Иная. Опасное путешествие

«За шагом шаг ступить во мрак.

Границе грёз задать вопрос.

Забыть свой путь, огонь вернуть.

Увидишь свет, найдёшь ответ…»

Слова старой детской песенки вертелись в голове всё утро, но как не старался, я не мог вспомнить её начала. В далёком туманном прошлом её напевала мама, когда укладывала нас спать, и, толи от смутной тревоги, толи от застарелой тоски, что-то мучительно зыбкое не пускало сознание за грань некогда тёплого воспоминания.

Хотя, стоит сознаться, что подлинная причина моего раздражения крылась не в этом…

Наш кортеж покинул деревню на рассвете и вот уже несколько часов двигался по добротной лесной дороге в сторону «Сонных Гор». Утро нынешнего дня обещало быть вполне благоприятным. Исход лета в «Медвежьей Долине» отличался отменной погодой, что стало для меня настоящим открытием, ибо столица в это время года благополучно плавилась от жары. Здесь же вековые сосны, прятавшие землю от удушливого зноя, обещали своё щедрое покровительство на большем протяжении пути, и это, определенно, поднимало настроение. Плюс ко всему, после визита Идэи, который, не смотря на ситуацию с Дартином и принятие горького бремени новой правды, всё-таки завершился достаточно сносно, я наивно полагал, что на данном этапе лимит крупных неприятностей выбран до самого прибытия к горам. Но… Богиня, как и прежде, решила распорядиться проведением на своё усмотрение.

Лишь ближе к рассвету, когда вся наша честная компания собралась на центральной площадке двора медвежьей усадьбы, я узнал, что ночь принесла в заповедный лес новых гостей.

Ариор Феррау, младший наследник клана бурых лисиц, с которым мне посчастливилось пересечься у Священных Врат «золотой» арены, явился к хозяину леса с достаточно деликатной просьбой. Лис остался без невесты и следующее прошение, которое он планировал подать через пять лет, обретало статус «последнего шанса», что подвигло двуликого искать возможность отправиться к Источнику вместе с нами. Как и откуда Феррау прознали о самой вероятности путешествия, оставалось, только догадываться, полагаю, здесь не обошлось без Верато, но то, что Таграур ответил согласием, стало, весьма неприятной неожиданностью не только для меня. Не потому, что кто-то точил зуб на Ариора. Откровенно говоря, парень не отличался особой публичностью, и, насколько мне было известно, не успел нажить в лоне элитной верхушки ни близких друзей, ни серьёзных врагов, но… Медведи позволили лису взять в поход одного сопровождающего, и вот он-то как раз всем нам был очень хорошо знаком.

Вернее не «он», а «она», Дифая Байаль, моя бывшая зазноба и несостоявшаяся невеста нашего «драгоценного» Гаури, каким-то немыслимым образом, оказалась по правую руку от очередного наследника.

Не думаю, что мотивы попадания «бурой бестии» в этот непредсказуемый поход носили альтруистический характер. Сердобольностью и самоотверженностью первая красавица света не отличалась никогда, и прикрытие в виде «помощи наследнику», похоже, не выглядело достоверным даже для него самого. Однако зачем-то эта хитрая злопамятная плутовка всё-таки понадобилась Ариору, и это несвоевременное покровительство даже с натяжкой невозможно было назвать случайным. Леди явно имела козырь в рукаве, а вот сможет ли кто-то из нас его покрыть, оставалось загадкой.

Сейчас же новоиспеченная помощница наследника семейства Феррау преспокойно ехала в единственном крытом экипаже, который заботливые медведи снарядили специально для женщин и, похоже, откровенно наслаждалась исключительным положением фаворитки. Во всей этой малоприятной ситуации искренне порадовало только одно, Неора, по неведомой мне причине, отказалась ехать в карете, предпочтя мягким набивным диванчикам потёртое кожаное седло.

Вообще, на лошадях перемещались все, кроме Алтэя и Микулки, прихваченного в поход дедом с молчаливого благословения Борислава, те ехали в повозке со снастями и прочей походной утварью, остальным же щедрые хозяева выделили добротных крепконогих шайаров. Лёгкой кормой и слабым аппетитом медведи не отличались, а потому вывозить на себе их увесистые тушки были способны только тяжеловозы. Да и ауру двуликих хрупкие узкогрудые жеребцы выносили плохо, а потому оные здесь практически не водились. Исключением стали два серебристых рысака, которые достались эфильдам. С теми, как ни странно, кони поладили лучше, чем с оборотнями, что, вероятнее всего, объяснялось иной природой гостей, которые, к слову сказать, правили подопечными слишком умело. Грацию Неоры, восседающей на тонконогой лошадке, я ещё мог объяснить себе изящной девичьей природой, но то, как держался в седле её сын, наводило на определенные мысли. Слишком много породистой стати и сдержанного достоинства проступало в обыденной простоте незамысловатых движений этого необычного юноши, который сам того не подозревая, напоминал подлинного наследника альфы некой неведомой стаи, особенно сейчас, когда ехал в середине внушительного кортежа. Шайары были чёрными, даже те, что тянули карету и повозку, и своей вороной мощью старательно оттеняли пятно светлобоких лошадок, на которых восседали два слишком приметных седока с волосами цвета горного снега, пленившего солнечный луч. И это едва уловимое впечатление призрачного сияния неожиданно тронуло пытливый разум, давно назревшим вопросом: «Неора и Селион Варханда, кто же вы такие на самом деле?..»

- Занятно, - хмыкнул брат, выравнивая ход своего шайара, дабы сократить расстояние между нами, - кого-то радуют драгоценности, а кого-то клинки.

- Занятно… - подтвердил, всё ещё наблюдая за маячившими впереди Иными.

Неора с сыном ехали рядом, следуя за импровизированным клином из шести вояк, в центре которого расположился Рамир. За ними двигались мы. А далее карета, повозка и замыкающая группа. Гаури и Ариор предпочли расположиться как раз за повозкой перед второй группой, снаряженных Таграуром, косолапых. Конечно, в пути периодически происходили рокировки, но начало и конец кортежа неизменно оставались в «оправе» медвежьей опеки.

Дартин не зря обронил туманную фразу практически шёпотом, насмешливо глядя вслед моей наречённой. Заговорщицкий тон был рассчитан на поднятие настроения, которое стараниями одной особы, успело существенно сдать позиции, и, как ни странно, вторя его ожиданиям, моя хмурая физиономия предательски потеплела. По крайней мере, мышцы, отвечающие за улыбку, сами собой дёрнули уголки губ. Причина была на поверхности, вернее перед глазами, и звали её Неора…

Девушка ехала на коне ровно передо мной. В походной мужской одежде, предполагающей удобные брюки, сладко обрисовавшие аппетитные полушария, трущиеся о седло, с собранными в тугой хвост волосами, открывшими мягкий изгиб плеч, спрятанных под шёлком лёгкой рубахи, она походила на дикий цветок Дурмана, плавящий мозг всем, кто осмелился вдохнуть его дивный аромат. Особенно одному незадачливому барсу... Но не это отозвалось улыбкой на моём лице. За спиной «Снежинки» в новеньких ладных ножнах красовался тонкий изогнутый клинок, который, в череде бесконечных провалов, стал моей маленькой победой. Отрадой сегодняшнего утра!

Откровенно говоря, я даже не предполагал, что моя затея выгорит и тем более принесёт столь потрясающий результат. Спрашивая у Идэи дозволения отправить за ней провожатого из косолапого племени с посланием к дяде, я не особо верил в то, что диковинные клинки из чужого мира, оставленные на арене Иными, окажутся у границы медвежьих земель. Однако правитель сумел меня удивить! Снаряжая внушительное сопровождение «в гости» к Таграурам, Кандарак не только прихватил трофеи с собой, но и приказал изготовить для них лёгкие ножны с ременным креплением, которое село по плечам и рёбрам эфильдов как влитое. И когда утром, доставленное посыльным, оружие оказалось в моих руках, я едва поверил собственным глазам. Однако на этот раз капризная удача действительно решила меня побаловать.

На моё счастье, в суете предрассветных сумерек основная часть народу благополучно сновала во дворе, и когда я направился в каминный полумрак гостиной центрального дома, то застал там только тех, кому адресовался «подарок». И, волей всемогущего случая, неожиданно сам получил одну из лучших наград за последние несколько недель.

Клинки прятались в новые ножны, но эфесы оставались узнаваемыми, и когда блеск рукояти попал в полосу света, первым ко мне направился парнишка. Пара широких шагов ухнула по стенам раскатистым эхом, которое вдруг, неожиданно стихло, оборванное резкой остановкой крылатого. Селион, явно, шёл за своим, но, в последний момент пресёк бессознательный порыв. Похоже, жизнь преподала эфильду немало жестоких уроков, раз столь юное сердце за «малый век» успело потерять веру в чужое великодушие. В подтверждение моих мыслей в потемневших глазах мальчишки мелькнула холодная настороженность. Однако трофей я ему всё-таки отдал. И когда не стребовал ничего взамен, то получил скупую благодарность в виде короткого учтивого слова и странный полный смятения взгляд. Но этого было достаточно. «Знаю, парень, что твоя броня крепка! Но, похоже, никто не брал её преданностью и бескорыстием. Что ж… Рад, что мне есть, чему тебя научить».

Дальше же случилось самое неожиданное. «Снежинка» приняла свой клинок с трепетной нежностью и, потянув за рукоять, любовно огладила холодный металл, будто тот был живым воплощением чего-то безгранично дорогого и слишком сокровенного… Тонкие пальцы качнули полированную грань. Лезвие в бликах свечей послушно отразило тонкие черты девичьего лица, и на край серебряной глади вдруг упала крохотная слезинка. Сердце стянуло острой тревожной тоской. Жажда новой благодарности сменилась страхом потери… «Я вновь сделал что-то не так!.. Родная… Я…»

И вдруг, резко вогнав оружие в ножны, Неора качнулась ко мне. Порывистые объятия сомкнулись на окаменевшем торсе, холодные губы обожгли щёку колючим поцелуем, а в ухо прошелестело короткое, но такое безбрежное «спасибо», что нутро буквально взорвалось счастьем!

