Император Драконов. Его случайная истинная

Эмилия

Голоса. Они врезаются в сознание острыми осколками, прежде чем приходит понимание, что это не сон. Раньше, чем я вспоминаю, кто я.

— Роберт! Мой драгоценный жених! О, боги, что же теперь будет?!

Плач. Истеричный, пронзительный, женский. От него сводит зубы. В ушах начинает звенеть, а голова раскалывается на тысячи осколков, которые вонзаются в меня один острее другого.

Я открываю глаза.

Надо мной не знакомый потолок палатки, с конденсатом на синтетике, а высокие своды из темного, грубо обработанного камня. Я моргаю, но видение не тает. Оно становится только реальнее. Пахнет не сосной и снегом, а воском, сыростью и чем-то горьковатым.

Полынь, что ли? Нет, больше похоже на зверобой. Да. Именно он.

И где это я? Последнее, что помню… Лагерь в горах. Мы хотели успеть вернуться до Нового года. Собирали свои вещи. Потом Лера куда-то вышла. Крик. Ее. Или мой.

Помню, как её рука выскальзывает из моей перчатки. Как срывается нога с обрыва. Мой крик, заглушаемый воем ветра. И белый-белый снег, затягивающий все вокруг.

— Отравительница!

Этот визгливый крик как пощечина. Он отзывается физической болью в висках. Я пытаюсь подняться, но что-то тяжелое и неумолимое давит на плечо, пригвождая к каменному полу. Холод камня просачивается сквозь тонкую ткань платья. 

Платья?

Поворачиваю голову, и мысли замирают.

На моем плече стоит чья-то нога в причудливом сапоге из темной кожи, с серебряной пряжкой. Я никогда не видела ничего подобного в жизни. В книгах да. Читала. Разглядывала картинки, но чтобы в жизни…

Это сюрреалистично. Смешно и страшно одновременно. Что за декорации? Где съемочная группа?

— Эмилия, — мужской голос где-то надо мной звучит так, будто режет лед. — Как ты объяснишь содеянное? Посмотри вокруг. Эти люди доверяли тебе. Роберт… Он был готов лично испытать твое целительное зелье. Ты же клялась, что все проверила!

Эмилия? Зелье? В голове густой туман. Я не понимаю ни слова.

— Немедленно убери ногу с моей дочери! Разве ты не видишь, что она не сопротивляется!

Новый голос. Не сверху, а слева. Он негромкий, но в нем такая плотная, неоспоримая власть, что мое тело сжимается в комок само по себе. Или это от его шагов? Тяжелых, мерных, от которых мелкая крошка на полу подскакивает в такт.

Давление на плечо исчезает. Я вижу, как сапог отступает.

— Эмилия, встань.

Это приказ. Мое тело, будто не мое, повинуется. Я поднимаюсь, пошатываясь от странного напряжения в ногах. Голова кружится, в ушах звон. Передо мной стоит мужчина в темно-синем камзоле, расшитом серебряной нитью. Его лицо выражает благородство и ярость. Но в глубине глаз, таких же серых и холодных, как этот камень, живет что-то иное. Разочарование?

Отец, — шепчет какой-то смутный, чужой инстинкт.

— Я…, — мой собственный голос звучит хрипло, неузнаваемо. 

Я поднимаю руку, жестом прося остановиться, и словно впервые вижу собственную руку. Узкое запястье, длинные пальцы, аккуратные острые ногти, знакомые царапины… и незнакомое грубое платье с темными пятнами похожими то ли на кровь, то ли на высохшую краску. У меня сжимается желудок.

— Эмилия! Хватит лицедейства! — снова этот истеричный женский крик. Я смотрю на нее. Девушка с темными волосами и глазами цвета ядовитого мха. Она вцепилась в рукав молодого человека. — Посмотри на Роберта! Ты искалечила его! Как он теперь будет жить? Как я буду жить с ним? Надо мной весь свет будет смеяться! А его честь? Ты хоть понимаешь, что теперь будет?

Понимаю? Смешно. Да я вообще ничего здесь не понимаю. Не то что какого-то Роберта. Я себя то не понимаю. Или…

Нет. Не может быть. Я же не могла умереть в своем мире и оказаться здесь? Или могла?

Еще раз смотрю на мужчину в камзоле. Точнее, на… отца. Он резким жестом указывает на того самого Роберта.

Я смотрю. Вполне обычный молодой человек, но в довольно странном одеянии. На вид ему не больше тридцати пяти лет. Красивый. Скулы острые. Подтянутый. Выглядит вполне себе прилично. Правда, бледный, как полотно. 

