Инструкция к огнетушителю (не прилагается)

Открыла глаза. Свет ослепил и захотелось умереть. Тупая боль в голове, желание, если не поблевать, то… то что? Нет, даже шевелиться не хочу.

Но я и не могу. Подумала о своих мироощущениях. Так. Меня придавило чем-то. 

С трудом перевела взгляд, пытаясь понять, что не даёт мне возможности шевелиться – чтоб меня… рука. Нет, не рука — ручища, огроменная лапища, плечо до локтя в татуировках, вот я смотрю на что-то вроде открытой пасти?.. Что это, вашу мать, такое? Птица? Точно это каркающий ворон, а за ним ещё один. Чтоб меня, не ворон – это вот, как там их, чумной доктор!

Как меня угораздило? Как? И — я ж знаю эти тату! Захотелось умереть вот теперь уже точно. Вспоминай, мать, Женя, КАК?

Мамочка, только не он, неееее, ну, что ж такое? Говорила себе — не пей, Евгения, НЕ ПЕЙ! И нет… а вот эта рука, точнее её владелец же тоже говорил? 

Дура, Жень, ты такая дура.

— Проснулась? – шёпот обжёг шею, пробрал до костей. Ни хрена меня вштырило? Он же только прошептал, а я… у меня, ой, я кажется потеряла зачатки разума, да вообще какой разум? 

Лежу значит голая в постели мужика незнакомого. Бейдж с именем перед глазами в памяти – Кеша. Зашибись. То есть уже не незнакомый получается? Помню ухмылочку его, и вот это “а может вам уже хватит?” Да уж несомненно хватит… было порций пять назад! А теперь меня поездом не остановишь. 

Моя задница, искательница приключений, очень уютненько устроилась, упираясь в этого вот Иннокентия, серьёзно?.. и его утренний стояк. И ничего не смущает? Хотя, чего бы там меня смущало? Картинки яркими вспышками в голове – горячие… и порнография ни к чему. Ничего себе, как я могу оказывается! Звезда… 

И понимаю, что рыдать меня тащит и я лежу значит, прижатая этой Кешиной лапищей, очень приятно, здравствуйте, простите, не помешаю? И у меня слёзы текут по щекам… сууууупер!

— Эй? — даже не знаю, как там этот Иннокентий, но подрывается, нависая надо мной. А это надо сказать… он просто невыносимо огромный! А у меня клаустрофобия между прочим! Была. Всегда. И вот когда надо мной так нависают, я задыхаться начинаю, тем более, когда этот вот нависатель такой… аааааа! 

Пытаюсь от него спрятаться, но куда там — только и получается, что в подушку уткнуться. 

Вот почему во всех книжках этих, когда она оказывается в постели незнакомца, с которым провела ночь, ей удаётся спокойненько собрать вещички и свалить, пока он сладенько спит? А я и тут невезучая, капец!

— Малыш, – а этот гад гладит меня по голове со спутанными волосами, представляю какое там гнездо, они ж вьются у меня и сейчас там пакли кусок небось, целует меня в плечо… неееееежно!

Но, почему собственно гад? Что он мне плохого сделал? Трахнул? Так я на нём сама висла, это я вот сейчас абсолютно точно помню, и воспоминания усиливают рыдания. Или может в том, что я кончила. Ой.

— Жалеешь? – вкрадчиво спрашивает мужчина по имени Иннокентий. Да не может такого быть!

— Я кончила? – спрашиваю, тем не менее, у него сквозь рыдания, поворачивая наверняка мягко выражаясь страшное лицо. А он вот мягко говоря охреневает – у него такая живая, очаровательная мимика лица, я это ещё там в баре отметила.

— Не помнишь? – вопросом на вопрос отвечает Кеша.

А я начинаю рыдать ещё сильнее. Не хрена я не помню и помню. А может это и неправда, то, что я помню! 

Что ему сложно ответить?

И кажется, Женечка, тебя сейчас под зад выставят, прям вот так, как ты есть, вещи в руки вручат, если повезёт половину хотя бы. 

Но он хмыкает. Незначительное движение и… его губы накрывают мою не самую большую, нет, простите, отсутствующую в принципе грудь, точнее, как… соски и такие, как бы холмики-намёки на грудь размера один с небольшим. Я охаю, потому что меня прошибает током до самых пальцев на ногах. И мне никогда не нравилась эта ласка, честно – каждый раз, когда Кирилл пытался меня поцеловать туда я закрывалась. Да, так-то на деле он не очень и пытался. Порой во время секса не снимал с меня ни майку, ни лифчик, который я носила, чтобы как-то увеличить этот предмет своего тела. 