Мгновение было стремительным! Я не успел обнять девушку в ответ, прежде чем она отстранилась, не успел сказать о том, что это меньшее, что я готов для неё сделать! Нас прервал гул приближающихся шагов, но этот миг отчаянного блаженства я запечатал в сердце навсегда!

Сейчас же тёплое воспоминание безмятежно плясало солнечными зайчиками на рукояти клинка, облюбовавшего уютное местечко на спине моей избранной, и абсолютно беззастенчиво радовало обе сущности моего двуликого естества.

Дартин лукаво подмигнул, качнув подбородком в сторону эфильдов, и я решил пришпорить шайара, дабы догнать свою снежную красавицу. Однако кортеж неожиданно остановился, что заставило натянуть поводья и, «пританцовывая» на вороном друге, осторожно развернуться против хода.

- В чём дело?! – раздался зычный голос Ратмира.

- Леди Дифая, - выкрикнул сторожевой, огибая карету, - просит поехать верхом! Говорит, в экипаже душно!

- Душно? – хмыкнул медведь, поравнявшись со мной и мельком глянув на, подъехавшую ближе, Неору. Потом его взгляд быстро стегнул по мне, и плотно сжатые губы, спустя один вдох, неожиданно разъехались в широкий ироничный оскал, - Отвяжите Тёмного от повозки. Если леди желает ехать верхом, разве мы можем ей в этом отказать?..

***

Дорогие друзья, вот мы и стартуем))) Благодарю за терпение!

Вторая книга цикла «Иная» развернула свою первую главу.)

Я рада, что вы всё ещё со мной и нашими героями. Путь предстоит неблизкий.

От души благодарю каждого за добрую, трогательную поддержку! Это действительно важно и ценно!

Сегодня хочу познакомить вас с Дифаей. Мы просто не могли отправиться в путешествие без неё))

Дифая Байаль

Визуал спустила ниже, дабы не дробить текст.

И отдельно, заранее хочу покорнейше простить меня за опечатки и «недоглядки». Обещаю по завершению черновика при первой возможности заняться чисткой «мусора». А пока, в путь!))

Не знаю, о чём думал Ратмир, когда позволил лисе оседлать шайара, но, похоже, его ожидания не смогли объять всех перспектив столь опрометчивого решения. Как только первая красавица света выбралась из кареты медведи чуть не посворачивали шеи. А после и вовсе сбили клин, подбирая местечко поближе к наезднице. В итоге леди оказалась в ореоле всеобщего внимания, к которому неожиданно присоединились Гаури и Ариор. И если лис, правя рядом с Дифаей, был сдержан и снисходителен, то пума предпочёл тактику едких шуточек, которые едва ли не перескакивали грань скабрезности. Не знаю, что руководило Верато, вряд ли у того, кто рискнул оставить такую женщину практически у алтаря, был шанс на новый виток отношений, к тому же неподалёку ехала Неора, но уняться двуликий отчего-то не мог.

Однако Дифаю это, похоже, не смущало. Она громко хохотала, кокетничая со всеми вокруг, включая косолапых, которые, не стесняясь наследников, периодически одолевали леди своим бесхитростным вниманием, и абсолютно беззастенчиво сорила томными вздохами и невинными комплиментами. Флёр её обаяния стелился по периметру пьянящим маревом, и даже Ратмир, чья каменная стать теперь оказалась во главе обоза, нет-нет да и бросал в сторону Дифаи тонкий оценивающий взгляд.  

А я смотрел на Неору. Девушка намеренно отстала от шумной толпы и, в сопровождении сына, молча, наслаждалась верховой ездой. Начало пути, не обременённое милями оставленных за плечами дорог, пока ещё напоминало прогулку, и эта прогулка явно радовала крылатых. Девушка часто поднимала голову к небу, подставляя всё ещё немного бледное лицо ласковым солнечным лучам, и иногда что-то тихо спрашивала у сына. Тот отвечал односложно, порой даже без слов, какими-то странными, понятными только этим двоим, жестами, и всё чаще с настороженным любопытством поглядывал по сторонам. Лес интересовал эфильдов больше, чем чужое внимание. А я, наслаждаясь моментом, пойманным удачливым наблюдателем, неожиданно осознал одну неприятную вещь. Показное равнодушие медведей по отношению к Неоре было всего лишь иллюзией.

Нет, ажиотаж вокруг Дифаи вовсе не был искусственным. Знойная красавица действительно манила жадных до женского внимания косолапых, которые, ввиду обстоятельств, с особым пиететом относились к любым представительницам прекрасного пола, а уж к столь соблазнительным и подавно, но Неора интересовала мишек не меньше. Иная не уступала лисе ни в красоте, ни в пьянящей притягательности, но, в отличие от той, не прилагала для этого никаких усилий.

Занятно, что данный нюанс я заметил только тогда, когда на горизонте нарисовалась обольстительная брюнетка из моего прошлого. До этого мысль о том, чтобы отследить реакцию отряда на Неору в голову как-то не приходила. Парадоксально, но такова деформация личности высших, обременённых даром доминирования. На многих поприщах мы не рассматриваем обычных стайников, в качестве конкурентов, ибо дар способен подмять под себя даже самых физически сильных особей. В расчёт берутся только равные… А зря! В делах сердечных без участия обычных двуликих картина, оказывается, выглядит неполной.

Именно дар останавливал медведей от более близкого знакомства с Иной. Хотя взгляды нет-нет да и соскальзывали с яркой как пляшущее пламя лисы на дикую молчаливую эфильдку. Но на ту претендовали наследники, и это окорачивало горячий нрав бурых искателей счастья. Обычному самцу в равном бою было не под силу справиться даже с одним носителем благословения Фарао (знали бы страждущие, как оно достаётся), а уж когда их трое… В общем, перспективу «окончить свой век до срока» мишки не жаловали.

Однако заставить себя, вовсе не замечать крылатых, косолапые тоже не могли. Слишком много всего удивительного вдруг завязалось на этих странных, прибывших из неведомого мира, гостях. А потому лучшим выбором для бравой дружины Таграура на данный момент стали нейтралитет и осторожность. Чтобы понять, как вести себя с «пришлыми» медведям требовалось время. И этот факт, велением сложившихся обстоятельств, сработал в пользу Дифаи.

Девушка была магнетически обаятельна и, по официальной версии, абсолютно свободна, что делало её весьма привлекательным объектом для внимания окружающих, особенно хозяев леса. Чем лиса тут же не преминула воспользоваться. Плутовка умела расставлять сети и именно сейчас старалась загнать в них как можно больше рыбёшек… Что рождало в чертогах моей недавно исцелившейся души какую-то смутную тревогу.

Сейчас, когда тень болезни этой коварной особой окончательно отступила, холодный рассудок вернул себе способность задавать правильные вопросы. И их было немало. То, что Дифая отправилась в поход не по зову бескорыстной добродетели было очевидно, и нынешнее «пленение сердец» потенциального разменного материала было лишь стратегическим ходом. «Королева» набирала «войско», и мишкам, как не прискорбно, скорее всего, отводилась роль пешек. Ариор и Гаури были фигурами позначительнее... Однако подлинную ценность каждого из них на развернувшемся шахматном поле я не знал, как не знал и того, какова конечная цель игры. «Что лиса поставила на карту? Чего жаждет добиться? Чем это грозит нам? А главное, как помешать осуществить задуманное?»

Ворох вопросов буквально атаковал разум и тот, покорно отступив, бросил пищу пытливому нутру, сославшись на его хвалёную интуицию. Оно же, вильнув пушистым хвостом, вернуло сознанию всего лишь один ответ… Догадку, которая, будучи на виду, легко скрылась от слишком тщеславной Дифаи: «Роль белого ферзя в грядущей незримой битве проведение, похоже, решило отвести Неоре».

Голос Дартина вывел из мрачных мыслей, брат напевал ту самую песенку, которая часом ранее вертелась в моей голове, и я, поддавшись настроению, легко отмахнулся от странного, царапнувшего душу, предположения. «Пустой домысел! Игра воображения… Ну какая из Дифаи королева? Так, обиженная стерва, которая просто решила поохотиться на очередного наследника, а заодно мелочно отыграться за сцену на балконе. Что ей  доступно, кроме заурядной пакости? Ничего!»

«Ничего…» - именно этим словом откупилось сознание, прогнав тень дурного предчувствия, которая, скользнув на задворки разума, охотно затерялась в его туманных закоулках.

Я мягко похлопал коня по массивной шее, дабы тот не тянул меня в доселе выбранном направлении. Запал поговорить с Иными «здесь и сейчас» пропал. Всё-таки верховая езда не располагала к доверительной беседе. Момент давно желанного общения вновь пришлось отложить. Правда, я надеялся, что ненадолго. Нынешний день отряд планировал провести в пути, не останавливаясь на обед, так как ужин предполагался ранний. Причиной преждевременной остановки на ночлег являлась плохо проходимая река, которой я в тайне был благодарен за перспективу долгого и, возможно, приятного вечера вне седла.

Полноводная Бейя, которую косолапые нарекли в честь некогда жившей на территории леса двуликой, награждённой Богиней даром доминирования, являлась объектом сотен сказаний, давно покинувших заповедный лес. И одно из них нам с Дартином посчастливилось послушать как раз во время пути.