Но он не кричит, не рвет на себе волосы. Он просто стоит, сжимая здоровой рукой другую. Ту, что безжизненно повисла плетью вдоль его тела. Его взгляд прикован к полу, но я вижу не гнев, а бесконечную, всепоглощающую усталость и стыд. От этого зрелища по моей спине пробегает холодный пот.

Это сделала я? Но как? Не могла же я на него порчу навести, чтоб аж вот так.

— А если бы это зелье пошло в народ? — голос отца гремит, заполняя весь зал. — Ты хоть представляешь масштабы бедствия? Ты хотела устроить мор? Ты специально это сделала?

— Отец, довольно! — девушка, устроившая истерику, почти визжит. Она… Моя сестра. Эти воспоминания всплывают из тумана сами по себе. Моргана. — Она искалечила моего жениха! Испортила мое будущее! Она сделала это нарочно! Я же говорила! Я же просила тебя! Пусть сначала он испробует мое зелье! Оно было проверено! Но нет, все решили послушать нашу гениальную Эмилию!

Я чувствую, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Ноги подкашиваются. Это не сон. Камень под босыми ступнями ледяной и реальный. Боль в мышцах настоящая. И этот спектакль ненависти... он происходит наяву.

— Я… не понимаю, — выдавливаю я, и в голосе слышится паника, которую я уже не могу скрыть.

— Врет! Она все прекрасно понимает! — Моргана не дает мне и рта раскрыть. Ее пальцы впиваются в рукав Роберта так, что белеют костяшки. — Она мне завидовала! Завидовала, что именно я выйду за него замуж! Что такой человек из знати выбрал меня, а не ее! Она всегда хотела быть лучшей во всем! И вот ее месть!

— Месть? — срывается у меня. Голос крепчает, в нем просыпается ярость от этой беспомощности.

— Месть! Потому что ты всегда мечтала занять мое место! — ее глаза горят чистым, незамутненным триумфом. — За то, что отец хвалил тебя за твои коренья и травы!

— Это неправда! — вырывается у меня. — Она подменила склянки! Я видела, как она возилась у моего стола! —это говорю не я, а словно кто-то другой. Эмилия? Та, в чье тело я попала?

— Это ложь! — она почти кричит, и эхо разносится под сводами потолка.

В висках стучит. Подмена. Формула. Паралич. Мой разум, тот самый, что знает о химических формулах и стерилизации, лихорадочно пытается найти зацепку.

— Моя формула была точной!

— Твоя формула была убийственной! Чуть выше дозировка и Роберта могло бы не стать! Он… он…, — она наигранно смахивает слезу со своей щеки. — Он мог бы никогда не очнуться, — парирует она, не моргнув глазом. — Ты же сама писала в своих записях, что корень чертополоха в такой концентрации парализует! Ты хотела, чтобы он навсегда замолчал!

Эти слова как удар под дых. Корень чертополоха? У меня нет никаких записей. Но у Эмилии, судя по всему, были. И кто-то их очень внимательно изучил.

— Я не… мне нужно посмотреть…, — я пытаюсь говорить рационально, но голос предательски дрожит.

— Что ты можешь посмотреть? Свои грязные записки? — перебивает Моргана. — Отец, она только тянет время!

Я смотрю на отца. Ищу в его взгляде хоть каплю сомнения, щель, куда можно просунуть свою правду. Но его лицо словно закрытая книга. Та самая боль в его глазах теперь похоронена под слоем вечной мерзлоты. Он отгородился. От меня. Окончательно.

— Довольно.

Одно слово. Тише, чем предыдущие, но от него замирает воздух в зале. В нем смертельная усталость и приговор. Мой приговор.

— Все улики говорят против тебя, Эмилия. Твое зелье. Твоя рецептура. Результат, — он бросает короткий взгляд на Роберта, и в его голосе впервые слышится надлом. — Ты использовала мое доверие и доверие этого человека. И ты сломала ему жизнь.

— Позвольте мне…, — я задыхаюсь, умоляюще протягивая к нему руку. Руку “отравительницы”.

— Решено!

Этот возглас срезает все, как топором. Звук окончательный, железный. В зале воцаряется такая тишина, что слышно, как трещит факел в железном держателе.

Он медленно поднимает голову и смотрит прямо на меня. Его голос, низкий и абсолютно бесстрастный, разносится под сводами:

— За причинение тяжких увечий Роберту из рода Карлианов, будущему зятю королевства…, — он делает едва заметную паузу, его взгляд скользит мимо меня, в стену. — Изгнать мою старшую дочь, Эмилию, за перевал. В Горы Смерти. Без оружия. Без провизии. Да свершится воля богов.

