Иллюзорное солнце

Темная комната. В ней стоит тяжелый запах сырости и железа. В дверной проем льется слабый свет желтых фосфорных ламп, развешанных вдоль всего коридора, в котором расположены двери в точно такие же комнаты, как эта. Одна из стен в помещении сплошная приборная доска: сотня кнопочек, лампочек и рычажков, три монитора-экрана, один из которых вырван – висит на проводах и периодически искрит. Слышно, как в углу комнаты, скрытом во мраке, капает вода. 

Кап-кап. 

Это текут прогнившие трубы, сваренные в десятке мест, перевязанные кучей тряпок и изолентой. 

Кап-кап. 

Их нельзя починить, их нужно менять. В других комнатах такие же. По полу разбросаны пластиковые коробки из-под полуфабрикатов и жестяные банки из-под напитков. Дешевых, эффективных и крайне вредных энергетиков. Отдельной кучкой лежат вещи: грязные, заляпанные копотью, жирными масляными пятнами и кровью. 

Кап-кап.

Кто-то шуршит рядом с коробочками из-под еды. Слышно вошканье и недовольное шипение. Вдруг раздались странные звуки, будто некто засеменил из комнаты и шипение тут же стихло, хотя равномерное и последовательное трещание коробок с объедками не прекращается. Мыши. Далеко не друзья друг другу. Кто сильнее, тот и сыт. Этот мышонок сильнее, а значит, сегодня он не сдохнет от голода и не будет съеден собратьями. 

Кап-кап.

Оживает приборная доска. Начинают последовательно мигать три крупные лампочки, расположенные отдельно от остальных. Красный, желтый, синий, красный, желтый... Все быстрее, быстрее и быстрее. Ярко загорается синяя лампочка и светомарафон заканчивается. Постепенно оживает вся приборная панель. Загораются два монитора, третий тоже пытается включиться, сильно трещит, искры летят во все стороны, раздается хлопок и он гаснет, более не подавая признаков жизни. По комнате расползается едкий химический и явно вредный дым. Загорается освещение – четыре красных плафона, расположенных на потолке, по одному в каждом из углов комнаты.

На одном из экранов появляется лицо девушки. Довольно привлекательное, несмотря на худобу и нездоровый цвет кожи. Хотя кто сейчас скажет, какой он, "здоровый цвет"? Волосы зачесаны назад, её немного раскосые глаза не мигая смотрят с монитора. Она молчит несколько секунд, а потом ее тонкие губы начинают шевелиться, еще секунду спустя из динамика начинает течь голос: “Проснитесь! Люди Страны, время сна прошло! Наступает новый день! День, приближающий победу! Проснитесь...”

Я открываю глаза. Все как обычно, с потолка светят красные лампы, специально установленные так, что при их свете совершенно нельзя спать, с одним лишь исключением – ты уже мертв. На мониторе ежеутренний заряд патриотизма, нагоняющий депрессию. В животе пусто и еще гарь. Откуда эта химическая вонь, оседающая сейчас в моих легких? Я посмотрел на приборную доску: так и есть, сгорел-таки монитор, не выдержал удара. Интересно, когда обнаружат, расстреляют или отправят в Лабораторию Исследований Генофонда Общества, сокращенно ЛИГО? Лучше бы расстреляли, в ЛИГО с людьми делают такое – даже думать страшно. Я выбрался из ниши в стене: метр в глубину, метр в высоту и полтора метра в длину.

Ноги затекли и болели. Выпрямившись во весь рост, потянулся. На удивление, зловещее похрустывание раздалось только в суставах рук да шейных позвонках. Хороший знак. Значит, за четыре часа тело отдохнуло насколько это возможно, и относительно несильно затекло от неудобной позы. Обернувшись к месту своего недавнего сна и нагнувшись, нырнул в нишу, чтобы отогнуть край матраца, соприкасающийся с дальней стенкой углубления-кровати, и извлечь оттуда блокнот и карандаш. Карандаш представлял собой тонкую графитовую палочку, укрепленную химическими элементами, чтобы она не сломалась от надавливания. В общем, обычный карандаш, за исключением того, что его при желании можно вбить молотком в любую деревянную поверхность. Такие карандаши вкупе с десятком листов бумаги выдавались для личного пользования ежемесячно всем нуждающимся в них гражданам Страны. Под "личным пользованием" понималось написание доносов на своих разговорчивых соседей, недовольных состоянием дел в Стране, и благодарственных писем в адрес Верховного главнокомандующего.

Блокнот же был особенным: небольшая, примерно десять на пятнадцать сантиметров книжечка с сорока семью отрывными листами, выделанная настоящим дерматином черного цвета! На лицевой стороне золотистым тиснением был выгравирован фантастический зверь, раскинувший верхние плоские лапы в стороны, нижние он прижимал к телу, голова его была вытянута на длинной шее и венчал ее массивный носо-рот. Некоторые историки утверждают, что когда-то такие звери действительно жили. Прямо рядом с людьми! И назывались они, кажется птицы? Хотя могу и ошибаться. А вот то, к чему стремился этот птиц, я знаю. Нет, я, конечно, никогда его не видел, но о нем моей матери рассказывал отец, к сожалению, покинувший нас до моего рождения. Так вот, с его слов, однажды тучи, обволакивающие небо плотной пеленой, разошлись, но обещанный смертельный поток ультрафиолета не грянул. Разумеется, не посыпались на людей и осколки взорванного во время лунного восстания спутника Земли.