Ох, ё! Кирилл… муж… но… а? 

Кеша спустился дорожкой поцелуев ниже по моему животу, и дальше, его ручища без труда обхватывают мою задницу и… не говорите мне ничего, хорошо? Я буду сокрушаться потом… 

Его горячий язык проникает в складочки и я мычу, стараясь не шуметь, а мне очень хочется шуметь.

— Проверим? – вопрошает Иннокентий. А я хочу, чтобы он ничего не говорил и вообще не отвлекался. — Сладкая девочка…

А вот это может говорить. Кому это он? Мне? Ой, не важно… 

Я уже не могу сдерживать свои стоны, очень стараюсь не думать о катастрофе этой картины, вообще ни о чём не думать только о том, что вот тут чуть-чуть, ещё немного и я… и он останавливается, выпрямляется, а мне становится холодно и так обидно. Я открываю глаза и впериваюсь на этого своего “незнакомого” мужчину. 

Слюной сейчас подавлюсь – тело крепкое, в татушках вот плечо, грудь и кажется там на спине что-то есть, щетина, и как я не заметила, наверняка же должна колоться, но мне пофиг. 

— Что такое? – ухмыляется он, но не зло, а так… не знаю. Это всё похмелье, это всё мои вчерашние похождения, это что угодно, но не — он всё это время между прочим презерватив надевал и смотрел на меня как голодный волк на кость с мясом, потому что я вот да, худая, костлявая… и никого-то я не возбуждаю-ю-ю-ю…

У него таааакой большой член, что вау – дух вышибло напрочь! Он вошёл в меня, подался вперёд, припадая к губам, накрывая своими, язык в рот, без церемоний и каких-то там нежностей, а я горю, теку вся, словно… словно что? Не знаю, чтоб меня — как охеренно! 

Дикий, совершенно необузданный, острый момент близости, меня мгновенно разрывает жаром его тела, подогревает моим собственным пожаром, который горит вот там внизу моего живота, скручивая внутренности до боли и… это что я? Сдавливает, я сама не понимаю, как меня так сжимает всю, всю, в глазах темнеет и я сейчас потеряю сознание, жмурюсь и у меня в глазах крапинки белые – фейерверк? 

А потом я слышу, как вою, распуская какое-то невообразимое… не, это не оргазм! Я никогда так не кончала сама с собой. Никогда. Это что-то нереальное. Но я вою, и сама уже так вцепилась в мужчину, который продолжает двигаться во мне, так жёстко, но при этом меня это невыносимо прёт, он накрывает мне рот ладонью, чтобы я не вопила.

— Вот так, видишь, теперь можешь не спрашивать, полагаю? – шёпот действительно обжигает. Утаскивает ещё дальше. — Кончай, крошка, кончай… просто космическая, давай!

И я кончаю… Серьёзно… оно не прекращается! Это же не правильно? Это преступление какое-то? Я под кайфом? Я… 

— Твою мать, — теперь уже он стонет в меня, кончая, прижимая к себе сильно сильно, а я чувствую себя реально космической, как никогда раньше не чувствовала. 

Что я сделала, чтобы оказаться здесь? Так… как там? Развод?

— Развод, Жень, развод, – заявляет мой любимый муж. Такой любимый, что как-то я пропустила, что вот стою значит, смотрю на него и удавить хочется. Или самой удавиться.

И я злая такая. Капец. Мне впервые в жизни хочется кинуть в него чем-нибудь, тарелкой там какой, или ещё чем… хотя нет, второй раз. Первый вот в ресторане был.

— Привет, – позвонил мне Кирилл буквально три часа назад.

— Привет, Кир, как дела?

— Да как, хрень, вот надо задержаться. Я тебе позвоню, как с работы поеду, хорошо?

— Слушай, а я как раз хотела позвонить и спросить – я схожу с Натой погуляю?

— Конечно, – согласился муж. — Куда планируете? 

— ВДНХ, – припоминаю я планы подруги, на которые я, кстати, не соглашалась, потому что надо вот с Кирочкой побыть же, ужин там, поговорить, телек посмотреть.

— О, отлично, там сейчас вечером, говорят, красота, потом тоже сходим с тобой, если прикольно, – подбодрил он. Тьмоки-поки всякие дальше. 