По легенде, медведица, чьё имя носила река, была дочерью одного из высших, правивших в Долине на заре веков, и нравом обладала крутым и непостоянным. В стародавние времена, женщина, да ещё и даровитая, почиталась косолапыми, как дитя Богини, что не лучшим образом сказалось на, без того избалованной любящим отцом, наследнице. О тяжёлом характере девушки, не ведавшей даже малых запретов, знала вся округа. И хоть не приучены были косолапые роптать, но страх за будущее нет-нет да и ранил сердца двуликих. «Уйдёт однажды батюшка Бейи за грань, что тогда будет с нами? Разве пойдёт такая стаю защищать, коли беда?.. Разве будет справедливой правительницей?.. И окоротить некому! Мать больно проста, отец слеп от любви, а братьев и сестёр Фарао не даровала. Если только вот муж добрый достанется... Девка-то хороша! Да кто отважится такую приручить?» Поначалу-то часто сватались крепкие молодцы, да всех гордячка даром своим проверяла. Еле живыми уходили смельчаки после мольбы о пощаде и более не возвращались. Так и сошли на нет все надежды.

А время вертело своё веретено. Крепла сила молодой медведицы! Вот уж и мать ушла к Моране, отец поседел. А Бейя, так как ребёнком была поздним, только в полный цвет полыхнула и всё жёстче да яростней порядки свои недобрые по деревням наводить стала. Тогда-то и призадумался батюшка о судьбе Долины, да пока силы не оставили тело, решил обратиться к Источнику.

Чего просил у Мудрой Святыни старый медведь, не ведомо, да только явился с новой луной в отчий дом гость чужого роду-племени, дабы попытать счастье, добыть себе в жёны наследницу по благословению старосты. Ладен был молодец, хорош, крепок, плечист, но даром высшего не наделён. Оттого народ только рукой махнул: «Дескать, и этого поломает…» Отговаривали юношу и стар и млад, а тот только смеялся. «Ну как, - говорит, - я от такой невесты откажусь, пусть испытывает!»

И встали двое на широкой поляне друг против друга: она – глаза чёрные, коса до пояса, он – бел, кудряв, да светлоок. И окружила их стая, которую высший даром своим от дочери отгородил. «Раньше ведь как было, дар не только карать умел, но и прятать. После, эту способность утратили, но тогда всех уберечь можно было». Один только молодец остался без защиты, дабы могла Бейя потешиться.

С вечерней зарёй началось испытание и, с первым же вздохом красавицы, охнул молодой гость да зубы стиснул. По всему видно, не ожидал такой силы, однако сразу пополам не согнулся. Минута, другая, третья… Затаили дыхание оборотни: «Экий стойкий, держится… Иных и с первой волны с ног валило». Но вот и этот герой согнулся, одно колено в землю вошло. Стоит перед девой на одном колене, во второе ладонью упирается, а из носа ниточка красная тянется, да по подбородку капелька за капелькой землю орошает. 

«Отступись! - велит Бейя, - не то совсем сломаю!» А тот, знай, головой машет, да радушно так улыбаться пытается: «Мол, нет! Не отступлюсь!» Тогда сверкнула глазами медведица и ладони вширь развела, тут уж народ глаза прикрывать стал. Все знали, что так река дара все плотины срывает да заживо хоронит. Один только батюшка смотрел на то, как дочь его упрямого да весёлого молодца жизни лишить готовится.

И хлынул поток! И поднялась буря! Будто несправедливости такой сама природа противилась. И упал гость на второе колено, опуская буйну-голову. А Бейя лишь распаляется, словно беды не чувствует: «Ишь, какой непокорный!»

«Погоди! - неожиданно крикнул юноша, - Сказать хочу, пока совсем не изломала! Уж больно долго шёл я к тебе! Дом мой далеко, там, где солнце ночует! И в краю этом пара каждому Небом даруется! А мою, вот, милостью великою, сюда занесло, да твоему батюшке дитятком подарило! А потому, принимаю я смерть с благодарностью! Об одном прошу, дабы простить ты смогла себя, когда дело завершишь. Люби вотчину свою и всех, кто в ней, ибо нет у них другой защиты, а у тебя другого пути!»

С последним словом упал юноша и распластался по мокрой земле, а Бейя вдруг вскрикнула, да так, будто сердце своё почуяла и совсем другими глазами взглянула на бездыханное тело. На роду юный гость был написан строптивице, судьбой её, да любовью единственной. Только, чтобы сколоть лёд с души припрятанной нужно было жизнью его заплатить.

Бросилась красавица к нареченному, обернула к небу лицо красивое с глазами голубыми да пустыми и горько зарыдала. Всё поняла сущность звериная. И дар её отступил, и природа замолчала. Впервые видели двуликие, как катятся слёзы по щекам наследницы. И не было утешения ни в одном сердце, а особенно кровоточило сердце родителя. Уж слишком любил старый медведь свою единственную дочь.

«Вот и свершилось, - прошептал высший, - всё как ты и сказывала, Великая. Знать, иного пути нет!» После этих слов отцовская рука коснулась земли и с единственным словом «Прими!» отправила в недра глубокие весь свой дар.

Говорят, что сила правителя в тот день расколола землю, да как раз там, где с нареченным на руках сидела убитая горем красавица. А по расколу, который ширился и рос, дробя всю долину, хлынула вода. Никого не тронул бурлящий поток, кроме тех, кому было начертано. Вся стая и старый правитель остались на берегу, Бейя же с погибшим гостем скрылась в бездонной пучине.

Онемело в ту минуту двуликое племя. Не испугала медведей ни рождённая бурей река, ни земной раскол… Испугало лишь то, что стая осиротела, ибо высший, отдавший силы стихии, доживал свой последний час. «Того, что время на исходе, может не заметить человек, но зверь учует завсегда». Вот и сейчас, глядя на умирающего старосту, косолапые чуяли кончину. Оттого-то и чудной выглядела улыбка на устах совсем поседевшего старика, не отрывавшего цепкого взора от воды.

«Никак, помешался наш батюшка от горя…»

Да вот только, не угадали медведи. И ясно это стало лишь тогда, когда из бушующей бездны вынырнул юноша и, дрожа от натуги, после борьбы со свирепым потоком, вынес на руках беспамятное тело любимой.

Пророчество свершилось! Сила высшего была отдана земле, рождающей жизнь. Земля же, приняв дар правителя, отблагодарила того счастьем дочери.

Очнулась молодая медведица раньше, чем отца прибрала Морана. Успела, и попрощаться, и поплакать, и о подарке отцовском узнать. Муж высшей достался мудрый да добрый, он-то и обернул девичье сердце к стае. С тех пор не было у хозяев леса защитницы надёжнее и справедливее, чем Бейя. Конечно, крутого нрава наследница не утратила, да вот только медведи более не роптали, ибо было всё по совести. «Верному - добро, повинному - тавро, да не простое, а божественным даром припечатанное!»

И свет, и тьма жили некогда в Бейе. Такой была и река, и кормилица, и охотница. Медведи нередко привозили в столицу отменную рыбу, водившуюся в быстринах только этой полноводной красавицы, что давало возможность нелюдимым затворникам не только налаживать связи, обзаводиться диковинками и совершенствовать быт, но и знатно пополнять казну. Однако и жизней беспощадная «хозяйка долины» уносила немало. Особенно там, где дурные головы, позабыв о нраве стихии, хвалились лихачеством, или безрассудно перекладывали доброе дело на пресловутый «авось». Чего-чего, а неуважения, судя по всему, река не терпела, и, похоже, именно так, «жалуя, да вразумляя», приучила местных жителей к должному почтению.

О своенравном характере могучей пучины нам рассказал Алтей, под восторженные вздохи Микулки, когда повозка, тянувшаяся за каретой поравнялась с нашими шайарами. И, чуяло моё сердце, неспроста... Вовсе не о любви решился поведать лекарь паре необычных чужаков, вернее, не только о ней. Сказка, родившаяся в медвежьих чертогах, служила предостережением каждому, кто носил дар и был обременен правом «карать и миловать», дабы некоторым одарённым неповадно было забывать старой истины: «сколько дано, за столько и спрошено», и бросаться силой по дурной прихоти.

Надо сказать, что мудрый, добрый старик всё так же оставался для нас главным и чуть ли не единственным источником информации. Другие обитатели долины наши «столичные персоны» особо не жаловали. Сказывались долгие годы вражды. И, несмотря на то, что ныне Таграуры придерживались политики принятия, чужакам мишки по-прежнему не доверяли. А потому, на контакт шли мало, в основном, по острой необходимости, да и дружелюбием особым не отличались. Думаю, будь мы обычными стайниками, нам бы давно надрали шкуры, но высшие есть высшие, да и против наказа старосты переть себе дороже. Приходилось бравой дружине покорно терпеть, от чего любви к «заезжим наследничкам» у неё не прибавлялось. В итоге, нам оставалось общение с благосклонным лекарем, его внуком Микулкой, успевшим попривыкнуть к «диковинным гостям» за дни, что маялся на посылках, и Ратмиром, который хоть и не был в восторге от нашей компании, но, будучи обременённым ответственностью и связанным волей родителя, оберегающего хрупки мир, пусть скупо, но всё-таки разъяснял нам ключевые моменты.