В брешь между разорванным покрывалом облаков он увидел солнце! Самое настоящее солнце! Он рассказывал, что такого приятного и нежного тепла нельзя испытать даже от обогревательной системы "Гефест", специально разработанной для дворца Верховного главнокомандующего. Где, кстати, по рассказам мамы, дед частенько бывал, но эту часть ее историй я склонен относить к разряду выдуманных. На первой странице блокнота была надпись: "Любимому сыну Яну в день его восемнадцатилетия", и подпись: "от мамы". Именно Яну! Не порядковому номеру 3005-01010, а Яну! Так меня называла только мама. Имена давно потеряли смысл, даже не возьмусь сказать, насколько давно. Стране оказалось проще вести подсчет родившихся и умерших, присваивая им лишь номера и год, в который ты был рожден. Насколько я знаю, в 3005 по всем четырем округам Страны последним стал номер 10119 и это был весьма удачный год в плане раздачи номеров.

За десять лет, с того момента, как мама подарила мне этот блокнот, он никогда не находился от меня дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. И за все эти десять лет владения моей "личной" вещью я исписал лишь одну страницу. Вчера.

Руки предательски подрагивали. И только я собрался открыть блокнот и перечитать написанное, как в коридоре послышались первые шаги. Секунды и их стало больше. И вот уже гул топота эхом разлетается по всему коридору, отражаясь от металлических стен, потолка, пола, снова стен.... Люди один за одним проходят мимо моей комнаты. Никто не заглядывает ко мне, зачем им это? Все идут в Зал. Захлопываю блокнот и спешно одеваюсь. Натянул майку, влез в комбинезон и сморщился от отвращения. Кроме привычных пятен копоти и масла, на нем с десяток бурых засохших пятен – кровь. Чужая кровь. Минувший день снова становится ярким и красочным. Приступ злости медленно, но верно заполняет сознание. И надо было вчера номеру 3015-02003 кинуться под пресс?! Я, конечно, понимаю, что нервы сдали, у всех они сдают. Но ведь другие-то не виноваты.  Я теперь целый месяц должен ходить в одежде, заляпанной кровью, причем даже не моей, дожидаясь выдачи нового комплекта белья. Хотя нет, проверка комнатного оборудования будет раньше.

Ревизор 2990-00306 мужик принципиальный и ответственный, монитор точно не спустит. Я невольно поежился, ЛИГО вдруг оказалось близко как никогда. Я засунул блокнот с карандашом за пазуху, надел магнитный обруч и направился к выходу. Пнул ногой валявшуюся на пути коробку из-под белкового обеда и вздрогнул от неожиданности. Под коробкой, издавая протяжное шипение, был мышонок. Стоял он на всех четырех лапках, мордочка была направлена ко мне и ощерена. Он явно не собирался расставаться с объедками. Ничего не стоило раздавить его башмаком, благо железная подошла как ничто другое подходила для этого, но что-то кольнуло меня, я вспомнил, что вчера писал в блокноте и, глядя в его красные глазки, сказал, скорее, для себя, нежели для мышонка:

 – Хочешь жить? Попробуй. Потом сам пожалеешь, что упустил отличный шанс... – сказав это, я продолжил движение к выходу.

Как только вышел из комнаты, свет в ней погас – постоянное освещение непозволительная роскошь! В сумраке комнаты снова слышится шуршание мышонка, честно отстоявшего свой хлеб и у собратьев, и у конкурента куда более сильного. Не стихает и мерное капанье из труб, транзитом проходящих через жилой сектор из котельной в распределитель. Кап-кап, кап-кап...

Ян, он же номер 3005-01010, шел быстрым шагом по опустевшему коридору. Спины последних впереди идущих уже скрылись за поворотом, сейчас они перешли в другой, более короткий и более освещенный коридор, конец которого венчался пропускным пунктом.

Ян шел, задумавшись, и едва успел притормозить, чтобы не столкнуться с выскочившей из комнаты по левую руку девушкой. Заправляя на ходу рубашку в комбинезон и удостоив Яна недовольным взглядом, девушка, громко топая, пошла вперед.

Новенькая. Недавно стала гражданкой Страны. Говорят, прибилась к возвращавшейся с операции бригаде Гром. Элита! Да, повезло ей, другие бы не стали тащить обузу через неподконтрольные территории. Тут бы самому вернуться. А эти привели! С гражданством, правда, промурыжили около года. Проверяли на принадлежность к рейдерам, мародерам, и главное, к Врагу. В итоге признали, что знаний и навыков диверсионного и шпионского характера не выявлено, психика устойчива (насколько это возможно), а тело, не имея патологий, пригодно для деторождения. Так она стала гражданкой категории "В". Стране нужна лишняя пара рук. Хотя с категорией они явно промахнулись. Лично я думаю, и уверен, что многие бы согласились – для нас стоило бы сделать еще одну категорию и назвать ее категория "Г". Эта буква лучше бы охарактеризовала наш быт и условия существования. Людей, не имеющих ничего. Людей без прошлого, без будущего. Даже не людей, так, сырья для воплощения в жизнь великих планов Верховного главнокомандующего.

Вот с этими мыслями я и дошел до турникета, который, само собой, был закрыт, а над ним, нацелившись мне в грудь, висели подвешенные к потолку два веерных пулемета. Явно не бутафорские. Говорят, точно такие же турели положили полсотни человек в западном крыле, когда там лет двадцать назад вспыхнул бунт неповиновения. Правда, тогда они были замаскированы пластиком и зеркалами. И каким же, наверное, сюрпризом для бунтовщиков стали автоматически выдвинувшиеся, – пробивая пластик и разбивая вдребезги прикрывавшие их до этого зеркала, – два пулемета. Осколки зеркал не успели долететь до людей, чтобы поцарапать кожу и отразить в их глазах бессмысленность прожитой жизни, а тела уже кучно повалились на пол, поливаемые свинцом с потолка. Впоследствии этот бунт назовут "Бунт зеркал". Рабская жизнь – следствие рабской идеологии, свободная смерть – следствие осознания необходимости перемен, пусть не к лучшему, но хотя бы к чему-то. Они свой выбор сделали.