Эмилия

Тишина. Такая густая, что в ней тонет даже эхо собственных слов. Но через секунду ее разрывает.

На лицах присутствующих замирает не просто шок. Это чистый, немой ужас. Как будто я только что призвала черную магию или объявила о конце света. Я смотрю на них и ничего не понимаю. Это же просто горы.

Суровые? Да.

Опасные? Безусловно. Но это же просто горы. Разве нет?

Откуда такая паника?

Бросаю взгляд на Роберта. Он не смотрит на меня. Его взгляд пуст, он продолжает сжимать здоровой рукой свою больную, и в этом жесте столько безнадежности, что меня прошибает.

В голове вспыхивает картинка, яркая, как вспышка. Не моя память. Ее.

Я… точнее она. Она стоит перед ним в комнате, очень похожей на лабораторию. Только вместо привычных мне колбочек, аппаратов, оборудования, здесь повсюду ступки, склянки, какие-то эликсиры, разлитые по колбам, и все вокруг заставлено склянками. В моей руке небольшой прозрачный флакон, внутри которого переливается жидкость цвета утреннего неба.

— Это не просто поможет остановить болезнь. Это… избавит нас от нее навсегда. Как чернильное пятно. Организм забудет, как болеть ею.

Роберт берет флакон. Его пальцы осторожно касаются моих… точнее ее пальцев. В его глазах не только надежда. Там что-то теплое, глубокое, от чего у нее внутри все переворачивается. Доверие? Она верит ему?

— Это зелье спасет всех, и я это докажу, когда отец позволит мне продемонстрировать его.

— Я буду тем, кто испробует его на себе, — он говорит тихо, чтобы не слышали другие. — Из твоих рук даже яд стал бы благословением.

Его шепот все еще стоит у меня в ушах. Он звенит на фоне этой кошмарной реальности. Он верил ей. А она… она отравила его? Не может быть.

— Запереть ее! — пронзает воздух крик Морганы. Она бросается вперед, словно хочет своими руками схватить меня, но останавливается в двух шагах. Ее голос становится все более истеричным, но когда ее глаза встречаются с моими, я вижу в них не гнев. Я вижу торжество. Чистое, леденящее торжество.

Меня оклеветали, — врывается в сознание одна единственная мысль.

Точнее, не меня. Ту, в чье тело я попала. И кажется, Горы, о которых они говорят… они не так просты.

Отец, бледный, как смерть, делает резкий взмах рукой.

— Завтра на рассвете она будет отправлена в Горы. Решение принято.

По залу ползут перешептывания, полные того же ужаса, что и на их лицах.

— Боги… Горы… Там же сам Император-Драконов…

— Никто еще не возвращался… Никто!

— Туда отправляют только прокаженных и самых отъявленных предателей… На верную погибель.

— Это даже не изгнание… Это медленная смерть…

Я слушаю и ничего не понимаю. Император Драконов? Что за сказки? Я смотрю на их перекошенные страхом лица и чувствую только леденящую растерянность. Что я сделала? Вернее… что ОНА сделала такого, что для нее уготована участь хуже казни?

В углу, у тяжелой портьеры, стоит женщина в простом сером переднике. Она похожа на служанку. Она закрыла лицо руками, и ее плечи беззвучно сотрясаются. Тихие, подавленные рыдания. Кажется, она единственная здесь, кому не все равно на мою участь. Единственная капля человеческого тепла в этом ледяном зале.

— Роберт! О, милый, бедный Роберт, как же так?! — Моргана снова бросается в истерику, обвиваясь вокруг него, как плющ. Но ее голос режет слух фальшью. Она выглядит ужасно наигранно, и по тому, как мышцы на лице Роберта напряглись, он тоже это чувствует.

— Отец, — снова пытаюсь я, и мой голос звучит хрипло и чуждо. — Позвольте…

Он даже не смотрит в мою сторону. Его взгляд прикован к невидимой точке за моей спиной. На его лице читается только непреклонность и… усталость. Бесконечная усталость.

— Меня подхватывают под руки двое стражников. Их пальцы, закованные в кожу и сталь, впиваются в мои плечи так, что я вскрикиваю от боли.

И вдруг, отчаянная, слепая ярость, пришедшая невесть откуда, вырывается наружу. Я резко дергаюсь изо всех сил, не ожидая от себя такой силы. Стражи на мгновение теряют хватку. Я падаю на колени, и мой взгляд падает на пол. Рядом с ногой одного из стражников лежит маленький прозрачный флакон. Тот самый, который я показывала Роберту. Он при всех выпил из него мое зелье?

