Имперская Академия Драконов. Печать для сиротки

Подвалы Академии всегда холоднее.
Не потому, что сюда не доходит тепло: оно просто здесь не задерживается.
Камень под ногами сырой, темный, шероховатый, с прожилками плесени, и от каждого шага холод медленно поднимается, по костям. Я иду медленно, стараясь не расплескать воду. Ведро тяжелое, металлическая ручка впивается в ладонь, но я не перехватываю. Если поставлю, потом будет труднее поднять.

Это мой второй день здесь, а кажется, будто я в Академии уже вечность.

Ночью нас подняли резко. Свет факела ударил в глаза, кто-то вскрикнул, кто-то сразу сел на койке, как по команде. Драконов в основном корпусе в это время не было нам сразу сказали, что это единственное время, когда можно показывать дорогу. Высшие не любят видеть тех, кто предназначен для обслуживания.

— Слушайте внимательно, — говорит надзирательница, и её голос сухой, как пыльный камень. — Повторять не будем.

Мы стоим в коридоре, прижавшись к стенам, и я ловлю себя на том, что стараюсь дышать тише. Как будто если воздуха во мне станет меньше, меня будет сложнее заметить.

— Верхние уровни не для вас. Если заблудитесь: стойте и молчите. В глаза не смотрите. Никогда.

Кто-то рядом шепчет: «Почему?» — но слишком тихо, чтобы это считалось вопросом.

— Потому что для них вы не люди, — отвечает надзирательница. — Вы грязь. Пятно. То, что должно быть убрано, а не разглядываться.

Я поднимаю руку. Не знаю зачем. Наверное, потому что в приюте за вопросы иногда били меньше, чем за молчание.

— А… куда нам можно?

Она смотрит прямо на меня. И мне становится не по себе, будто свет задерживается на мне дольше, чем нужно.

— Южное крыло. Туалеты. Только утром. Только быстро.

Она делает паузу.

— Потому что это личное пространство Высших. Там они снимают защиту. И если Дракон видит полукровку там, где не должен… он злится.

Она наклоняется ближе.

— А злость дракона это не крик. Это смерть. Иногда развлечение.

Сейчас я иду по подвалу и стараюсь помнить все, чему нас учили за эту короткую ночь. Это тоже называют Академией. Только учимся мы не магии и не бою.

Нас учат: кто выше, кто ниже, какой цвет формы означает власть, кому можно кланяться, кому лучше вообще не попадаться на глаза

Нас учат угадывать настроение по шагам. По температуре воздуха. По тому, как пространство вокруг вдруг становится тесным.

Моя школа - здесь, на минусовых этажах. Школа угождать. Школа выживать.

Южное крыло пахнет иначе. Не плесенью, а чистотой. Резким, щекочущим запахом магии, от которого першит в горле. Камень здесь белый, гладкий, ровный, такой, на котором любое пятно видно сразу. Я чувствую себя особенно чужой, как что-то лишнее на идеально чистой поверхности.

Туалеты для Высших открытые. Без перегородок. Без попыток спрятаться. Здесь не стыдятся. Потому что стыд - это удел слабых.

Я ставлю ведро у стены, аккуратно, как учили, опускаюсь на колени и отжимаю тряпку. Холодная вода сводит пальцы, и я на мгновение перестаю их чувствовать. Я стараюсь дышать ровно, не торопиться, не думать.

Смех раздается внезапно. Звонкий. Молодой. Сытый.

— Смотри, — говорит кто-то. — Они и правда сюда пускают эту дрянь.

Я знаю, что должна сделать. Встать. Отойти. Опустить глаза.

Я встаю слишком резко. Ведро качается. Вода выливается медленно, будто издеваясь, и растекается по полу прямо к белым сапогам с серебряной пряжкой.

Становится тихо. Я слышу, как бьется мое сердце.

— Ты понимаешь, — говорит спокойный, холодный голос, — что ты только что сделала?

Я поднимаю глаза. Она: высокая, красивая, идеальная, как будто не живая, выверенная, будто каждая линия в ней вымерена заранее. Форма Ледяного Клана сидит на ней так, будто ее создавали именно под нее. Ее взгляд прозрачный и острый, как стекло, в которое не заглядывают, о которое режутся.

— Я… я сейчас вытру… — слова срываются сами.

— Нет.

Ее ладонь ложится мне на плечо. Не сильно, будто она просто отмечает мое место. И от этого прикосновения по коже расползается холод: медленный, уверенный.