Стук в стекло вывел из размышлений. Справа от меня во всю стену находилось зеркало. Я должен был поднести к нему свой магнитный обруч, надетый на правую руку, прислонив ладонь ребром. Зеркала на пропускных, к слову сказать, тоже появились после того бунта. Все знали, что за ними находятся несколько человек. В данный момент они заряжают энергией мой обруч и сканируют номер, выжженный на ребре ладони. Над моей головой раздается щелчок и непродолжительное жужжание – это пулеметы получили отбой и возвратились в исходное положение, устремив свой взор вдоль потолка.

Значит, я последний, остальные уже в Зале. Словно услышав мои мысли, турникет завертелся, приглашая пройти. Я же не мог оторваться от отражения в зеркале. На кого я похож? Грязная одежда, немытые сальные волосы черными патлами падают на плечи. Когда-то зеленые глаза приобрели неестественный серо-металлический оттенок. Худое лицо с высокими скулами, впалые щеки. Хорошо еще, что принял участие в тестировании нового геля для удаления волосяного покрова с лица. Борода и усы действительно теперь не росли, побочным эффектом, правда, стало то, что заодно выпали и брови.

Надо мной снова послышался щелчок и жужжание. Я поднял голову и уперся взглядом в беспристрастные дула пулеметов. С другой стороны зеркала постучали. Они явно не понимали, что хочу я разглядеть, вглядываясь в отражение, – может быть, их?,  – и нервничали. Я решил, что совершенно не хочу знать, насколько еще хватит их терпения и большими шагами прошел через турникет. За спиной послышалось привычное жужжание, а еще показалось, что кто-то облегченно вздохнул.

Вот я и в Зале. Он представляет собой огромную квадратную комнату. В любое время суток он освещается ровным желтым светом. Потолки, находившиеся от пола на расстоянии в десять с небольшим метров, внушают уважение. В Зале много дверей, но разобраться, какая куда ведет и куда следует идти после распределения, смог бы даже новичок. При этих мыслях я потянулся взглядом к новенькой, но так и не смог отыскать её среди сотен столпившихся вокруг людей. Двери за моей спиной, их десять – это спальные сектора, за ними скрываются турникеты, пропускные пункты, коридоры и такие же милые и уютные комнаты, как моя.

Двери по левую руку, их семь – это двери, ведущие на нижние ярусы нашего комплекса. Три двери напротив меня почти всегда закрыты, это двери на выход из корпуса. Наверно, совсем уж заржавели, уж больно редко кого посылают на работы под купол или в другой корпус. Ну а двери по правую руку, их шесть – это лифты и запасные лестницы, ведущие на верхние ярусы корпуса. Кстати, наш корпус носит имя Главнокомандующего. Поверх дверей стены украшают незамысловатые и давно выцветшие мозаики. Сюжет на всех практически одинаков и патриотичен до безобразия. На одной граждане Страны спасают от рейдеров детей-сирот на неподконтрольных территориях. Спасенные несказанно рады, лица их так и говорят: "Мы тоже хотим быть гражданами Страны!". 

На другой бригада Гром побеждает отряд Врага, вражеские воины в панике бегут. Лица их полны ужаса. Один из солдат Грома прицелился в спину солдату врага, но на дуле его винтовки рука рядом стоящего, по всей видимости, старшего по званию, и он как бы говорит – не стоит, мы выше этого, товарищ! Ну и все остальные мозаики выдержаны примерно в этом же стиле.

В центре комнаты стоит статуя метров семи в высоту, занимая довольно много места в периметре. Само собой, это статуя тому, чье имя носит наш корпус. Он стоит, высоко запрокинув голову и раскинув руки. Трактуется это здесь как целеустремленность к единственно верной цели, открытость для любого гражданина, широта души и прочее, прочее, прочее…

Но вот на большом циферблате, расположенном аккурат над центральной дверью выхода за пределы нашего корпуса, высвечивается 6:00. Раздается троекратный гудок. По толпе катится волна шорохов и нервных предчувствий. Кого куда сегодня? И, наконец, из головы статуи начинает лить свет на потолок. Заработал проекционник. Лица статуи мы, конечно, не видим, уж больно сильно задран этот целеустремленный подбородок. Но почему-то все уверены, что проекционник установлен на месте глаз. Это, по всей видимости, символизировало то, что Главнокомандующий видит то же, что и мы, и так же неудобно задирает голову.

На потолке уже можно различить лицо довольно молодого юноши с глазами, пылающими фанатизмом. Он начал свою вступительно-патриотическую тираду, как всегда забыв о том, что динамики включаются на несколько секунд позже. Как обычно, рассказал, что за прошедшую ночь мы потеснили Врага, выявили и предали справедливому наказанию энное количество шпионов и диверсантов, разгромили несколько групп мародеров, хозяйничавших на неподконтрольных территориях. О том, что ученые Страны близки к разгадке появления пупырчатого пегматита кожи и все в том же духе.

Меня же больше мучил вопрос, сколько людей заморили в ЛИГО, борясь с этим пегматитом, будь он трижды неладен. С них станется и самим заразу в массы запустить, лишь бы больше подопытных для экспериментов поставляли.