Так и всплыла назидательная легенда о Бейе, которая по мере приближения к первой стоянке, обретала вполне материальные очертания. Излучина, к коей подбирался обоз, называлась «сонным перешейком» и, на первый взгляд, совершенно не тянула на место идеальной переправы. Скорее наоборот, бурная река, рождённая горными ледниками именно здесь имела большой перепад высот и острые порожные выступы, что при сильном течении и громадной ширине русла делали её непроходимой, но… Именно это «но», обусловленное двумя особенностями, подтянуло отряд к данной точке. Во-первых, при всей своей мощи и широте, это была самая узкая часть протока на всём разливе, хотя с нашей стороны едва различался соседний берег, а во-вторых, только здесь, как заверяли бывалые, перекрестие стихий наделило полноводную красавицу дивным свойством «засыпать». Случалось это в утренние часы, когда заговорённая земля, спевшись с матушкой природой, усыпляла буйный нрав беспокойной Бейи, и та, на несколько предрассветных часов будто бы унималась. Уровень воды опускался до бережной оклады, течение становилось тихим и податливым, что позволяло спустить на воду плоты и лодки и благополучно перебраться на другой берег. Местные приписывали сие необъяснимое явление всё той же легенде, по которой именно в этом месте земля приняла дар высшего… Я же, глядя на бушующий хаос, с пеной ворочающий тяжёлые валуны, просто не мог поверить, что утром что-то изменится.   

Однако в пользу переправы говорило наличие пары добротных бревенчатых причалов, напоминающих широкие приземистые мостки, около которых, то там, тот тут виднелась разнообразная «струганная подмога». Были тут и маленькие оморочки и большие лодки, плоты для повозок и средние стяжки для проходчиков, и даже одна широкая ладья с посадкой  на шесть гребцов, которая резным носом упиралась в землистый край небольшого обрыва. Всё это создавало атмосферу старой лодочной станции, затерявшейся в диком лесу на исходе времён. О том, что место обжито, напоминал лишь небольшой сруб, в котором обнаружилось двое егерей и трое кормчих. Столько же, по словам Алтэя, было приставлено к реке с другой стороны. Вот около этого места, на специально отведённой вычистке, напоминающей широкую поляну, нам и предстояло провести ночь.

Время прибытия оказалось действительно ранним. Не будь на пути столь значительной преграды, можно было бы двигаться вперёд ещё не менее четырёх часов, и лишь после этого готовиться разбивать лагерь. Но поскольку продолжить движение мы могли только на рассвете, работа по обустройству на ночлег закипела сразу после остановки.

Дружина Таграура хоть и отличалась особой любовью к едкому острословию, подстёгиваемому бесконечным гоготом, а всё ж дело своё знала хорошо. Не прошло и часа, как отведённую нам поляну украсила тройка шатровых хижин, небольшой крытый загон для шайаров и костёр, обрамлённый брёвнами вместо лавок, у которого тут же принялся колдовать дородный косолапый с огромным походным котелком.

Остальные же, разобрав, что положено, а что не положено, отведя за лагерь, решили устроить привычное для этих мест развлечение - «поборушки». Под чудным названием подразумевалась драка: некие бои, в которых по уговору сторон можно было, и кулаками помахать, и клинки скрестить. Как сказал Алтей: «Славная потеха для заскучавших по сёдлам детинушек! Дабы кости размять, силой помериться, да перед девами покрасоваться».

Вот в эти-то «поборушки», сами того не желая, неожиданно угодили Иные. И под самую большую медвежью лапу попал Селион.

Возвращённый клинок грел спину. Не знаю, что за детский порыв дёрнул меня обнять барса, но тепло его тела до сих пор тревожило душу сладким томительным воспоминанием. Почти день пути остался позади. И, слава местным богам, он прошёл относительно спокойно. Нам не докучали лишним вниманием, не утомляли расспросами. Напротив, нас будто бы решили не замечать.

Одной из причин стало появление в отряде новой пары двуликих. Насколько мне было известно, гости явились ночью и, по словам Алтэя, каким-то невероятным образом получили дозволение от Борислава, следовать с нами к Источнику. Странно, но в отношении прибывших, лекарь был на удивление предвзят: «Видать, припекло, раз принесла нелёгкая. Ох, не к добру, подсада… Не к добру…»

Как пояснил Ратмир, один из немногих, кто продолжал баловать нас своим заботливым вниманием, к походу присоединились лисы, и миловидный молчаливый шатен с коротко стрижеными волосами являлся младшим наследником достаточно влиятельного клана. Сопровождала парня необычайной красоты девушка, которая мгновенно завладела вниманием практически всего отряда, чем, как ни странно, сослужила нам с сыном добрую службу. Откровенно говоря, перед отъездом меня тревожила мысль о том, что придётся справляться с повышенным вниманием косолапых, ввиду того, что я буду единственной женщиной в походе, но эту задачу благополучно решила внезапно появившаяся леди с «мешком очарования» наперевес. А потому ни мне, ни Селиону, разительно отличавшимся от местной братии, не пришлось бесконечно унимать чужое докучное любопытство. Хотя, стоит признаться, кое-что во всей этой, казалось бы, удобной ситуации меня всё-таки задело. Причём совершенно неожиданно… Братья Навадайи с самого начала пути, так же, как и медведи, держались от нас на почтительном расстоянии.

К девушке ни Каил, ни Дартин не приближались, но, то и дело, бросали в её сторону странные нечитаемые взгляды. Похоже красавица не оставила равнодушным ни одного мужчину в отряде. И если на Гаури, вертевшегося около знойной зеленоглазой брюнетки, мне было плевать, то внимание моего, так называемого «суженого», отзывалось в груди, доселе неведомым, но весьма неприятным чувством. Поглядывал на девушку и Ратмир, что, к пущему удивлению, тоже не оставляло меня равнодушной. Однако хозяину леса я, отчего-то, прощала это с беспечной лёгкостью, а вот Каилу, нет! Барс не делал попыток приблизиться к гостье, и тем более с ней заговорить, но те редкие взгляды, которые касались звонко хохочущей и весьма притягательной особы, будили глубоко внутри какое-то странное собственническое чувство. И, надо сказать, нервы оно царапало знатно. А потому невозмутимый «фасад» порой приходилось держать с особым усердием.

От странных непрошеных мыслей спасал Селион, чьё выражение лица явственно говорило о том, что на данном этапе поход ему определённо нравится. Впервые мы шли куда-то, ведомые личной целью, а не бежали, сломя голову, дабы спасти собственные жизни. Впервые не таились в тени безлюдных переулков, не ныряли в глухие капюшоны и не опускали головы, а просто двигались вперёд, не опасаясь за собственные жизни. По крайней мере, пока… И это вдыхало в тело и душу моего мальчика новые силы, велением которых быстро и неотвратимо грозила раскрыться истинная природа даровитого нутра. Недаром говорят: «порода течёт в крови». А Селион, как ни крути, принадлежал к правящему древу, и это всё более проявлялось во всей его внешней природе, что совсем скоро должно было стать заметным для окружающих. Однако пока время давало нам фору. И тревожной материнской душе оставалось лишь наслаждаться мгновением, в котором у мальчика без детства, появилось не только право на любопытство, но и возможность просто взирать на мир. Пусть чужой, но с солнцем и лесом, почти таким же, как родная стихия белого лиса, дарованного сыну Источником, оставшимся по ту сторону раскола.

«Интересно, похожа ли местная Святыня, на ту, у которой каждому из нас однажды довелось просить зверя?»

За ворохом мыслей прошёл день. И хотя солнце всё ещё не добралось до горизонта, отряд сделал вынужденную остановку. На пути встала река, через которую, по словам того же Ратмира, было возможно переправиться только утром.

Нужно сказать, что верховая езда после долгого перерыва, отозвалась в отвыкшем теле весьма неприятными ощущениями. Ни спина, ни ягодицы не были в восторге от столь продолжительного пути, а потому желание размяться стало единственным, что навязчиво атаковало голову, когда ноги коснулись земли. Благо, нашей помощи для обустройства лагеря не требовалось, и я, желая спрятаться от непривычного гогота сопровождающего бурную деятельность отряда, решила отправиться к реке. Один из егерей, хмурый седой старик с крепкой жилистой статью, встретивший нас у места стоянки, показал тропку к пологому берегу. И я, не желая беспокоить сына, вытянувшегося под одним из деревьев с выражением истинного блаженства на лице, отправилась на прогулку сама.

Шаг за шагом ноги несли к воде, сквозь густые заросли, окутанные приятной после липкого зноя прохладой. Ориентируясь на шум грохочущего потока, внутренний зверь толкнул податливое тело в гущу дикой черёмухи, и лёгкие тут же наполнила пьянящая свежесть, ласково осыпав влажной туманной сетью шею и слегка озябшие ладони. Всё это неожиданно разбудило в душе хрупкое тёплое воспоминание из босоногого детства, когда удавалось сбегать из поместья родителей в маленький куцый лесок, за которым серебрилась приветливая речушка, чтобы вдоволь наплескаться на вольной волюшке, вдали от аристократических запретов.

Вот и сейчас, по мере приближения к источнику осязаемой свежести, тело само собой заныло от жажды окунуться в манящую прохладу искристого потока. Однако когда высокие кусты, скрывавшие полноводную стремнину, остались позади, я поняла, что сему волшебному желанию не суждено сбыться! По крайней мере, здесь и сейчас. Река была настолько широкой и бурной, что отважиться залезть в неё смог бы только самоубийца, которому начисто отшибло либо голову, либо инстинкт самосохранения. И это было не единственным сдерживающим обстоятельством… 

На узком деревянном причале, врезавшемся в пенную бурю воды, спиной ко мне стоял обнажённый Каил Навадайи.

Похоже, мысль о купании пришла в голову не только мне, но, в отличие от меня, барс оказался предусмотрительнее. Одежда двуликого лежала далеко от берега, практически у моих ног, а сам он держал в руках деревянную кадку, привязанную толстой витой пенькой к массивным, грубо слаженным перилам. Мужчина сбрасывал ведро в пучину на короткое  выверенное мгновение и, подтянув обратно, со вздохом опрокидывал на себя кристально чистое содержимое. Похоже, вода была ледяной, так как даже в послеполуденную жару влажная кожа на красивом поджаром теле мгновенно покрывалась мурашками, а потом краснела, повинуясь щедрому сердцу, подгоняющему к оледеневшему месту горячую кровь.

