться. Лишь постоял мгновение, вдыхая эту ауру, как гурман вдыхает аромат редкого вина. Затем он снова закрыл проход.

Вернувшись к столу, он взял в руки маленькую музыкальную шкатулку, инкрустированную перламутром. Он открыл ее. Вместо мелодии из шкатулки полился тихий, едва слышный женский плач — полный безнадежности.

— Слышишь, Элизабет? — прошептал он, обращаясь к шкатулке. — Твоя дочь здесь. И скоро, очень скоро, она станет ключом к твоему освобождению. И к моему триумфу.

Он слушал этот звук несколько секунд с выражением истинного, нескрываемого наслаждения. Затем он захлопнул крышку, обрывая плач.

На шахматной доске он сделал еще один ход. Он передвинул черную фигуру слона — призрака из лабиринта — так, чтобы она оказалась на одной диагонали с беззащитной фигуркой Киры.

— Шах, маленькая принцесса, — прошептал он в тишину. — Твоя игра только началась. И правила в ней устанавливаю я.