Пока с потолка на нас падали новости о победах да завоеваниях, люди вокруг меня шептались о другом. От них узнавал более правдоподобные известия. Шептались о том, что Враг того и гляди уже по Стране пойдет, кто-то утверждал, что границы уже попраны. Что в связи с этим время, отведенное для сна и прочих физиологических нужд, будет сокращено, что в связи с нехваткой электричества в коридорах погасят все лампы, а выдадут всем фосфорные палочки с какими-то примесями, чрезвычайно вредными для здоровья, но очень дешевыми в производстве. И главное, сколько же не выдержало этой ночи? Сколько их, канувших в небытие людей, пришедших в этот мир из ниоткуда и ушедших в никуда, так ничем и не запомнившихся этому беспощадному миру. Кто-то говорил о десяти, кто-то о пятнадцати. "Нет в этом ничего зазорного, – подумал я. – Сколько человек может терпеть подобное существование?"

Ну вот, наконец, лицо главного патриота Страны исчезло с потолка, уступив место стройным рядам цифр. Номера людей и номера секторов и участков, куда они направлялись на работы. Вокруг слышались недовольные, а порой и обреченные вздохи. Некоторые, напротив, оставались довольны началом нового дня в Стране, побеждающей Врага, выполняя свой долг граждан категории "В" в корпусе имени Главнокомандующего. Я относился к их числу. Ко мне в голову даже закрался вопрос, а не поторопился ли я вчера с расстановкой акцентов? Как говорится, утро вечера мудренее. Сегодня два человека выходили через двери, ведущие под купол. За пределы нашего корпуса. Говорят, там сквозь прозрачный купол видно даже серо-черные тучи, а когда идет дождь, его кислотные капли вспыхивают разноцветными огоньками, соприкасаясь с куполом. И одним из этих счастливчиков был номер 3005-01010. Это был я.

Под завистливыми взглядами я шел к дверям выхода из корпуса. Шел, не глядя никому в глаза, аккуратно обходя людей, стоявших на пути. Любой взгляд мог спровоцировать их. Зависть, чувство несправедливости, вот что можно было бы прочитать на этих лицах, стоит только заглянуть. Не желая на это смотреть, дошел до дверей и остановился. Не оборачивался, я знал, что люди, расходившиеся по своим маршрутам, все еще смотрители мне в спину, я ждал, пока подойдет второй везунчик. Вот так и стоял, разглядывая углубление на центральной двери на уровне моего локтя. Углубление было примерно два дюйма в диаметре и где-то четыре в глубину. Это было что-то вроде замка. Для того, чтобы дверь открылась, нужно было засунуть в отверстие палец. Как только палец оказывался внутри, из стенки этого маленького гротика выскакивала иголка и прокалывала палец.

Проделав со мной свое привычное дело, игла исчезла так же стремительно, как и появилась, унося с собой капельку крови, образец которой тут же отправился в фонд генетической принадлежности для установления личности запрашивающего разрешение на проход.

Рядом со мной тактично кашлянули. Я оглянулся. Нет, что-то в этом мире сегодня сдвинулось с места. Шел в Зал с желанием хоть издали рассмотреть новенькую, а теперь она вместе со мной стоит перед выходом под купол. Слишком много судьба дарит человеку, решившему накануне закончить свое существование. Я стоял и смотрел на нее не зная, что сказать. Вблизи она оказалась еще симпатичнее. Боже, да она была не симпатична, она была прекрасна. Ее золотистые ухоженные волосы струились по плечам. Цвет лица был неестественно здоровым, не было и намека на какие-либо кожные заболевания. Пушистые ресницы прикрывали черные как ночь и бесконечные в своей глубине, как само время, глаза. Губы, ммм, наверно, так выглядят врата Рая, единожды на них посмотрев – не забыть никогда.

Но выражение ее лица изменилось. Теперь это было разочарование, и она заговорила со мной впервые именно с этой гримасой.

– Отлично, судя по твоей заторможенности, ты сидишь на психотропных стимуляторах, не могу тебя ни в чем винить, но перспектива целый день, а то и больше, провести с наркоманом меня, честно говоря, не радует.

Действительно, очень многие граждане принимали психостимуляторы. Наверное, им это помогало не сойти с ума, но многих же в конечном счете это и прикончило. Рано или поздно лимитированный годовой запас заканчивался и регулярно принимавшие препараты люди не могли уже справиться с навалившейся на них реальностью, она уродовала их тело и напрочь стирала остатки их "Я".

Новенькая, глядя на мое задумчивое выражение лица, имела полное право думать, что я нахожусь под действием препаратов.

– Меня зовут Ян, – сказал как можно дружелюбнее. – Я отдаю свой паек психостимуляторов в профсоюз, надеюсь, это помогает кому-то не сойти с ума.

Девушка недоверчиво посмотрела мне в глаза. Пять-шесть секунд и напряженность сменилась расслабленностью.

– Напрасная трата запасов, – улыбнувшись, заметила она и добавила: – Насколько я смогла понять за время, что я здесь, все руководство профсоюза состоит из заядлых стимуляторщиков, которые и дня не проживут, если не закинутся. Так что, думаю, твои препараты пополняют лишь запасы руководства профсоюза, – она запнулась и замолчала. По ее резко опустившейся голове и взгляду, устремившемуся в пол, было понятно, что она жалеет об откровенности своих выводов с незнакомым человеком.

– Я это прекрасно понимаю, но раздавать их напрямую нуждающимся запрещено, поэтому приходится пользоваться услугами профсоюза.