Зрелище было настолько завораживающим что, к собственному стыду, я просто не могла отвести взгляд от идеально сложенного высокого мужчины, демонстрирующего каждым своим движением гипнотически притягательную работу рельефного тела. Не знаю, что чувствовал барс, когда оказался со мной в бане, но мне пришлось столкнуться с весьма противоречивыми желаниями: сбежать и остаться. Сейчас, когда, волей случая, мы неожиданно поменялись местами, я готова была не только понять мотивы поведения двуликого в парной, но и покаянно признать, что доблестно и со вкусом проигрываю в битве за высокие моральные принципы...

Однако внутренние терзания длились недолго, барс неожиданно повернул голову в сторону, словно почуяв за спиной чужое присутствие, и шумно втянул воздух широко раздувшимися ноздрями. Это простое действие заставило меня дрогнуть и мгновенно нырнуть обратно в душистый куст. Спасительная листва сомкнулась над головой плотной завесой, оставляя у основания веток предательски выгодные точки обзора. Мне бы бежать на поляну от этого внезапного искушения, но заставить себя покинуть укрытие оказалось не так-то просто…

Тем временем барс обернулся, продемонстрировав мне всю красоту своего крепкого и при этом на редкость грациозного тела с внушительным достоинством наперевес. От чего пришлось шумно сглотнуть и тут же задержать дыхание, так как скользивший по берегу взгляд моего «наречённого», явно определившего чьё-то присутствие, безошибочно остановился на мне. Вернее на зарослях дички, в которых я пряталась.

«М-да… Попала ты, Неора! Ух, попала! Надо было драпать сразу, как только выкатилась на берег, а не бессовестно подглядывать из кустов. Сейчас он двинется сюда, и обнаружит твою «очаровательную» персону в самом, что ни на есть глупейшем положении… Стыдоба, урождённая Лери! Позор! Тебе и твоему славному досточтимому семейству!»

Однако барс неожиданно ухмыльнулся и, отведя взгляд, встряхнул пятернёй мокрые волнистые волосы. Потом спокойно прошествовал к началу пирса, где его ждало брошенное на стёсанную опору полотенце, и стал медленно, основательно обтираться. Делал он это с особым тщанием, пряча в уголках губ едва уловимую улыбку, заставлявшую мои щёки наливаться всё большим румянцем. Каждое движение сильных загорелых рук, каждое скольжение куска хлопковой ткани по крепкому идеальному рельефу отзывалось внутри каким-то болезненным и вместе с тем волнующим томлением, которое прежде не трогало моего, казалось бы вполне предсказуемого, тела. Сейчас же оно ощущалось чужим, будто стремилось подчиниться чему-то неведомому и отчаянно желанному...

Как одевался барс, я уже не видела, ноги сами выдернули меня из укрытия, заставляя буквально бежать с «места преступления». Сделала я всё это тихо, недаром же долгие месяцы вбивал в наши головы секреты искусного отступления старик Лери, но мысль, что меня заметили, отчего-то никак не могла покинуть мечущийся в поисках логики разум.

«Что это было, Неора? Где твоё здравомыслие? Потерять не только стыд, но и страх! Браво! Выше всяких похвал! За такую маскировку один суровый лис тебя бы просто прибил! Эх, где же ты, наш мудрый всезнающий наставник?.. «Осталась – таись, попалась – дерись!» Кажется, так ты натаскивал нас все эти годы? Дерись… С кем?.. Не с кем! Сегодня, дедуль, оказалось, не с кем. Разве что только с собой…»

Так, гонимая сумбурными мыслями, я выскочила на поляну, быстро унимая шаг, дабы не вызвать ненужного подозрения, и тут же наткнулась на весьма неприятную картину. Напротив моего сына, расположившегося под деревом, стоял молодой и, похоже, не слишком дружелюбный медведь, у которого была поддержка в виде такого же «великовозрастного» приятеля. Парнишке было немногим более Селиона и, судя по всему, особым умом детинушка не отличался. Так как под ехидное подгогатывание друга цеплял точившего клинок Села.

- На кой железяку до блеска так намаивать?  Дюже только девки котелки натирают. Да и ножичек твой какой-то не тяжистый. Чем так слюнявить, лучше б показал, на что твоя игрушка годна! Вона на «поборушках» слабо потягаться?

Что такое «поборушки» я поняла мгновением позже, когда перевела взгляд на выкошенную часть поляны, где в центре большого круга, очерченного тяжёлыми брёвнами, по контуру которого расположились шумно гикающие зрители, усердно мяли друг друга двое косолапых.

На комментарий парнишки сын не среагировал никак, продолжая скользить точильным камнем по звенящей глади клинка и мягко отирать жир. На что тот, подстёгиваемый другом, ещё больше распалялся.

- Даром, что старшой велел не лезть. Поди, за здравие твоё опасается, дабы не оцарапали мы такой цветочек!

И это заключение Селион оставил без ответа. Тем временем борьба в круге завершилась и на молодняк стали поглядывать старшие. Данный факт совсем раззадорил двух дурноголовых:

- Да не, Севан, этот только как бусы ножечек таскать может! Для похвальбы, да острастки! А махать не по плечу! Мамка его с такими «бусами» в наплечнике красуется, и он под стать.

Последнюю фразу малый сказал зря, потому что Селион, прытко поднявшись во весь свой рост, буквально навис над кряжистым косолапым и, скинув на землю точило, поплотнее перехватил рукоять хвоя.

На что старшие неожиданно загудели, дружно подначивая молодёжь на драку.

Вот только драка ради драки моему сыну была неведома. Дед учил внука, что впустую махать клинком - дело дурное. «Либо  договаривайся, либо убивай!». И с некоторых пор, единственной, кого тот щадил в спаррингах, была я. А вот обидчика в пылу схватки мой мальчик мог и уложить без расчёта силы. А потому пришлось поспешно спасать положение.

- От чего же стыдиться, если ты достойному родителю под стать? – отозвалась за спиной великовозрастного косолапого балбеса, который, дёрнулся, не ожидая, что свидетелем его «выпада» окажусь именно я, а потом вдруг по-детски залился краской. «Есть, стало быть, совесть, уже что-то. Ума вот только боги не даровали», - Бус у меня отродясь не было, а вот с этой игрушкой забавляться доводилось, – потянула за рукоять собственного клинка, - Селион, окажешь честь своей изнеженной матушке. Надо же старушке поразмяться. А потом уж этому достойному юноше вызов бросишь, чтобы и он смог мастерством своим похвастаться.

С этими словами, окончательно вынув хвой из новых наплечных ножен, я отправилась в центр круга, толпа по контуру которого неожиданно замолчала. «Ох, не ждали мишки, что девица, к которой младший Таграур тропку пробивает, решится на драку, ради потехи публики. А высшего-то как раз, у поляны и не видать. Зато остальные полным составом, включая Каила… Ещё и рядом с зеленоглазой красавицей. Что ж сегодня за день-то такой? Ладно, лишь бы к добру».

Селион был зол, но за вдохом вдох, я терпеливо ждала, что моего мальчика отпустит. Дед ведь учил того не только «ножичком» махать, но и головой думать. Наконец, стиснув зубы, мой герой всё-таки отступил от уже не так уверенно скалившейся парочки и направился ко мне.

Я знала, что, несмотря на возраст, клинком сын владел отменно, а потому задумка была проста. Пусть лучше мишки увидят, что может Селион в спарринге со мной, чем дойдёт до настоящей схватки с бестолковым задирой. Тогда, возможно, никто никого не покалечит.

Однако запал сына, успевшего пометить обидчика «жирным крестом», я недооценила. 

Возвращаясь с пирса, я раз за разом прокручивал в голове тягостно-сладкую мысль: «Не показалось!» Она была там. Была! И зачем-то пряталась в черёмухе. «Наивная моя, «Снежинка», неужели ты думаешь, что предназначенность – это просто красивая сказка? О, нет! Каким бы сильным ароматом не давил дикий цветущий куст, меня этим не обмануть! Потому что ты моя! Моя… Глупышка, там, где тебя не учуют другие, сбитые дурманами трав и любых иных ядрёных завес, я выловлю твой шлейф по крупицам, даже через несколько суток! А уж здесь и сейчас на расстоянии пятнадцати шагов… Милая…»

Улыбка сама собой потянула мышцы, не давая взбудораженному сознанию даже крохотного шанса как-то это проконтролировать. Как безрассудный адепт, я, вдруг, не смог упустить возможности покрасоваться перед своей зазнобой, даже ценой завязанного в узел смущения. Так глупо я не вёл себя с первого курса академии, когда щеголять на тренировках в одних повязанных на бёдрах штанах, перед заглядывающими на полигон зрительницами, было неимоверно приятным занятием.

С тех пор прошла, пожалуй, целая вечность. Юношеское позёрство осталось за стенами цитадели знаний, а вместе с этим улетучилась и потребность перед кем-то рисоваться таким вот нелепым образом. Это больше не трогало, не заводило, не интересовало. Но сегодня... Сегодня всё было иначе! Обтираясь грубым куском ткани, я будто бы чувствовал не взгляд, а настоящее прикосновение… Невесомое, скользящее за ветром и такое… Желанное! Она следила за мной, вне всяких сомнений! Об этом нашептывало довольное нутро, мучительно будоража горячую кровь. И не просто следила, любовалась. Не знаю, с чего я так решил, но уверенность в этом не покидала, ни на одно мгновение. И я упивался этим ощущением как мальчишка…

Момент, когда она сбежала, был практически неуловим, но разнеженный зверь вдруг обиженно заворчал, сетуя на окончание столь увлекательной «феерии», а распалённое тело потребовало немедленного сброса кипучего избытка накопленной за считанные минуты энергии. Пришлось сухим и «блестящим», как начищенная монета, возвращаться обратно к выступу пирса, дабы вновь опрокинуть на себя ведро ледяной воды. Ибо в таком состоянии топать обратно было, мягко говоря, неприемлемо.