Я хватаю его. Подношу к носу. Вдох.

Нет.

Это не запах ее лекарства. Не тот чистый, травяной, сложный аромат, который всплывает в обрывках памяти. Здесь резкая, едкая химическая горечь. Что-то чужеродное, добавленное. Умышленно испорченное.

— Эмилия, прекрати! — гремит отец. — Мое решение окончательное! За причинение вреда…

— Это не мое зелье! — кричу я, вскакивая на ноги и сжимая флакон так, что стекло вот-вот лопнет. Внутри меня кипит чужое отчаяние и моя собственная ярость. Я нюхаю его еще раз, уже не сомневаясь. — Это не мое лекарство! Его подменили!

Я смотрю прямо на сестру, которая внезапно перестала рыдать. Ее лицо застыло в маске самой невинности, но в глазах тот самый холодный, расчетливый триумф.

— Меня подставили! Оклеветали! — мой голос гремит под сводами, полный силы, которой у меня не должно быть. — И я докажу это. Даже если для этого придется идти в эти ваши Горы.

На мгновение в зале воцаряется тишина. Даже Моргана онемела. Отец смотрит на меня, и в его каменном взгляде, кажется, на миг мелькает что-то… сложное. Что-то похожее на боль. Но лишь на миг.

— В этом нет необходимости, — говорит он глухо, обрывая меня. — Ты уже показала всем, чего стоят твои труды. И пока они только калечат. А за это надо платить, Эмилия. И твоя расплата будет суровой.

Представляю вам нашу Эмилию)

А вот и наш Ипеатор Драконов.
Совсем скоро мы с ним познакомимся поближе))

Эмилия

Я стою, сжимая в ладони тот злополучный флакон. Холодное стекло жжет кожу. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Смесь чужого отчаяния и моей собственной, яростной решимости и желания не сдаваться. Я не та, кем они меня считают. И сейчас я должна это доказать. Если не для себя, то для той, чье место заняла.

— Я не виновна, — говорю я, и голос звучит четче, чем я ожидала.

Он не дрожит. В нем слышится та самая внутренняя сталь, которая всегда помогала мне в горах, когда нужно было сделать еще один шаг, уже не веря в свои силы. Но внутри все хрупкое, уязвимое. Я чувствую, как эта девушка, Эмилия, хочет сжаться и плакать от несправедливости, но я не она.

— Это не мое зелье. Кто-то подменил его. Я могу это доказать.

Отец смотрит на меня. В его глазах нет прежней ледяной решимости. Там сейчас что-то другое. Тяжелое, усталое раздражение. Как будто я непослушный ребенок, который снова затеял скандал.

— Доказать? — его голос глухой, без эмоций. — Ты уже все доказала результатом, Эмилия.

— Принесите мою тетрадь! — выпаливаю я, почти не думая. Слова вырываются сами, подсказанные чужим инстинктом. — Синюю, в кожаном переплете. Она в моих покоях. Все мои формулы, все расчеты дозировок там. Вы увидите! В рецепте, который я создала, нет корня чертополоха! Там его просто не могло быть! Роберт выпил не то лекарство.

Я сама в замешательстве от собственной уверенности. Я не видела эту тетрадь. Но я чувствую ее. Чувствую тяжесть в руках, шершавость кожи на обложке, запах чернил и засушенных листьев между страницами. Это ее память, прорывающаяся сквозь туман.

— Она врет! — тут же взвизгивает Моргана, бросаясь вперед. Ее прекрасное лицо искажено гневом, но в движениях нет истерики, только холодный, яростный расчет. — Она просто пытается выгородить себя! Она опозорила наш род, искалечила человека, а теперь ищет оправдания в своих пыльных книжках!

— Мои пыльные книжки уже спасали сотни жизней, когда нас настигали болезни, — вырывается у меня. Я смотрю прямо на нее, и на миг мне кажется, что я вижу не сестру, а соперницу на смертельной дуэли. — Твои же рецепты всегда требовали доработок, Моргана. Моих доработок. Доработок, над которыми именно я карпела днями и ночами, чтобы довести их до идеала. Помнишь эпидемию лихорадки? Твое зелье не помогало. Пришлось исправлять его. Мне. Хотя, тогда ты всем сказала, что это было сделано тобой! Ты лгала. Ты присваивала себе мои заслуги. Всегда!

Я не знаю, откуда берутся эти слова. Они текут, как будто кто-то другой говорит моими устами, вытаскивая наружу старые, горькие обиды.