Новенькая подошла ближе и опустила палец в углубление в двери. Скулы ее дернулись – это иголка сделала свое дело.

– Мой номер 3009-06969, – она помедлила, а потом смущенно добавила: – Вот таким именем меня наградила Страна, но, если хочешь, можешь, как и те ребята, которые привели сюда, звать меня Улыбка – мне это нравится гораздо больше цифр.

– Улыбка мне тоже нравится больше цифр.

За дверьми, выпустившими нас из Зала, мы попали в лабиринт коридоров, поворотов, дверей, алчущих нашей крови. Утешением была зеленая стрелка, скользящая под каждым из нас и указывающая направление. Порой казалось, что мы спускаемся глубоко под землю, иногда, наоборот, было ощущение, что мы уже значительно выше десятиметрового потолка Зала. И вот, наконец, миновав очередную кровососущую дверь, мы очутились в комнате, напоминавшей мою, только раза в три больше. Еще одним ее отличием был второй выход. Выход под купол. Там виднелись строения, освещаемые не электричеством, а серым светом солнца, прячущегося в тучах. Эта комната была чем-то вроде тамбура. Воздух напротив нас, аккурат где был выход на улицу, подернулся и начал искажаться. Такое явление можно наблюдать над огнем. В дрожащем мареве стал проявляться силуэт. Все четче и четче, и вот, словно невидимка из ниоткуда, на фоне строений на заднем плане в комнату вошел человек. Судя по всему, это был гражданин категории "А". Я ни разу их не видел, но, наверное, они выглядят именно так. Это родившиеся под счастливой звездой граждане, не обреченные по праву рождения на адский труд в затхлых лабиринтах секторов и бараков. Человечек маленького роста, толстенький, в очках на носу, усеянном россыпью веснушек. В белоснежной длинной одежде с капюшоном. 

– 3005-01010, – представился я.

Он окинул нас недовольным взглядом. Хотя если уж говорить честно, недовольного взгляда был удостоен только я. Но то, как он смотрел на Улыбку, мне нравилось ещё меньше.  Какая-то похоть таилась в его глазах.

– 3009-06969, – последовала моему примеру Улыбка. Человечек в халате, не переставая разглядывать ее, хмыкнул.

– Вот, – сказал он, протягивая в нашу сторону руку с листком бумаги, – читать, надеюсь, умеете?  

Помедлил, продолжая беззастенчиво пялиться на Улыбку, и договорил:

–  Ориентировочно неделя полевых работ.

Я взял листок и уставился на вязь символов. Тварь какая, ведь этот гном прекрасно знает, что граждане категории "В" не обучаются письменности второго порядка, за исключением единичных случаев, когда с этим связано непосредственное выполнение их обязанностей. Он смотрел на меня, ждал, когда я признаюсь в своей безграмотности и попрошу его прочитать.

– Можно я взгляну? – спросила Улыбка и вырвала листок из моих рук. Она пробежала по надписям беглым взглядом и вернула бумажку мне.

– Как ты думаешь, мы справимся за неделю с такой зачисткой? – спросила она. 

 Нельзя было передать, как я был благодарен ей в этот момент. Улыбка прекрасно видела, что я ничего не понял, взглянув на листок, и спрашивала меня сейчас исключительно для этого безымянного гражданина категории "А".

– Не знаю, – ответил, – а сама как думаешь? – Гордость, конечно, гордостью, но хотелось бы увериться, что она понимает на этом листке больше меня.

– Я думаю, управимся, правда, хотелось бы, чтобы почтенный гражданин нам пояснил, что подразумевается под пунктом пятнадцать, дословно звучащем как: "Возможно моментальное положительное решение по практике АИ-5100".

Улыбка пристально посмотрела на гражданина. Тот в ответ лишь пожал плечами, загадочно улыбнулся и процедил:

 – Вы всё поймете на месте.

Стена слева от нас отъехала в сторону и теперь эту комнату отличало от моей то, что в ней была только одна стена и целых три выхода. За дверью был туннель. Казалось, он уходит в бесконечность. У самого входа стояло нечто похожее на огромный тазик, разделенный внутри перегородками на четыре части, в каждой из которых мог поместиться взрослый человек, поджав ноги поближе к груди и обхватив колени руками. Этот тазик дарил слабую надежду на то, что, возможно, какую-то часть путь очередного туннеля можно будет преодолеть на нем. Гражданин окинул меня презрительным взглядом, что-то пробубнил себе под нос и, развернувшись, быстро зашагал на улицу через тот же проход, через который и пришел. Он не вышел из комнаты в обычном понимании. Как и прежде, воздух задрожал там, где заканчивались стены комнаты и начиналась улица под куполом. Он снова просто исчез в дрожащем мареве. Невольно я последовал за ним к проходу. Вглядываясь в это место, казалось, что улица и здания просто нарисованы на стене, но миг спустя я увидел людей, бредущих по улице по своим делам, дым, валивший из труб зданий, являвшихся, судя по всему, заводами. Улыбка положила мне руку на плечо.

 – Ян, если хочешь, на обратном пути мы немного нарушим правила и выйдем под купол, но сейчас нам нужно к месту назначения. Мы должны направиться в цех по утилизации расходных материалов. Там все автоматизировано, но предыдущие смотрители, переборщив со стимуляторами, разгромили всю автоматику. На ее починку уйдет не меньше недели. В это время мы должны будем утилизировать… расходные материалы, их там скопилось очень много.

Я посмотрел на тазик, под ним уже загорелись зелёные стрелочки.

Улыбнувшись, направился к тазику, задавая мучивший вопрос:

 – Улыбка, а где ты научилась письменности второго порядка? 