После второго захода в голове слегка прояснилось, но мысль о случившемся не отпускала разгорячённое воображение до самого возвращения на поляну, пока я не вышел к лагерю, где на моих глазах стала стремительно разворачиваться весьма неожиданная картина:

- Да не, Севан, - ехидно оскалился молодой медведь, под фырканье такого же бестолкового недомерка, стоя над точившим клинок эфильдом, - этот только как бусы ножечек таскать может! Для похвальбы, да острастки! А махать не по плечу! Мамка его с такими «бусами» в наплечнике красуется, и он под стать.

После едкой фразы хватило мгновения, чтобы Селион оказался на ногах!

- От чего же стыдиться, если ты достойному родителю «под стать»? – процитировала слова косолапого, внезапно нарисовавшаяся за спиной зубоскала, Неора, - Бус у меня отродясь не было, а вот с этой игрушкой забавляться доводилось. Селион, окажешь честь своей изнеженной матушке. Надо же старушке поразмяться. А потом уж этому достойному юноше вызов бросишь, чтобы и он смог мастерством своим похвастаться, - и «Снежинка», вынув свой клинок, отправилась в сторону импровизированной арены, где слегка обалдевшие косолапые, чуя отменное зрелище, пропустили девушку в центр круга.

Селион, который, судя по всему, едва нашёл в себе силы не прикопать на месте глупо оскорбившего его мать крепыша, сверкнул ледяным взглядом и, ловко перехватив рукоять клинка, на долгое скрипучее мгновение завис над обидчиком, который нарочито бодро осклабившись, всё-таки сжал чуть дрогнувшие увесистые кулаки. Не знаю, что за демоны боролись в голове крылатого, но, надо отдать должное, воли гневу мальчишка не дал. Сделав тягучий вдох, практически через зубы, парень шагнул в сторону, и только тут я как следует разглядел лицо того самого непочтительного малого. Им оказался ни кто иной, как сын уже знакомого мне Шакора, угрюмого бородача из родовой стражи, коему довелось притащить свой маленький отряд к месту вскрывшейся «зыбучей петли», в которую я угодил по милости Дартина. Ума мальчонка, похоже, всё ещё не набрался, раз решил так грубо поскрести ломаными когтями нервы того, о чьём скрытом потенциале не имел и крохи внятной информации. Ничему не научила медвежонка встреча в лесу, когда он бодро спрашивал у родителя дозволения «поучить» меня кнутом. Что ж, видать, паренёк решил вновь проверить своё здоровье на прочность. Ещё и друга ко всему прочему подписал под это недоброе дело. «Юношеская дурь вперемешку с наивностью и бахвальством!» Их всего-то таких молодых да зелёных в отряд навязалось двое, естественно, по ходатайству родителей (Шакора мне тоже довелось увидеть в сопровождении кортежа, правда, без лысого дружка), но и этих хватило, чтобы легкомысленно сляпать дополнительную проблему.

Тем временем эфильд направился в круг, где ждала его мать, скинув по ходу движения на землю новые наплечные ножны, и мягко повертел клинком, разминая кисть. Неора последовала примеру сына, освободившись от скрепа кожаных ремней, и практически отзеркалила его мах. После чего круг сомкнулся, и мне пришлось подойти ближе, обогнув несколько спин, дабы попасть на место свободного обзора, которое оказалось как раз неподалеку от костра, где расположилась с кривыми ухмылками наша вездесущая «элита». Троица из Гаури, Ариора и Дифаи наблюдала за происходящим со снисходительным любопытством и, поскольку Дартин предпочёл соблюсти комфортное расстояние от наших «драгоценных» попутчиков, место между ним и Дифаей как раз таки досталось мне, чем лиса не преминула воспользоваться.

Девушка подошла ближе, и, неловко споткнувшись, качнулась в сторону, ухватившись за мой локоть. Руки сработали инстинктивно, подловив девичий стан, и практически сразу разомкнулись без лишних поползновений. Но, надо ж такому случиться, что именно в это мгновение скользящий взгляд "Снежинки" метнулся в нашу сторону, и обстановку моя красавица, явно, оценила не верно. Ибо мелькнувшее было тёплое выражение, обозначившее едва уловимую жажду поддержки, резко сменилось на холодную отстраненность.

Зато Ратмир подоспел вовремя! Медведь как раз покинул домик егерей и, естественно, двинулся к кругу, обрамлённому широкими знакомыми спинами, в котором, судя по всему, никак не ожидал увидеть эфильдов. Однако растерянность на лице косолапого мелькнула лишь на мгновение и уже в следующую секунду сменилась ободряюще спокойной уверенностью, отправленной моей наречённой. И, конечно же, в награду за столь «щедрую» поддержку, наступив на хвост моему зверю, высший получил улыбку. Она не была кокетливой, или откровенно поощряющей, но на лице Неоры даже лёгкий намёк на благодарность, проскользнувший на долю секунды, был сродни ласковым объятиям… И сейчас эти объятия предназначались не мне! Мы не были врагами с Таграуром, но эта ситуация внезапно дёрнула за усы настолько, что я услышал скрежет собственных зубов, вызванный горячим желанием врезать по одной располагающей породистой морде.

- Тише, Каил, - раздался ироничный шёпот Дартина, - а то клыки треснут. Нечем будет рвать глотки соперникам.

Мой любезный брат, как всегда оказался на редкость проницательным. А может просто стоял слишком близко, ибо на характерный звук «песочного крошева» больше никто не обратил внимания. Все взгляды скрестились на центре круга в ожидании захватывающего зрелища, и Иные, судя по всему, решили не огорчать взыскательного зрителя.

Первым начал мальчишка, двинувшись на мать слишком стремительно, чтобы кто-то усомнился в намерениях крылатого, не щадить любимую родительницу. Девушка ответила плавным скольжением полированной стали о блестящий выступ острия, легко уходя от атаки. Прямой силы чужого клинка Иная бы не удержала, но то, как искусно парировался первый удар, вызвало в толпе косолапых одобрительный вздох. За первым последовал второй… Третий, четвертый, пятый! Но становясь молниеносней и яростней, они всё равно не достигали цели. Эта глухая изящная оборона, напоминавшая ткущийся лезвием щит, казалась непробиваемой, и жадные до зрелища косолапые, хохоча и гукая, стали «покусывать» парнишку сомнениями в том, что тот покажет им драку вместо «игры в поддавки»… Смешки оборвались разом! Короткая осечка в блоке, когда клинок эфильда за точным мастерским выпадом достиг свое цели, чиркнув по тонкому женскому предплечью, мгновенно окрасившемуся бурыми нитями кровавого узора, заставила мишек заткнуться, а моего зверя предательски оскалиться, чуть не вытолкнув напряжённое тело на «ринг», для защиты своей избранницы. Всё было по-настоящему, и в этом уже не приходилось сомневаться! Эфильды не «играли в поддавки»! Это была драка, жестокая, честная и, похоже, далеко не первая в их жизни. Осознание увиденного стало единственным железным аргументом холодной логики, для вразумления грохочущего нутра: «Это случалось прежде! Ни раз… И все живы! Это их выбор! Он не причинит ей вреда! Не должен… Не может».

Тем временем, справившись с оцепенением, медведи вдруг загудели, ожидая, кто слёз, а кто и окончания битвы. Женщины слишком усердно оберегались хозяевами леса, чтобы допустить мысль о подлинном «воине в юбке»… Однако «Снежинка» даже не пикнула, а наоборот пошла в наступление. Тут уже защищаться пришлось парню, и схватка явно приобрела новый оттенок полноценного равновесного противостояния! Дальше всё было похоже на жуткий, стремительный танец на раскаленном железе, который с немыслимой скоростью наращивал обороты, заставляя зрителей впадать в настоящий экстаз. Медведи, не ведавшие прежде столь гипнотического сочетания красоты и скорости, попав на слом нерушимых традиций, уже не гудели, выкрикивая с места короткие фразы, а самым что ни на есть безудержным образом ревели, болея каждый за своего! Кто-то выкрикивал имя мальчишки, подначивая того не расслабляться: «Ибо, что это за драка, в которой невозможно одолеть девицу!» Кто-то болел за Неору, призывая ту «не жалеть пацана…» Хотя, в это рвущее нервы мгновение, все ясно понимали, что никто никого не жалел! Скорость, с которой двигались эфильды, казалась невообразимой и ещё большее её нарастание, повергало зрителей в настоящий восторг!

Такой технике не обучали в академиях Арранты, такая стремительность была неведома муштровым площадкам «Медвежьей Долины». В том, что и он, и она подлинные мастера клинка больше не оставалось сомнений… Ни у кого! И особенно это не радовало всё более мрачневшего Шакора, который хмурой скалой возвышался за спиной своего коренастого, не в меру потеющего, сыночка и его слегка очумевшего друга.

Мне же это «представление», не смотря на зудящую до дрожи тревогу, неожиданно стало доставлять какое-то дикое, извращённое удовольствие. Словно мой зверь гордился тем, что выбрал себе столь необыкновенную спутницу! «Лучшую из лучших» в комплекте с не менее уникальным «детёнышем»!

Схватка длилась уже, казалось, целую вечность, и раненая Неора, недавно перенёсшая тяжёлую болезнь, стала выдыхаться! Заметил это и Селион… Девушка всё чаще уходила в глухую оборону, всё больше намокала от пота тонкая, вымазанная разводами травы из-за частых перекатов, рубаха, не к месту обрисовывая притягательные формы изящного женского тела, всё сильнее бурел разодранный рукав... И в один прекрасный момент Иная оказалась на земле с придавленным к горлу лезвием! Тут уж меня буквально сгрёб в охапку Дартин, получив рванувшимися на волю когтями по жилистому предплечью, ибо инстинкт оказался сильнее доводов рассудка:

- Всё, Каил, закончилось! - сдавленно шепнул, практически в ухо знакомый голос, и красная пелена стала отступать…

Когда картинка прояснилась, мальчишка уже протянул матери руку и та, приняв скупой жест заботы, благополучно поднялась на ноги.