Моргана бледнеет, но ее глаза загораются еще ярче.

— И что? Это не дает тебе право мнить себя лучше всех. Я лишь попросила тебя мне немного помочь! Думаешь, только ты можешь создавать лекарства? Я работала! Я создала идеальное средство! А ты… ты из-за своей гордыни погубила Роберта! Не смогла смириться с тем, что у кого-то может получиться лучше! Я говорила о том, чтобы начать с моего зелья. Чтобы сперва испробовали его, но даже отец отказался в меня верить! И все из-за тебя!

— Хватит! — отец ударяет кулаком по ручке своего кресла. Звук, как выстрел, эхом отражается от каменных стен. Он выглядит измотанным до предела. — Одного случая с Робертом достаточно. Я не позволю устраивать здесь еще один эксперимент на живом человеке.

— Но, отец! — Моргана настаивает, и в ее голосе слышится не просто обида, а какая-то лихорадочная, хищная решимость. Она не отступит. Она хочет добить. — Ты сам сказал, что тот, кто найдет настоящее лекарство от этой болезни, заслужит особое доверие! Ты обещал наградить этого человека властью! Разве справедливо, что ее ошибка перечеркивает мой успех? Приведи больного! Дай мне доказать! Я же твоя дочь! Твоя кровь, а ты ставишь Эмилию на ступень выше меня!

Отец смотрит то на нее, с горящими от нетерпения глазами, то на меня, с трясущимися руками и флаконом в кулаке. В его взгляде читается мучительная борьба. Он устал от этого спора. Устал от нас. И в этой усталости рождается слабость.

— Привести больного из карантинного барака, — наконец, глухо говорит он одному из стражей. — Того, что на грани.

Наступает тягостное ожидание. Моргана стоит, выпрямившись, как победительница. Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле. Что она задумала?

К нам приводят мужчину. Его поддерживают под руки двое слуг. Он выглядит ужасно. Кожа серо-зеленая, в липком поту, глаза запавшие и полые. Он хрипит на каждом вдохе. И снова удар в память.

Он стоит передо мной. Перед Эмилией. Еще держась на ногах.

— Вы обещали, госпожа, что я увижу, как мои дети вырастут, — его глаза полны слепой, безграничной веры.

— Я найду способ, — говорю я, и в груди сжимается железный обруч ответственности.

Моргана достает из складок платья бутылек. Такой же прозрачный, как мой, но жидкость в нем чуть темнее, с янтарным отливом. Она подходит к больному.

— Отец, ты сам сказал, — ее голос звенит металлической ноткой, — что тот, кто сможет найти лекарство, получит право голоса. Надеюсь, ты сдержишь свое слово.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, Моргана вливает содержимое флакона в рот мужчине, сжимая его челюсти, так чтобы он не выплюнул. В его глазах мелькает дикий, животный испуг. Его взгляд на миг находит меня, словно ища спасения.

Все замирают.

Сначала ничего. Только его тяжелое, хриплое дыхание. Потом… дыхание меняется. Выравнивается. Свист и хрип исчезают. Цвет лица, этот мертвенный серо-зеленый цвет, отступает, сменяясь слабым, но здоровым румянцем. Он делает глубокий, чистый вдох и выдох. Первый, наверное, за много дней. На его лице появляется выражение невероятного, блаженного облегчения.

Зал ахает.

Моргана отступает, и на ее лице расцветает торжествующая сияющая улыбка.

— Видишь, отец? Я же говорила! Я справилась! Это моя победа! Это я сделала!

Отец смотрит на выздоравливающего на глазах мужчину, и в его глазах что-то меняется. Суровая складка у рта разглаживается. Взгляд, который он бросает на Моргану, полон нового, тяжелого уважения и… облегчения. У него есть решение. Есть тот, кто может спасти королевство. И это не я.

А мое тело действует на автомате. Еще до того, как я осознаю, что делаю, я делаю рывок, выхватываю из ее расслабленной руки пустой флакон и подношу к носу.

Вдох. Глубокий, насыщенный. Такой, чтобы почувствовать каждую нотку аромата, каждую деталь, даже самую крохотную.

И мир рушится.

— Это мое! — вырывается у меня крик, полный такого отчаяния и ярости, что я сама вздрагиваю. — Это я сделала это лекарство! Не то что выпил Роберт, а ЭТО!

Я тычу пальцем во флакон. Запах… он сложный, многослойный: корень солодки, цветы бузины, экстракт сосновой хвои… и та самая, едва уловимая нота, которую я добавила, чтобы “научить” иммунитет справляться с этим недугом. Это моя формула. Формула Эмилии.