А тут внезапно Натуся не захотела на ВДНХ… действительно, чего нам до народного хозяйства? Вообще в другой части города оказались, точнее поехали погулять по центру, добрести до любимой лапшичной, которая вообще оказалась закрыта и Наташа моя затащила меня в местечко на той же улочке, когда я сказала, что кажется там очень даже прикольно, мне Кира говорил. 

Кто ж знал, что Кирилл это место знает, потому что вот он любименький мой, сидит с какой-то крашенной в фиолетовый, мать моя женщина, цвет волос девицей, с пирсингом везде где только можно и… я стою, окаменевшая и до последнего надеюсь, что это исключительно деловая встреча. И кто это, да не знаю – партнёр по бизнесу? Курьер, уборщица, офис-менеджер, которую он уволить собирается, потому что слишком неформальная… правда перед этим он собирается её поцеловать. 

И меня он никогда, клянусь, никогда так не целовал, даже в первые дни знакомства, когда нас сносило волнами влечения друг к другу, теперь уже не точно. Или вот на свадебных фото. Кажется его язык ей сейчас горло всё обследует – тоже мне отоларинголог!

Наташа моя отмирает первой. И… ой, мамочки! Идёт в атаку сшибая всё и вся. 

— Слыш, ушлёпок, – рычит она, нависая своим мощным телом над парочкой, слившейся в страстном поцелуе. И ведь он сам всегда ржал с таких пар, когда мы их видели, называл это “человек пожирает человека”, а тут на тебе — пожиратель он сам собственной персоной. 

— Наташа? – пищит мой муж, поднимая на неё глаза. 

Она у меня прекрасна в своём бесспорном первенстве во всём – особенно во взятии веса, равного её собственному. А может и больше. Кстати, Кирюша вечно нас с ней называл блин и штанга. Понятно, кто штанга и кто блин? Но вот сейчас этот “блин”, который моего мужа на дух не переносит, устроит ему взятие веса и Бастилии в одном флаконе. 

— Остынь, – кажется выдаёт он, явно пока ещё не понимая, что я тоже тут есть. У него выдохнуть то нет возможности, не то что по сторонам глянуть.

— Остыть? – снова рычит Натуля и… понятно что ведро с винишком и льдом очень кстати стояло на их столе? 

Капец кролику… и даже не знаю жалко ли мне этого кролика…

Вот стою, смотрю на него и охреневаю. Мокрый такой, остывший, говорит мне про развод. И я ничего не чувствую, кроме как жалею, что не я вывалила на него содержимое того ведра. 

— Да, пожалуйста, – отвечаю я. Ну, а что я могу сказать? 

Разворачиваюсь и ухожу, и наверное, мне так хочется верить, что Кирилл хотел бы меня поймать, вернуть, но там куда я иду стоит, словно стена, Наталья Сергеевна моя, дочь мента и десантника. И, если что, это не папа мент и десантник в одном флаконе, это мама следователь убойного отдела, а папа офицер доблестный в голубом берете. И у них такая любовь – это не я вот и Кирюша мой. 

А Наташа сейчас неистова и похожа на добермана, который “лишнее движение и тебе хана, мальчик”. 

И да, представляете, я верю в то, что неминуемая встреча с её кулаком, который имеет разряд по самбо, останавливает Кирилла и не позволяет ему пуститься мне вдогонку, чтобы сообщить, что всё это нелепая случайность и вообще…

Вообще что, Жень? Дурой не будь! 

И это я сама себе говорю, да. И Наташа говорит. И вот батя её сидит и говорит. А он мне всегда батей тоже был, потому что моего у меня не было никогда. И потом и мама говорит Наташина. И да, куда мне ещё податься, кроме как вот к своей подруге детства – я с ней в деревне познакомилась, когда обе у бабушек своих отдыхали на дачах. А я-то не могу маме ничего сказать своей, она вообще на юге у меня, в Сочах сейчас отвисает со своей сестрой, расслабляясь в санаториях. Отдых под лозунгом “бери от пенсии и минздрава всё, что можешь”. И ключи у меня от её квартиры дома лежат, вот там, где собственно Кирилл, потому как не готова я была к такому развитию событий, как застукать своего мужа замечательного и самого лучшего с синеволосой или какой там девицей… это ж уму не постижимо – Москва, блин, большая дерёвня!