Медведи рёвом приветствовали победителя, хотя нет-нет, да и выдавали едкие поддёвки о том, что «бабу победить - не с мужиком сладить», но навыками паренька всё-таки восхищались, без лишних подначек на новый поединок. Однако эфильд читал между строк и, судя по всему, «полупобеда» его не устраивала. А потому, когда мать добралась до периметра, встав рядом с Ратмиром, около которого тут же оказался Алтэй со своими лоскутами и чудо-снадобьями, Селион повернулся к обидчику!

- Имя?! – резко выкрикнул он, глядя в глаза побледневшему медвежонку.

Тот, туго сглотнув, бросил тревожный взгляд на друга, который, казалось, здесь и сейчас готов был провалиться сквозь землю, после чего зашарил глазами по толпе в поисках поддержки. Однако медведи оказались беспристрастны и встретили взгляд зачинщика молчанием. А потому «бравому» провокатору ничего не оставалось кроме как сдаться.

- Барай! – хрипло выдавил парень и тут же, ещё больше бледнея, суетливо зашарил рукой по поясной утяжке, нащупывая крепление ножен.

- Барай! – выкрикнул эфильд, при полном молчании зрителей, - Готов ли ты ответить за сказанное и проверить, ношу ли я свой клинок для красоты?! Или твоя голова не властна над бескостным, дрянным языком?!

И когда еле стоявший на ногах коренастый крепыш, нашел в себе силы открыть рот, дабы принять вызов, над поляной неожиданно раздался раскатистый бас Шакора:

- Осади, малый, - вышел вперёд медведь, - нас в академиях клинками махать не учат! Опыт – отец нашим мечам и нашим рукам. А какой у Барая опыт, коли это первый его поход?.. Что язык как помело, дык, от этого жизнь отвадит, али Фарао вразумит, а отвечу за него нынче я, дабы позор на роду не таскать. Есть такой у нас порядок, не так ли, Ратмир? - и косолапый взглянул на высшего, стоявшего возле «Снежинки», чью руку осторожно перематывал Алтэй.

Ратмир повёл головой, будто не желая отвечать согласием, и искоса глянул на Неору. Та была бледна и явно не рада тому, как обернулись события, но, бросив взгляд на сына, звенящим скалистым пиком врезавшегося в центр круга, упрямо стиснула зубы.

- Есть такой, - нехотя подтвердил высший, взглянув на бородача с укором.

- Вот и ладно, - кивнул тот, нарочно не замечая предупреждающего тона вожака, и тут же обратился к эфильду, - стало быть, со мной тебе биться, «пришлый». У меня и «обтёсок» имеется, - и косолапый потянул из ножен увесистый меч, который явно превосходил по габаритам и тяжести оружие мальчишки.

Толпа затаила дыхание... И я, и Ратмир, и вся честная компания понимали, что изогнутый клинок эфильда хоть и имел более внушительный размер, чем матерински, но против меча в прямой атаке всё же порядком уступал. К тому же мальчишку уже прилично помотало в недавней схватке, а Шакор был бодр, свеж и, плюс ко всему, до безобразия широк, превосходя парня габаритами раза в три и лишь немногим уступая тому в росте… По справедливости, бой был не равным, да и за язык свой дурной явно должен был отвечать сам Барай, но… Право есть право, и бывалый вояка родовой стражи знал это не хуже заветов Богини, а потому счёл возможным дожать гостя острым, коварным вопросом:

- Имя моё Шакор! Ну как, малец, идёт? Али струсишь?

- Имя моё Шакор! – блеснул глазами медведь, пряча в усах снисходительную усмешку, - Ну как, малец, идёт? Али струсишь?!

Селион стиснул зубы, тонко поведя подбородком, в попытке унять жажду справедливого возмущения, которая слишком откровенно проступила на пока ещё совсем бесхитростном лице. Ход был нечестным, и будь мальчишка постарше, вряд ли бы поддался на столь откровенную провокацию. Но косолапый, будучи не только воином, но и отцом знал, на что давить в неоднозначной ситуации, и реакция крылатого, увы, не заставила себя ждать.

- Что ж… С тобой, так с тобой! – выкрикнул юный эфильд, прежде чем осознал, что добровольно сунулся в расставленную ловушку. Прозрение настигло Иного секундой позже, когда ироничный оскал бородача, уже не таясь, обозначил предвкушение скорой победы. Однако, вопреки ожиданиям, паники не случилось. Напротив! Переступив черту «невозврата», внезапно подобравшийся парнишка, блеснув грозовыми очами, неожиданно наградил косолапого едкой, но справедливой насмешкой, - Твоя правда, Шакор! Если родитель не одарил сына умом и не смог воспитать в нём почтения, то ему отвечать за осечку справедливее всего!

После столь ювелирного укола доселе молчавшая публика внезапно взорвалась гоготом одобрения. «Так его, малый! - послышалось со всех сторон, - Поучи батьку! Давно хворостина по Бараю плачет! Хорош жалеть! Хорош…»

- Вот и рассудим! - буквально проревел Шакор, гася басовитым раскатом, зародившийся гомон. Похоже, столь откровенная поддержка соперника в купе с посрамлением «добрых» родительских навыков, дёрнули медведя за хвост, поскольку в круг тот двинулся, уже в совершенно ином расположении духа. И то, с какой силой ухнули о землю отброшенные косолапым ножны, лишь подтвердило мою маленькую догадку.

«Не такой реакции ждал Шакор! Ох, не такой!» Всё же мальчишка был «чужаком», а он своим, ещё и «авторитетным, да бывалым». Вот только не учёл косолапый, что парень не просто «чужак», он «пришлый», а значит, не запачкан кровью вековой вражды, не уличён в подлости и измене, не причастен к боли и потерям бурого племени. Нечего мишкам было делить с мальцом, не за что его ненавидеть… А то, что о трусость не замарался, за мать вступился и от вызова не отказался, так это только в достоинства и годилось. Парень уже был в чести, даже не выиграв боя! Потому, похоже, и начала разбирать родового воина с каждым новым шагом всё более едучая злость. И это не смогло остаться незамеченным даже для самых простодушных.

Бросая вызов, Шакор хотел позабавиться, заодно честь сынка непутёвого отмыть и лишний раз показать соплеменникам, что недаром в отборной страже место держит когтистыми лапами. Видать, немало хребтов поломал, раз, и семью имеет, и высшими отмечен. Вот только, не единожды, похоже, косолапый на горло своим наступал, раз иначе вышло. А при таком раскладе простыми «поборушками» уже было не отделаться.

Мысль об этом внезапно полоснула по нервам зябкой колючей тревогой. «Медведь решивший «потешиться» не то же самое, что медведь собравшийся драться!» И повисшее над поляной напряжение красноречиво обрисовало тот факт, что серьёзность происходящего неожиданно осознали многие... В том числе и Ратмир, который, шагнув было в сторону бородача, за малым сдержал порыв, приказать тому остановиться.

«Дело было сделано! Вызов принят! И он - вожак своей стаи, в положенную минуту этого не пресёк! Теперь оставалось только ждать и надеяться, что противники разойдутся малой кровью, и медведь мальчишку не покалечит».

Полагаю, именно так думал хозяин леса… Он, но не я!

Первый удар меча об изогнутый клинок походил на скрежет зарождающейся лавины, когда мелкая сыпуха, велением чьей-то неосторожной поступи только начинает тащить за собой камни покрупнее, которым позже дано сдвинуть скалы вслед за могучими валунами, не желающими щадить на своём пути ничего живого…

Мальчишка порядком измотанный но всё ещё достаточно бодрый легко парировал нахрапистую атаку, в очередной раз доказав, как много порой зависит от подлинного мастерства. Меч прошёл по касательной, не причинив крылатому и толики урона, и повинуясь тяжести собственного веса, прочертил тяжёлым носом в земле глубокую борозду. Медведю сей расклад не понравился, и он рванулся в атаку снова, приложив на этот раз гораздо больше усилий. Но и второй удар мальчишка парировал «на ура», ловко уходя от прямого давящего «молота». Так повторилось снова, затем снова… И чем яростнее и злее атаковал медведь, тем быстрее и мягче двигался эфильд, умудряясь при этом, то там, то тут оставлять на теле косолапого тонкие бурые росчерки. Не знаю, действительно ли мальчишка не мог дотянуться до точки, в которой рана выглядела бы серьёзнее лёгкого пореза, или просто жалел соперника, но тот факт, что сам он при этом оставался абсолютно невредимым, внезапно воодушевил, совсем было приунывших, зрителей.

Медведи, которые в самом начале, не веря в «наивного мальца», заочно отдали победу Шакору, увидев с какой лёгкостью тот справляется с их сородичем, неожиданно приободрились и вновь загудели, наращивая градус кипения. Однако сей факт меня не порадовал... Да, парень оказался не прост, но именно это всё больше и больше распаляло родовитого бородача. Его удары перестали быть лёгкими, а атаки игрушечными. Шакор начал бить в полную силу, перестав рассчитывать углы и накаты, как положено в тренировочном бою, силясь достать Иного, во что бы то ни стало, и не просто ранить, а как будто… «Убить!» Это читалось в его глазах! Каждый раз, когда паренёк чиркал по мощному корпусу противника, оставляя очередной порез на теле и без того разъярённого «быка», который прекрасно слышал все выкрики своих собратьев, теперь уже откровенно болевших за мальчишку, тот, безуспешно мечась за эфильдом, дико сверкал чернеющими от ярости глазами! Однако это дружиннику не помогало! Парень не робел! И когда в очередной раз, вновь парировав удар, крылатый проскользнул у медведя меж ног, чикнув того по внутренней стороне бедра, у косолапого сорвало плотину!  