— Хватит, Эмилия! — Моргана вырывает флакон обратно, ее лицо искажает презрительная злоба. — Ты всегда отнимала то, что принадлежало мне! Хоть здесь смирись с тем, что ты проиграла! Ошибаться — не преступление. Преступление — не признавать этого.

— Нет, нет, нет, — я качаю головой, шатаясь. В глазах темнеет. Я снова подношу к носу первый флакон с запахом корня чертополоха. Глубокий вдох. — Это ты… Моя формула здесь, в “твоем” лекарстве. А здесь… здесь использовали вытяжку из корня чертополоха, но обработанную иначе. Она приводит не к лечению, а к параличу нервов! Я не могла так ошибиться!

Мои руки трясутся так, что стеклянные флаконы звенят, ударяясь друг о друга.

— Смирись, сестренка, — Моргана говорит уже почти ласково, но в этой ласке холод. — Ты допустила ошибку. Страшную ошибку. И за нее нужно платить. Прими это с достоинством.

— Эмилия, твоя сестра права. Прекрати оправдываться! — отец встает, и его низкий и рычащий голос, наполняет зал. Вся его временная нерешительность исчезает. Передо мной снова стоит правитель, выносящий приговор. — Смирись. В этот раз ты не оправдала доверия. Не только моего, но и всего народа, который верил тебе. Который, рассчитывал на тебя. Прими наказание с честью, которой заслуживает наш род.

— ЭТО НЕ Я! Она меня оклеветала! Она украла мое лекарство!

Мой собственный крик оглушает меня. Голос срывается, дрожит. Мозг лихорадочно мечется, ищет лазейку, слова, факты, которые перевернут все. Но есть только это ужасное, всепоглощающее чувство несправедливости.

— Эмилия! — его голос разрывает тишину не криком, а тихим, страшным шепотом, от которого кровь стынет в жилах. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет больше ни гнева, ни разочарования. Только какая-то глубокая, древняя скорбь. — Посмотри на себя. На кого ты стала похожа. Думаешь, твоя мать гордилась бы тобой, увидев, как ты отказываешься принять реальность? Как ты пятнаешь ее память своим упрямством?

Воздух выбивает из легких. Моя мать. Я ее не помню. В моих воспоминаниях пустота. Но в груди Эмилии, в этой чужой, израненной душе, которую я теперь ношу, поднимается черная, всесокрушающая волна боли.

Это боль потери, боль от того, что ее имя использовали как оружие. Ее сердце рвется на части, и я чувствую, как по моим щекам катятся горячие, непрошеные слезы. Я стираю их тыльной стороной ладони, грубо, ожесточенно.

Из моих губ вырываются слова. Тихие, хриплые, полные чужой, накопленной годами горечи. Я не знаю, что они значат, но говорю их:

— Ты… ты вновь совершаешь одну и ту же ошибку, отец.

Лицо отца меняется мгновенно. Все кровь отливает от его кожи, оставляя мертвенную бледность. Его глаза расширяются в немом, абсолютном ужасе. Как будто он увидел призрака. Как будто я вонзила ему в сердце нож, о котором знали только они двое.

Он отшатывается, хватаясь за спинку кресла, чтобы не упасть. Его взгляд на миг становится совсем пустым, потерянным. Потом он медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямляется. Он больше не смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня.

— Уведите ее, — говорит он, и его голос звучит тихо, бесцветно, как пепел. — Сейчас же. Чтобы я… чтобы я ее больше не видел.

На этот раз руки стражей хватают меня по-настоящему, крепко, не оставляя надежды на сопротивление. Я не дергаюсь. Я просто смотрю на него, на этого сломленного, страшного в своем горе человека. И понимаю, что только что нащупала какую-то тайну. Самую страшную тайну этого дома.

Меня уводят. Но в кулаке, прижатом к груди, я все еще сжимаю тот первый, ядовитый флакон. Единственную улику. И новую, жгучую загадку.

Ошибка. Какую ошибку он совершил?

Эмилия

Дверь захлопывается за моей спиной с глухим, окончательным щелчком тяжелого засова. Звук, от которого сжимается все внутри. Я остаюсь одна.

Комната. Ее комната. Высокая, с узким окном, забранным кованой решеткой. Воздух пахнет пылью, воском и слабым, почти угасшим ароматом цветов. Такое ощущение, что здесь давно никто не живет, что очень странно.