–  Это длинная история, у нас будет достаточно времени на следующей неделе, чтобы я рассказала тебе об этом, – уклончиво ответила она, усаживаясь в странное средство передвижения.

– Извини, но ты, наверно, еще не понял, что именно мы будем утилизировать? – спросила, задумчиво разглядывая коленки, обхваченные руками

– Нет, – честно сознался.

– Чья кровь на твоей одежде? – спросила Улыбка, разглядывая бурые пятна на моем комбинезоне.

– Да так, одного бедолаги, – начал было я и запнулся.

Внимательно посмотрел ей в глаза. Она кивнула. 

И чуть слышно добавила:

– Расходный материал. 

Тазик заскрипел и тронулся с места, унося в черную утробу туннеля две единицы расходного материала за инвентарными номерами 3005-01010 и 3000-06969. Расходные материалы предпочли ехать молча.

Первые два дня казались бесконечными. Они формировали новое восприятие мира внутри моей маленькой черепной коробки. Ад. Оказалось, что в него можно попасть еще при жизни. Мы в него попали. Нет, нас не терзали и не мучили, но назвать этот цех по утилизации трупов никак, кроме как филиалом Ада, я не мог. Наше транспортное средство везло нас в это место примерно семь-восемь часов. Когда мы прибыли, то первое, что ощущалось, был запах! Этот ни с чем не сравнимый запах! Он сводил с ума! Тлетворность, разложение, гниение органики – все в нем! Первой опорожнила свой желудок Улыбка, как же далеко от ее имени тогда было выражение ее прекрасного лица. Спустя минуту ее примеру последовал и я.

Мы находимся здесь уже примерно четыре месяца. Автоматизированный некогда процесс уничтожения трупов теперь был невозможен. Это было связано с тем, что предыдущие работнички цеха, по всей видимости, совсем тронувшись умом, разгромили все автоматические тележки, переезжающие от пункта сбора до ближайших доменных печей, как только датчик веса срабатывал, подтверждая наполненность. Все это было сломано. Итак, вот что мы имеем на данный момент: огромное помещение размером, не знаю даже с чем сравнивать, но зал, в котором мы собирались каждое утро, был меньше, наверное, раз в десять. Помещение поделено перегородками на шесть отсеков, связанных между собой огромными арками без дверей. В этих отсеках находится по огромной доменной печи и по опоясывающему в два круга отсек конвейеру. Также в них располагались по девять прозрачных труб, метра три в диаметре, каждая из которых скрывается концами в потолке. Именно по этим трубам приходят отходы на конвейеры. Те должны перетаскивать тела в автотележки и отправлять их в печи для утилизации. И, наверное, так это и было, пока наши предшественники, не знаю уж каким образом, не вывели всю эту долбаную систему из строя. 

В одном из отсеков находится строение из бетонных плит – нечто вроде дома. Внутри есть одна жилая комната, кухня, душевая, отхожее место и внушительный склад. На складе огромное количество однотипной одежды, бытового инвентаря и море медикаментов. Последние действительно поражают не только объемом, но и разнообразием. Здесь есть все, что может не то, что предотвратить какое-либо заражение человеческого организма любыми из известных инфекций и вирусов, но, наверное, даже позволит пить трупный яд вместо кофе без последствий для человека. Конечно, если найдутся желающие.

Хуже всего было в первые дни. Перво-наперво требовалось сжечь накопившиеся отходы. Весь день мы грузили человеческие останки на тележки и, толкая их вручную, жгли, жгли, жгли. Казалось, что их не становится меньше. К вечеру первого дня мы добрались до домика и заснули, буквально только приняв горизонтальное положение. Разбудил нас на следующий день повторяющийся сигнал. Испуганные и непонимающие, что происходит, мы шли на этот звук, источник которого явно находился в туннеле. Подойдя к нему, мы увидели прибывший тазик, наполненный продуктами и большими флягами с водой. В дальнейшем это повторялось каждые три дня. Забирая первый раз продукты из транспорта, мы поняли, что изолированы. Здесь была та же картина, что и с искаженным воздухом в том тамбуре, где мы встречались с гражданином категории "А". Прямо в том месте, где начинался туннель, воздух искажался и рябил подобно воде в стакане, если на нее подуть. Каждый раз, когда мы пытались пройти сквозь него, он неизменно обжигал нас и отбрасывал обратно. Сквозь эту преграду мог проехать только транспорт, поставляющий провизию. Один раз я попытался проехать в туннель, забившись на дно тазика, мне повезло, что я успел выскочить до того, как мое тело смяло в кашицу о непробиваемую прозрачную преграду. К счастью, отделался я лишь ожогом и синяками.

К концу второго дня Улыбка в первый раз попыталась свести счеты с жизнью, а я в первый раз убедился в том, что у нас имеются медикаменты на все случаи жизни. Через неделю мысли о суициде плотно поселились и в моей голове. Боюсь, что никакие медикаменты Страны не сумели бы спасти меня, кинься я в печь, а именно это я и собирался сделать. Но Улыбка поняла мои намерения и как-то, главным образом давя на то, что я окончу жалкое существование сразу двух людей, отговорила меня от этого. В дальнейшем такие мысли меня больше не посещали. Я осознал, что это не изменит ничего, просто Страна пришлет новых уборщиков отходов. И первое, что они сделают, сожгут старых. После этого случая наши отношения с Улыбкой перешли на совсем другой уровень. В ту ночь мы впервые спали вместе. Именно вместе, а не просто под одной крышей.