— Ты пролила грязную воду там, где мы ходим. Там, где мы снимаем защиту.

Смех за спиной становится громче.

— Виара, — лениво тянут сзади, — кажется, она не знает правил.

Виара улыбается медленно. Не губами нет, они у нее даже не двигаются. Она улыбается выражением в глазах.

— Так мы научим.

И именно в этот момент я понимаю: Академия -это не место, куда поступают  и могут чувствовать себя в безопастности, это место, где проверяют, сколько боли ты выдержишь, прежде чем тебя станет удобно сломать.

Виара улыбается медленно.

— Так мы научим, — смеясь, бросает она подружкам, а потом ее взгляд возвращается ко мне. — К стене. Быстро. И попробуй только пикни. Язык вырву. Поняла? Полукровка?

Ее ладонь все еще лежит у меня на плече. Пальцы шевелятся  едва заметно, будто она выбирает точку давления.

И в следующий миг холод обрушивается на меня с такой силой, что я даже не успеваю вскрикнуть.

Лед не колет: он вдавливает, лишает формы.
Воздух выбивает из груди, спина с глухим стуком ударяется о камень, и что-то внутри меня болезненно сжимается. Холод сразу пробирается под кожу, не щиплет, а оседает, в кости, в зубы. Я охватываю себя руками, но это не помогает магия не снаружи, она во мне.

Я охаю. Рефлекторно зажмуриваюсь.

Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть.
Так учили.
Так повторяли ночью. Если не смотришь, то ты как будто не существуешь.

Я пытаюсь опустить глаза, но не могу. Просто не могу. Опасность слишком близко.

Она дышит мне в лицо, холодная и открытая, не как стена, как что-то готовое рвануться, как пасть хищника перед броском.

И я смотрю. Не отрывая глаз. Их трое.

Виара впереди, она чуть расслабленна, словно все происходящее для нее скучное развлечение.

Слева от нее  высокая огненная, с темными волосами и резкими чертами лица. В ее взгляде нет любопытства она ждет, и это ожидание давит сильнее насмешек. 

Справа, темноволосая, почти худая, по форме понима, что из черного клана. Она не улыбается. Она смотрит так, будто процесс уже начался, будто она мысленно разбирает меня на части. 

Они выстраиваются в ряд.Нарочито медленно. Мне больно на них смотреть. Мне больно дышать.

Я понимаю не умом, не логикой, а телом, что сейчас произойдет что-то ужасное. Не показательное. Не воспитательное. Настоящее.

— Ну что ж, — протягивает Виара, и в ее голосе появляется ленивое удовольствие. — Пожалуй, начнем.

Она поднимает руку. Холод вокруг нее сгущается, не падает, собирается, будто воздух становится гуще, тяжелее. Я вижу, как над ее ладонью собирается магия: прозрачная, блестящая, слишком аккуратная, вытягивающаяся в форму длинной, тонкой сосульки. Она пульсирует, отзывается на ее дыхание, живет своей жизнью, и от одного взгляда на нее у меня сводит живот.

— Первый удар мой, — говорит Виара.

Она делает шаг ко мне.
Я вжимаюсь в стену, чувствуя, как лед держит меня, он не давит, а фиксирует, не давая сдвинуться ни на миллиметр.

Сосулька в ее руке поднимается. И я понимаю, что сейчас она ударит.

Я не успеваю вдохнуть. Удар приходится в бедро: резко, точно, с сухим звуком, будто ломают не плоть, а что-то еще живое, но уже подгнившее, сырое дерево. Боль не вспыхивает сразу. Она накрывает волной, не горячей, а пустой, холодной и ослепляющей, и я открываю рот, но крика не выходит. Воздух застревает где-то в груди.

Лед держит меня у стены. Я не падаю. Мне не дают упасть.

— Держи ровно, — бросает ледяная.

Сосулька исчезает, но вместо нее воздух вокруг меня сжимается, стягивается, как если бы тело решили сохранить в нужной форме. Я чувствую, как что-то внутри ноги смещается, неправильно, не так, как должно быть. Потом приходит боль: глухая, глубокая, тянущая изнутри, выворачивающая.

— Быстро заживает, — говорит кто-то слева. — Можно не жалеть.

Огненная выходит вперед. Перед глазами словно мутное стекло. Я не вижу лица, но я вижу форму: темную, с алыми вставками. От нее идет жар, не живой, резкий, давящий, будто мне под кожу сунули раскаленный металл.