Я делаю шаг, и ноги подкашиваются. Прислоняюсь к холодной каменной стене, скольжу по ней вниз, пока не оказываюсь сидящей на полу. Колени подтянуты к подбородку. Так сижу, не двигаясь, пытаясь просто дышать. Дышать сквозь ком в горле, сквозь чужой ужас и свою собственную, леденящую растерянность.

Что делать? Как вернуться? — вертится в голове навязчивая и бессмысленная мысль. 

Последнее, что помню по-настоящему — это ледяной ветер, крик Леры и… и белый-белый свет, поглотивший все. Смерть? Неужели сошла лавина? Из-за нее мы упали в пропасть? Или это все плод моего воображения от пережитого ужаса?

Может, тут сработает тот же принцип? Может, чтобы меня выбросило обратно в мой мир, нужно снова оказаться на грани? Сделать что-то смертельно опасное? Мысль о Горах Смерти, которые ждут меня завтра, уже не кажется чем-то абсурдным и опасным. Она кажется билетом домой.

Но что, если там, в горах, где мы остановились, уже никого нет? Что если лавина накрыла всех, и возвращаться… некуда? Что если мое тело лежит там под тоннами снега и льда, и это… это навсегда?

От этой мысли становится физически плохо. В горле встает тошнотворный ком. Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать картинки, но они лезут сами. Лицо Леры, искаженное ужасом, белый хаос, холод, пронизывающий до костей…

Чтобы отвлечься, я поднимаюсь и начинаю медленно осматриваться. Полки, заставленные склянками и сушеными травами. Стол, заваленный свитками пергамента и странными инструментами. То ли хирургическими, то ли алхимическими. И в углу большое, в потускневшей серебряной раме, зеркало.

Подхожу к нему, почти не дыша. И вижу ее.

Это совсем не я.

В отражении девушка лет двадцати, может, чуть больше. Бледная, слишком бледная кожа, будто она редко видела солнце. Светлые, почти белые волосы, заплетенные в тяжелую, но уже растрепанную косу, спадающую на плечо. Высокие скулы, тонкий нос, губы, сжатые в узкую, упрямую линию. И глаза… Большие, голубые глаза, цвета утреннего неба. Сейчас в них читается моя паника, мое смятение. Но в их глубине, в форме разреза, в темных кругах под ними, читается что-то другое. Усталая мудрость. Грусть. Одиночество.

Я подношу руку к зеркалу, касаюсь холодного стекла там, где должно быть мое лицо.

— Кто ты? — шепчу я беззвучно. — И куда ты делась? Почему я оказалась на твоем месте?

Меня отвлекает тихий, почти призрачный стук в дверь. Не громкий и настойчивый, а осторожный, словно кто-то за дверью боится, что его услышат. Потом щелчок замка, скрип петли.

Ко мне в комнату входит та самая женщина. Та, что плакала в углу зала. В ее руках деревянный поднос. На нем миска с чем-то парящим, кусок хлеба и кружка.

— Покушай, милое дитя, — говорит она тихо. Ее голос мягкий, с хрипотцой, как у того, кто давно привык говорить шепотом. Она ставит поднос на стол, избегая моего взгляда. — Со вчерашнего дня у тебя и крошки во рту не было. Наверное, ты изголодалась совсем.

Со вчерашнего дня? Меня тут… голодом морят? Или Эмилия просто забыла поесть? От этой простой, бытовой жестокости снова подкатывает тошнота.

— Ты же так долго работала над этим средством… Днем и ночью не выпускала из рук травы, да коренья… и все зря, — продолжает она, вытирая руки о передник. В ее глазах всё та же глубокая, безысходная жалость.

— Как же зря? — вырывается у меня. Мне становится жаль эту уставшую, печальную женщину. — Оно же помогло! Тот мужчина… он выздоровел! Разве спасение жизни может быть “зря”?

Она наконец поднимает на меня глаза. В них бездонная печаль и… знание. Она определенно что-то знает. Или догадывается о том, что Моргана обманом забрала мое творение. Хотя могу ли и я сама знать об этом наверняка? Может, все эти воспоминания ложные?

— Но ведь не вам суждено получить за это заслуги, дитя мое, — говорит она тихо и отворачивается, поправляя уже и так безупречно стоящую миску.

Я вижу, что она знает. Знает все. И это знание съедает ее изнутри.

— Прошу, — говорю я, и голос звучит тише, слабее, чем хотелось бы. Почти как у той, чье лицо я видела в зеркале. — Скажите мне… вы верите мне? Верите, что это я создала то лекарство?

Женщина замирает. Потом медленно оборачивается. На ее изможденном, испещренном морщинами лице появляется что-то вроде улыбки. Горькой, но бесконечно нежной улыбки.