Уничтожив все скопившиеся отходы, я начал отслеживать интенсивность и время появления новых. Как выяснилось, материал для сжигания приходит по трубам в строго определенное время, что позволило в дальнейшем координировать действия для более эффективного их сжигания. Сам процесс сжигания чужих останков становился все более и более привычным занятием, страшно сказать – становился работой. Ежедневной работой, которую кто-то должен делать. А так как заниматься, кроме меня и Улыбки, этим здесь было некому, то приходилось именно нам. Оказалось, что у Улыбки был свой блокнот! Тоже из какого-то редкого материала, как мой. Она каждый день что-то там записывала, используя письменность второго порядка, так, кстати, и не сказав мне, где этому научилась. Зато вид моего блокнота поверг её в шок. Она очень долго смотрела на меня странным взглядом, задавала странные вопросы про родителей, что-то говорила на каком-то непонятном языке, и лишь убедившись, что я ничего не понял из того, что она сказала – успокоилась. И я был этому рад, ведь единственное, что у меня было на данный момент – это мой блокнот и Улыбка. Я готов был сделать ради нее все, что было в моих силах. С каждым днем она все больше и больше уделяла времени своему блокноту. В итоге оказалось, что у нее он не один, не два, а целых пять! Мне стыдно, но я даже залез в них пару раз, когда она занималась приготовлением еды, но так и не смог разобрать ни слова. Когда спросил ее, что она пишет, Улыбка ответила, что это просто дневники и когда-нибудь она мне все прочитает. Кончилось тем, что она занималась приготовлением еды и своими дневниками, я же сжигал ежедневные отходы, уничтожая непонятно откуда взявшихся на нашу голову маленьких зверьков, неимоверно быстро плодящихся и очень охочих до человечны. Неважно, живой или мертвой. 

Размышлял я при этом о том, что человек – существо, которое может приспособиться практически ко всему. Наверное, я даже в какой-то мере был счастлив в это время. Так все было до сегодняшнего дня. Точнее, до утра.

Меня разбудил сигнал. Монотонный повторяющийся сигнал. Это приехал транспорт с провизией. Я встаю и быстро одеваюсь. Странно, Улыбки уже нет в кровати, наверное, ушла в душ. Проходя мимо душевой, заглянул внутрь – ее здесь не было, судя по сухому полу и таким же полотенцам. Ее вообще нет в домике. Тишина, настоящая тишина. Прекратившийся сигнал транспорта. Он прекращается только тогда, когда продукты уже разгружены. Все объяснимо. Улыбка встала пораньше и решила сегодня сходить к транспорту сама. Какая же она все-таки у меня умница. Впопыхах надеваю одежду и спешу покинуть домик, думая о том, что ей одной будет тяжело везти тележку, нагруженную продуктами. Бегу к сектору, в котором расположен туннель, но эхо голосов останавливает меня у самого входа. Осторожно зайдя в арку, я вижу Улыбку, которая с жаром что-то доказывает приснопамятному коротышке, выдавшему нам билет в один конец. Она энергично размахивает своими блокнотами, иногда крича на незнакомцев.  Коротышка в этот раз с подмогой: с ним еще двое, не сильно от него отличающиеся личности, разве что повыше и без веснушек. 

"А Улыбка-то какова!  – восхищенно думаю я. – Гражданам категории "А" высказывает все в лицо и не боится!!!" 

 Я уже собирался окликнуть их, как неожиданно осознал, что они все говорят на том непонятном языке, на котором пыталась заговорить со мной Улыбка, когда увидела мой блокнот. 

Вот она уже не кричит, просто смотрит на маленького очкарика. Тот в свою очередь советуется о чем-то с другими гостями и, подойдя к ней, ласково гладит по голове. "Вот это он сейчас зря", - думаю я, мысленно представляя, как она ломает ему нос. 

Но девушка улыбается все шире и шире – я никогда не видел ее такой радостной. Она что-то кричит, прыгает на месте, сжимая кулачки, обнимает то очкарика, то его компаньонов. Очкарик же деловито разрешает себя обнимать и целовать в обвисшую щеку.  Я не понимаю, что происходит и, не торопясь, вхожу в поле их видимости. Один из компаньонов очкарика указывает на меня пальцем. Улыбка машет мне рукой, прыгая от какой-то неизвестной мне радости. Видя ее такой счастливой, я тоже улыбаюсь и машу ей в ответ, направляясь к ним. Видя мое приближение, все четверо загружаются в транспорт, смеются, машут мне руками. Улыбка посылает мне воздушный поцелуй, и транспорт, благополучно пройдя сквозь невидимую преграду, увозит их в темноту туннеля, поглощая вместе с ними обрывки фраз на непонятном языке, смех и последнее, что у меня оставалось – Улыбку.

Я продолжаю улыбаясь идти в том же направлении, в каком и шел. Иду и иду, пока не упираюсь в невидимую преграду. Она незамедлительно обжигает меня.  Бьюсь о нее. Снова и снова тело ударяется о воздух, обжигающий столь несовершенную и уязвимую плоть. Первые звуки слетают с губ одновременно с осознанием того, что происходит.

 Я один! 