Она не бьет сразу. Сначала тепло собирается в ее ладонях, густое, вязкое. Воздух дрожит, как перед взрывом. Потом она резко сжимает пальцы.

Меня выгибает. Боль прожигает вторую ногу изнутри, плавит, как будто кость становится жидкой. Я чувствую запах свой собственный, сладковато-горелый. В голове гудит. Мир плывет, но я все еще здесь. Все еще чувствую.

— Не отключилась, — с досадой тянет она. — Крепкая.

— Полукровка, — лениво отвечает ледяная. — У них всегда так.

Третья подходит почти бесшумно. Ее форма темная, почти черная, без блеска. От нее не холодно и не жарко. Рядом с ней нет температуры вообще. Как будто из мира вырезали кусок.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго, чтобы это было просто ожидание.

Потом поднимает руку и я перестаю чувствовать грудь.

Сначала просто исчезает дыхание. Я пытаюсь вдохнуть, но тело не слушается. Воздух есть, но доступа к нему нет. Что-то внутри хрустит, тихо, мерзко. Ребра. Я понимаю это не сразу, только когда боль приходит следом, обрушиваясь, разом, со всех сторон.

Я дергаюсь, но лед все еще держит меня у стены.

— Аккуратно, — говорит ледяная с легким недовольством. — Совсем сломаешь.

— Ничего, — отвечает та. — Все равно срастется.

Последний удар приходится по руке. Я даже не понимаю, как именно. Просто в какой-то момент пальцы перестают быть моими. Связь пропадает, и они висят, холодные, чужие. Боль уже не кричит она гудит, как низкий звон, заполняя все.

Я больше не чувствую ног. Почти не чувствую тело.

— Ну вот, — говорит ледяная удовлетворенно. — Полукровка скоро заживет.

Я слышу шаги. Смех. Ткань форм шелестит, когда они проходят мимо.

— У нас будет время подумать, — бросает кто-то напоследок, — что с ней делать дальше.

Дверь закрывается. Лед отпускает. Я падаю. Не сразу. Сначала просто перестаю быть прижатой к стене, а потом тело валится вниз, тяжелое, не свое, неуправляемое. Я ударяюсь о камень, но почти не чувствую этого. Все внутри глухо, как под толщей воды, где звук есть, а боли еще нет. Я лежу и не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть глубоко.
Не могу понять, где у меня что.

Дверь открывается снова. Я вижу белые мантии. Несколько девушек. Они одинаково красивые: светлые волосы, спокойные лица, пустые взгляды. Они не смотрят на мои ноги. На руки. Они вообще на меня не смотрят.

Они смотрят сквозь.

Одна из них делает шаг вперед, и из воздуха между нами разворачивается что-то прозрачное, мягко светящееся. Носилки. Или их подобие. Контур без веса, форма без формы.

Меня поднимают легко, как будто я ничего не вешу. Как будто тела больше нет.

Когда меня укладывают, свет обволакивает тело, смыкаясь вокруг, как кокон. Я перестаю чувствовать боль. Вообще. Остается только покачивание: медленное, ровное, убаюкивающее, как будто меня несут куда-то далеко, туда, где ничего не происходит.

Время теряет форму, от чего я перестаю чувствовать реальность и когда кокон раскрывается, я просто валюсь вниз, как мешок. Камень холодный. Реальный. Боль возвращается обрывками, как воспоминание, но не сразу.

Белые мантии исчезают, и вместо них передо мной появляется надзирательница. Та самая. С выцветшими глазами.

Она смотрит на меня долго, а потом выдает холодное, безразличное:

— Считай, что твои дни здесь сочтены, сиротка, — говорит она тихо. — Мне очень жаль. Я предупреждала.
Дорогие читательницы! Хочу поприветствовать вас в своей истории! 
Если вы любите Академии, Героев-Драконов, Магию, Нежных героинь, с потенциалом меняться, расти, прокачиваться: как в характере так и в магии, то добро пожаловать в мои истории! 
Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, чтобы не потеряться и следить за продолжением, а так же буду вам благодарна за поддержку, подписка на автора! Ваша внимание поддерживает мое вдохновение и  моего Муза! ♥♥♥ Продолжение каждый день! 

После того как надзирательница уходит, меня поднимают почти сразу.