— Конечно, верю. Как не верить, когда ты с самого младенчества на моих руках. Когда твоя мать, светлая ей память, сама лично доверила мне тебя и свои знания.

Моя мать? Опять она.

Сердце сжимается при одном только ее упоминании.

— Моя мать… обучала меня? — осторожно спрашиваю я.

Женщина смотрит на меня пристально, ее глаза вдруг округляются от какого-то внезапного подозрения.

— Ты… не помнишь?

Ловлю себя на том, что внутри все сжимается. Опасность. Надо соврать. Улыбаюсь, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

— Конечно, помню. Просто… голова идет кругом от последних событий. Все как в тумане.

Кажется, она соглашается с моей версией или просто не хочет бередить мою рану. Она кивает, и в ее взгляде снова появляется та же бесконечная жалость.

— Кушай, дитя мое. Пока не остыло. Тебе нужны силы.

Я сажусь перед подносом. В миске густая похлебка с кусками корнеплодов и ячменем, пахнет дымком и тимьяном. Хлеб грубый, темный, но свежий. И как только запах доходит до меня, живот предательски и громко урчит. 

Я начинаю есть сначала осторожно, потом почти жадно. Еда простая, но она кажется невероятно вкусной. Может, от голода, а может, от того, что это первый знак простой человеческой доброты в этом кошмаре.

Пока я ем, женщина… Агата, это имя всплывает само собой. Она тихо рассказывает. Ее голос, монотонный и убаюкивающий, словно стирает границы времени.

— Помнишь, ты была совсем крошкой, а уже тянулась к ее травникам? Она сажала тебя рядом, на этот самый стул, — Агата указывает на массивный дубовый табурет у камина. — Давала тебе в руки сухие листья и учила: “Это шалфей, он лечит горло. А это мята, она успокаивает и дарит сон”. А ты такая серьезная, вникала, будто тебе не пять лет, а все двадцать пять. Вы столько времени проводили вместе с ней, изучая травы и их свойства, — она вдруг улыбается, но ее улыбка быстро меркнет.

Я замечаю это, а еще я обращаю внимание на то, что она не говорит про Моргану. Ни слова. Как будто второй дочери никогда и не существовало в тех солнечных, травяных воспоминаниях. Хочется спросить, но я не решаюсь. Не сейчас.

— Она за тебя душу бы отдала, — шепчет Агата, и в ее глазах стоят слезы. — И я… я обещала ей. Что буду беречь тебя как зеницу ока, но я не справилась. Не уберегла. Прости меня, дитя мое.

Я доедаю похлебку, чувствуя, как по телу разливается сонная теплота. Но мысли уже проясняются.

— Агата… не вини себя. Лучше расскажи, что будет завтра? В тех горах?

Лицо женщины становится суровым, решительным. Она подходит ближе, опускается на корточки рядом со мной, чтобы быть на одном уровне, и берет мои руки в свои.

— Послушай меня, Эмилия. Там… там не просто сурово. Там и вправду смертельно опасно. Но я… я подготовлю для тебя кое-что. Травы, мази, которые смогут помочь. Кое-какую еду в дорогу спрячу. Одежду потеплее.

— Но вас же накажут, если узнают! — вырывается у меня. Мысль о том, что эта добрая, хрупкая женщина может пострадать из-за меня, ужасает.

Она качает головой, и в ее взгляде вдруг вспыхивает стальная решимость, которой я никак не могла ожидать.

— Это мой долг. Мой долг перед твоей матерью. Я поклялась оберегать тебя, и я сделаю это. Даже если это будет последнее, что я сделаю в этих стенах.

Она говорит это так просто, так безапелляционно, что у меня перехватывает дыхание. Это не пустые слова утешения. Это готовность идти до конца.

И я понимаю. Все намного серьезнее, чем я думала. Это не просто семейная склока, не просто несправедливое обвинение. Здесь замешано что-то большее. Старая клятва. Память о мертвой матери. И Горы, в которые отправляют на верную погибель.

Агата встает, берет пустой поднос.

— Отдыхай. Постарайся уснуть. Ночью, когда все уснут, я вернусь.

Она уходит, и замок снова щелкает. Но на этот раз звук не кажется таким окончательным. Потому что в этой каменной темнице у меня появился союзник. Один-единственный, но настоящий.

Я смотрю на свои утонченные, с легкими шрамами от порезов и ожогов руки. Руки Эмилии. И впервые с момента пробуждения задаюсь вопросом не “как вернуться”, а “что здесь произошло”? И почему я, а точнее, она должна за это заплатить.