Я совершенно один на этой фабрике трупов! На этом кладбище надежд, где после того, как у тебя ничего не осталось, каким-то образом забирают еще что-то! Что-то большее, чем жизнь. Ее смысл! Нечленораздельное подвывание и скулеж рвутся из гортани. Ногти, вспыхивая и дымясь, царапают преграду. Волдыри от ожогов покрывают тело, столь безудержно рвущееся сквозь пылающие невидимым огнем двери Ада. Но боль тела ничто по сравнению с той болью, которая сейчас сжигает остатки души. Маленькие плотоядные хищники с любопытством собираются в стайку недалеко от меня. Они чуют, что хищник, истребляющий их, сегодня станет добычей. Они торжествуют. Я понимаю, что скоро мое тело сгорит в борьбе с барьером, но продолжаю уже совершенно бессознательно разрывать его. Секунда за секундой. Миллиметр за миллиметром. До тех пор, пока не стану пеплом. Четыре месяца назад этот жестокий мир подарил мне безысходность, в которой я нашел упоение любовью к единственному дорогому живому существу, какое только могло быть у меня в этом мерзком мире. Я нашел смысл существования, объяснение того, для чего я должен жить. Этим смыслом была Улыбка. В бреду мне кажется, что я вижу себя на расстоянии: обмякшее, изуродованное и дымящееся тело, обессилено упавшее рядом с барьером. Мое мертвое тело. И стайку маленьких хищников, кинувшихся на столь долгожданную добычу.

Боль. 

Кажется, болит каждый сантиметр тела. Я ничего не вижу. Наверное, ослеп. Хотя нет, что-то давит на глаза. Поднять руки. Хрип и стон вырываются из груди. Руки не шевелятся, они плотно обмотаны чем-то мягким. Но кто-то посторонний снимает неизвестную вещь с глаз. Очень осторожно, боясь, что не смогу этого сделать, поднимаю веки. Я вижу склонившуюся надо мной Улыбку. Я на больничной койке в до безобразия чистом помещении. Оно стерильно и свежо.

– Добро пожаловать в наш мир обратно, – произносит она и смеётся.

Язык не поддается, но я не могу ждать:

 – Чм-том-то м-там у-ут-транс?

– Тише-тише, тебе еще нельзя говорить, – перебивает Улыбка.  – Понимаешь, – начинает она, – я сдавала свою дипломную работу по альтернативной истории. Твой мир, как и все его обитатели, как и ты, – она запнулась. – Конечно, как выяснилось, как раз не как ты, насчет твоего происхождения маги Творцы трактаты уже пишут и излагают гипотезы. Так вот, весь привычный тебе мир, это одна из версий развития нашего, Изначального, мира. Конкретно модель, в которой совсем нет магии. В нашей академии тысячи подобных моделей. Смоделировав такой мир, мы можем его посещать, изучать. Но нам категорически запрещено вступать в близкие контакты с обитателями этих миров, так что то, чем мы с тобой занимались в домике, должно остаться нашей маленькой тайной. Если ты, конечно, не хочешь испортить мне диплом, – и она лукаво подмигнула.

– Обитатели созданного мира не могут попасть в наш. Именно поэтому мы были невероятно удивлены и шокированы, когда после возвращения вслед за нами каким-то образом последовал ты. Помнишь профессора Готраума, о, извини, ты же не знаешь его по имени, ну, того дядьку, который выдал нам бумажку с заданием, помнишь? Кстати, на бумажке было задание моей дипломной работы. Ну, неважно. Так вот, он считает, что твоя способность преодолеть барьер обуславливается таким фактором, как принадлежность к нашему миру. То есть твой отец, скорее всего, так же, как и я, не соблюдал правила, предписанные для преддипломной практической работы, а твоя матушка от него благополучно забеременела. Соответственно, у тебя была врожденная способность к переходу из альтернативного мира в реальный, хотя, конечно, и слабая.

Я не знал, что сказать, я не понимал того, о чем она мне рассказывала. И непонятно откуда у меня в голове возник неожиданный вопрос.

– П-п-тнад-цать, – проговорил я.

– Что? Извини, я не понимаю, о чем ты. Пятнадцать?

 – Тог-да п-п-пад-ат-ты-й пун-к-кт бу-м-мма-к-ка?

– А-а-а, – протянула она и улыбнулась, – ты хочешь знать, что означал мой вопрос к Готрауму относительно пункта 15 и АИ-5100?

Я кивнул.

Она рассмеялась. Так же звонко и задорно, как и в тот момент, когда, наконец, поняла, что сдала дипломную работу и оставляла меня подыхать одного в самом большом крематории в мире в компании зверьков-трупоедов.

– Он хотел взятку за дипломную по альтернативной истории. И тогда бы мне не пришлось целых четыре месяца нюхать… – она запнулась. – Извини, я все не привыкну, что для тебя родные оба мира. Ну ладно, я забегу позже, выздоравливай.

Улыбка нагнулась ко мне, поцеловала мою обгоревшую щеку и убежала из палаты. Я лежал с закрытыми глазами. Слезы катились, обжигая щеки. Я не хотел, чтобы она когда-либо возвращалась ко мне. С сегодняшнего дня улыбка умерла на моем лице навсегда. Она, она хуже любого гражданина категории "А" из моего мира. Теми хотя бы становятся по промыслу Божьему, а она... Может изменить целый мир. Мой мир. Все эти трупы, эта война с Врагом – все это создано ими искусственно. Миллионы жизней брошены по ветру ради чужого самовыражения. Миллионы судеб с печальным концом, наполненные чувством безысходности.

 Маги, Боги – как бы они себя ни называли, они просто монстры. Я пока не знаю, что буду делать в этом мире. Не знаю, смогу ли вернуться обратно в свой родной альтернативный мир. Но знаю, что я подправлю при помощи их моделирования сразу же, как только смогу добраться до этой штуковины. И пусть меня кто-нибудь попробует остановить в тот момент, когда я покажу обитателям моего мира солнце. Такое же иллюзорное, как и весь наш жалкий мирок. 

Настоящее иллюзорное солнце!