Чьи-то руки подхватывают меня под плечи, и боль отзывается глухо, будто внутри что-то сдвигают не на свое место. Я хочу вдохнуть, но получается плохо. Грудь тянет, сдавливает, как будто внутри нее лежит что-то тяжелое, острое.

Неясным взглядом скольжу по девушкам, они не в белом. На них серые, выцветшие мантии, без знаков, без отличий. И лица такие же серые, словно из них давно вымыли все лишнее. Глаза пустые. Они не смотрят на меня. Не избегают взгляда, они просто не видят.

Меня несут неровно. Иногда я ударяюсь бедром о край носилок, иногда голова запрокидывается слишком сильно, и тогда в глазах темнеет. Но всем плевать. Девушки даже не замедляются. И я понимаю: это не помощь, это транспортировка.

Коридоры сменяются один за другим. Здесь другой запах. Не чистота, как в южном крыле, и не подвал, это что-то среднее. Лекарственное. Теплое. Влажное. Воздух густой, будто пропитан испарениями магии. Меня заносят в помещение и сбрасывают на каменную поверхность.

Я глухо выдыхаю. Камень холодный, но не ледяной, под ним будто есть тепло, слабое, ровное. Я интуитивно понимаю, что это магия.

— Живая, — говорит кто-то без выражения. — Повезло.

Дальше шаги. Голоса. И тишина.

Я лежу и не двигаюсь. Не потому что не хочу, потому что не могу. Тело как будто не мое. Я чувствую камень кусками: локтем, щекой,  и где-то вдалеке разливается вязкая, тягучая боль. 

— Не шевелись.

Голос рядом тихий. Женский. Не злой.

— Правда. Лучше не надо.

Я открываю глаза.

Рядом со мной девушка. Моя ровесница. Может, чуть старше. У нее темные волосы, собранные в небрежную косу, и серо-зеленые глаза. Лицо бледное, но живое. На фоне всего остального, даже очень.

Она сидит боком, ноги поджаты, и осторожно держит мои пальцы.

— Сейчас будет неприятно, — предупреждает она. — Но если я не буду держать, кости могут срастись криво.

Я хочу спросить, кто она? Где мы? Что со мной? Ничего не выходит.

— Ничего, — говорит она, будто понимает. — Слушай. Я буду говорить, а ты просто дыши. Хорошо?

Я моргаю. Это, кажется, считается согласием.

Она аккуратно сдвигает мои пальцы. Внутри что-то щелкает: негромко, но мерзко. Боль вспыхивает коротко и сразу уходит, оставляя после себя слабость.

— Вот так, — шепчет она. — Пока только руки. Они проще. Ноги хуже. Но это потом.

Я смотрю вокруг. Комната большая. Каменная. Без окон. Вдоль стен такие же лежанки, как моя, на некоторых кто-то есть, некоторые пустые. Свет льется сверху, мягкий, рассеянный, будто из самого воздуха. Подо мной не голый камень, а что-то вроде магического слоя, теплого и пульсирующего.

— Это восстановительная, — говорит она, не поднимая головы. — Для нас.

Для нас.

— Меня Мира зовут, — добавляет она. — Ты новенькая, да?

Я снова моргаю.

— Поняла, — кивает она. — Второй день?

Я не знаю, как она угадывает. Может, по глазам. Или по тому, что не видела меня ни разу. 

— Тебе сильно досталось, — продолжает Мира, осторожно меняя положение моих рук. — Но… тебе повезло.

Это слово режет слух.

— Ты не нарвалась на Драконов, — говорит она тише. — На настоящих. Взрослых.

Я смотрю на нее, не отводя взгляда.

— Нет, правда, — она криво усмехается, и в голосе чувствуется боль. — Ледяные  жестокие. Огненные больные на голову. Черные… — она замолкает на секунду. — Но взрослые Драконы они не пытают. Они могут сделать куда хуже. Быстрее. Глубже.

Она поднимает на меня глаза.

— А эти…Черные, — она кивает в сторону, я могу только догадаться, что она имеет ввиду то место, где я была. — Эти любят, чтобы ты все чувствовала. До последнего.

Ее пальцы снова сжимают мои.

— Так что… — она вздыхает. — Ты еще легко отделалась.
Дорогие читательницы, спасибо вам за поддержку, за каждое сообщение, за вашу обратную связь и доверие.
Мне безумно ценно, что вы проживаете эту историю вместе со мной.
Каждое ваше слово греет и даёт силы писать дальше.
Обнимаю каждую из вас 🤍
Немножко визуалов. Мира и Лиара