Силясь попасть в увёртливого мальчишку, Шакор метнул меч практически в толпу, за малым не ранив собратьев! А когда понял, что и это не принесло желанных плодов, сверкнув налитыми огнём глазами, неожиданно сорвался на стервенеющий рёв:

- Врёшь! Врёшь, сопляк, не сладить тебе с Шакором! Фарао нам Мать великая, пусть она и рассудит! Что ты можешь без своей железки! Отними, и ты пыль против меня! Жалкий плевок раскола! Нечисть белобрысая! Не выжить тебе в нашем мире, щенок! Давай! Покажи зверя! Али голыми ручишками, с тем, что природа дала, потягайся!

С этими словами Шакор шарахнулся на лапы, явив онемевшей публике огромного бурого медведя, который, обнажив клыки, двинулся в сторону эфильда.

Мальчишка на мгновение замер, а я бросил взгляд на Ратмира, единственного, кто в отсутствии отца обладал правом остановить поединок. Однако высший, с мрачным видом взиравший на уже порядком изрытую «арену», продолжал хранить угрюмое молчание. Похоже, и это не возбранялось правилами «дружеской схватки», которая неожиданно приобрела статус смертельной.

Тем временем, «закусивший удила», Шакор продолжал наступать! Медленно, будто смакуя каждое мгновение триумфа… А мальчишка продолжал пятиться, зябко сжимая в руке своё единственное, но теперь уже практически бесполезное оружие. Медведи всегда славились дубовыми шкурами, против которых годились только литые полновесные мечи, да и теми требовалось бить прицельно, ибо тонких мест у косолапых было немного и, чтобы попасть, «карту изъянов» следовало знать назубок. Остальным же участкам кожи, как не изгаляйся, грозили не больше чем лёгкие порезы. И об этом тактическом нюансе юный эфильд, вероятно, даже не подозревал, правда, судя по взгляду, плачевность своего положения оценивал здраво…

Тем временем бурая громадина подобралась совсем близко, и это всё-таки вынудило парня отбросить клинок и обернуться. Медведи знали, что Иные не просто люди, «якобы, и летаю, и зверя имеют», а потому скорее ждали, что мальчишка метнётся в небо, сбегая от драки, нежели рискнёт перекинуться в более слабого хищника, но тот предпочёл остаться. Оборот эфильда выглядел иначе, чем привычный двуликим «переброс». Он походил на диковинное чудо, сотканное из множества искр, которые, оплетя хрупкое человеческое тело, создали новую форму земного бытия из шерсти, клыков и когтей. И это захватывающее дух зрелище на мгновение заставило замереть даже Шакора. Однако заминка была не долгой. Шикарный снежно-белый лис, попав под лучи закатного солнца, внезапно оказался красным, и это, похоже, послужило для косолапого ещё одним предзнаменованием скорейшей расправы, когда белая шерсть «увёртливого щенка», посмевшего принять вызов, окрасится алой кровью!

Медведь, потерявший драгоценные секунды, позволившие мальчишке увеличить разрыв, фыркнул, будто посмеиваясь, и вновь зашагал по периметру, заставляя того отступать вдоль линии круга. Зверь Иного был до боли прекрасен, лёгок и осторожен, но все понимали, что такому с косолапым не совладать. Однако и остановить безумие, судя по всему, были не в силах. А потому над поляной повисла вязкая оглушающая тишина, которую, казалось, решила не нарушать даже сама природа.

В момент, когда лис оскалил клыки, я перестал дышать, слышать птиц, ощущать ветер, чувствовать землю… Не знаю, чего ждал Ратмир от «тактики скольжения по грани»… Но мой зверь был с ним в корне не согласен! Готовый сорваться в любую минуту, велением верного дара, жаждущего хлынуть наружу, наплевав на неминуемые последствия, он цеплялся за единственный довод, в котором маячила моя собственная стая… Я знал, чем может грозить открытая демонстрация силы, без наличия прямой угрозы носителю, особенно в условиях хрупкого перемирия, и это пока ещё держало бушующий поток в замкнутой семижильной петле. Правда сейчас, не смотря на все внутренние уговоры, она начинала трещать практически по всему периметру…

Подсыпало перца сдержанное движение Неоры, чей взгляд я пытался поймать хотя бы на мгновение. Девушка коснулась локтя Ратмира, доверчиво глянув тому в глаза. Это была просьба: немая, прямодушная и настолько беззащитная, что мне захотелось завыть. Однако высшего этот взгляд, очевидно, пронял не до костей. Медведь дрогнул лишь на мгновение, почти решившись остановить поединок, но вдруг неожиданно нахмурился и, ничего не ответив, положил свою огромную лапищу на маленькую тонкую кисть.

Возможно, косолапый пытался показать, что ещё не время, «он всё контролирует и остановит в нужный момент, но не сейчас…» Однако Неору такой ответ не устроил. Девушка выдернула руку и, неожиданно обернувшись всё той же шикарной пумой, встала наизготовку. Тут уже охнули рядом стоящие воины, коим такую зверюгу приходилось видеть не часто. Кошка была прекрасна! Прекрасна и… Зла!

Оборот «Снежинки» оборвал спасительный предохранитель. Велением доселе неведомого инстинкта, я шагнул на периметр круга, разжав затёкшие ладони, и выпустил на свободу зудящую стихию. Дар заструился по земле тонкой, едва уловимой змейкой к тому, кто мохнатой горой наступал на отчаянно смелого долговязого мальчишку, обрядившегося в тонкую броню белой шкуры. Только так, через землю, было возможно ударить прицельно, не тронув окружающих. В ином случае дар бы накрыл всех! И это априори лишило бы меня возможности хотя бы попытаться сохранить мир.

Сейчас между мной и косолапым стояло одно движение Иной… Метнись Неора в круг, и я смял бы Шакора за считанные минуты, плюнув на то, что засим запустилось бы весьма непредсказуемое будущее, в котором против ста неутешительных, был возможен лишь один приемлемый исход. И то в случае маловероятной благосклонности Ратмира. Во всех иных - нам с Дартином пришлось бы встать против целой стаи, подкреплённой даром косолапого, к которому не преминул бы присоединиться Верато! И вовсе не ради вселенской справедливости…

Однако, вопреки ожиданиям, двинуться девушке с места не дал сам Селион. Пророкотав что-то трескучее на своём особом языке, эфильд попятился дальше, а мать, прижав угольные пятна ушей, нехотя опустила голову, а потом, беспокойно поведя мордой, вновь обернулась человеком. Взгляд льдистых омутов быстро метнулся ко мне, и Неора, неведомым образом учуявшая мои намерения, отчаянно качнула головой. Просьба «не вмешиваться» показалась вымученной, но дар, скрепя сердце, я всё-таки решил придержать.

Тем временем, воспользовавшись замешательством парнишки и проявив неожиданную прыть, медведь сделал большой наскок и, быстро махнув мощной лапой, буквально снёс лиса с земли. Того швырнуло как тряпку на другую сторону круга, прилично протащив по рытвинам, и шмякнуло об оградительное бревно. Это вызвало смятение среди зрителей отразившееся шёпотом, разнесшихся над поляной голосов. «Сдавайся пацан, - раздались короткие окрики косолапых, - ты уже всё доказал!» Однако лис рыкнул, тяжело поднимаясь на лапы и, неловко встряхнувшись, вновь двинулся по периметру. Медведь в очередной раз фыркнул, показывая, сколь снисходителен он к этой нелепой попытке сражаться и, решив повторить манёвр, вновь помчался в сторону мальчишки.

То, что случилось дальше ещё долгое время после поединка стояло перед моими глазами, и, думаю, перед глазами всех, кто волей случая оказался в кругу немногочисленных зрителей, облюбовавших в тот день импровизированную арену.

Вот медведь движется на замершего лиса, и, почти настигая, заносит тяжёлую лапу над белой пушистой головой. Вот лёгкий как снежная тень зверь, уворачиваясь, пружинит на мягких подушечках, заскакивая косолапому на загривок, где мгновенно оборачивается парнем и, распахнув огромные крылья, буквально облепляет ими голову громадного хищника, полностью лишая того возможности дышать, и так, «в седле», верхом на «буром скакуне» проводит долгие мучительные мгновения, за которые, встающий на дыбы хищник, пытается дотянуться мохнатыми «молотами» до широкого недоступного загривка! Потом медведь, грохнувшись обратно на лапы, начинает скрести чёрными саблями когтей пластичные как паутина крылья, пытаясь разодрать то, что мешает ему дышать! Но когти скользят по поверхности прозрачных пластин, как по стеклу, раня до крови лишь тонкие прожилки между ним, и заставляя мокрого от натуги наездника морщиться от боли! В такой сумасшедшей агонии проходят чудовищно долгие минуты, когда короткое мгновение превращается в липкий, тягучий кисель... Но наконец, медведь падает, едва не лишаясь чувств. И только здесь, измученный схваткой парень, распахивает свой хрустальный капкан, позволяя сопернику сделать жадный свистящий вдох, когда тот практически попрощался с жизнью…

Этот звук оглушает нутро, просачиваясь под кожу запоздалым осознанием невероятности случившегося… Где «упрямый щенок» Селион Варханда стоит в полный рост на «безвестной арене», распахнув огромные крыльями, прозрачные полотна которых марают густые кровавые подтёки, а у его ног, сменив звериную ипостась на человеческий облик, хрипит побеждённый Шакор…