И я рыдала, рыдала, мне так плохо было. Наташа у меня отобрала ключи от квартиры и поехала вещи забрать, а я, если честно, даже не попросила боженьку, чтобы Кирюша точно на работу свалил, потому как встретятся эти двое в замкнутом пространстве и вот я уже вдовушка вся из себя в двадцать четыре годика. И мне не стыдно. А Наташа конечно самообороной отделается. И всем будет смешно и хорошо! Какая я злая стала, чёрт!

Но не встретились. Более того – Кирюша свалил на отдых! 

— Вот тварь, мразь, похотливый засранец, – ворчала моя подруга Ира, а Наташа приговаривала, что он вернётся, а она ему… сделает креветку. 

А мне и смешно и горько. Потому что я внезапно поняла, что такая я жалкая… вот груди у меня нет. А ведь предлагал мне Кирюша сделать операцию. Так и сказал “нах отдых, давай сиськи тебе забацаем”. Вот тот отдых, в который он свалил видимо, и я рыдала, потому что лучше бы согласилась, твою ж налево! Может он бы и так свалил, но у меня была бы грудь третьего размера! 

Или вот – вспоминала я эту красавицу его, с которой он целовался, и мне совсем не хотелось думать, было чего ещё у него с ней, или нет. Может и не было, а может… 

Глядела на себя зарёванную в зеркало и да, “в женщине должна быть изюминка”, твердила мне мама, а во мне никакого изюма и прочих сухофруктов, во мне даже тараканов нет. Я вся такая простая, как пять копеек, хотя даже не помню толком как эти копейки выглядят, но видимо вот, как я. 

Волосы эти такие светло-русые, вьются, вечно в каком-то хаосе необъяснимом и совершенно неконтролируемом. Глаза простые серые такие, и что там блеска в них, чертинок? Ни разу не авантюристка, или там никогда не хотела чего-то этакого. Не умею тусить, пить, гулять, отрываться и веселиться. Заучка, душнила и скромница. Одеваться не умею… вот на той девице одежда-то была? Да была, модная такая, она вообще вся в потоке, моменте, струе, мать её, и всё такое. А у меня даже уши не проколоты. 

— Ир, пойдём уши мне проколем, – попросила я, немного уже под этим делом.

— Зафига? – спрашивает Ирка. 

Вот кто наверное понимает в моментах и потоках. Они вообще с Наташей крутые обе. Ире никто никогда не изменит, она сама кому хочешь и сколько хочешь. У неё не задержится нах сесть, а потом послать, как она сама про себя говорила. А я всегда морщилась от какой грубой конкретики, а сейчас понимаю, что зря вот морщилась – дело же говорила моя школьная подруга. И она на стиле, на ней все шмотки, как на богине. Ирочка тот случай, когда мешок из-под картошки будет смотреться, как тога богини Дианы, серьёзно. И у Иры есть сиськи. И задница есть. 

Или Наташа вот… А Наташа – это Наташа!

— Надо что-то поменять, – заявляю я и они смотрят на меня словно я сказала несусветную дичь. На деле правда понимаю, что несу хрень какую-то, да и – я и поменять? Смешно. Но всё равно, хочу настоять на своём. 

Хочу хотя бы дырки в ушах. Нет не десять, а вот две. И хочу тату. Не на всю спину, а просто надпись – Кирилл мудак. И я уже вижу список из всех мужчин, которые теперь мне встретятся на жизненном пути и бросят меня – Паша мудак, Андрей, Тимур, Антон, тоже мудак, хотя можно и гандон. Потому что уверена, что моя жизнь окончится с этим вот разводом. И да, может я похожа на малолетку, глупенькую и тупенькую, но Кирилл такой хороший всегда был, так мне говорил, что любит, так…

— Евгения? – это его мама позвонила.

— Здравствуйте, Маргарита Степановна, – и да, согласна максимально дебильное сочетание имени и отчества… но…

— Кирочка сказал, что вы с ним разводитесь.

— Да, Маргарита Степановна, он…

— Я невероятно разочарована, Евгения, – перебивает она. — Даже не могу найти слов. И я знаю про мерзкую сцену, которую ты закатила. Это же просто немыслимо! — я кажется хотела что-то там пролепетать, но… — Это, между прочим, ресторан друзей моей одноклассницы! Невероятный позор!

“Хорошо, что не пятиюродной тётки бывшего мужа соседки снизу”, – подумала я, пока она в негодовании дышала мне в трубку, будто дракон. И я точно знала, что вот наберу воздух в лёгкие, чтобы ей ответить, а она:

— Это никак не исправить. Благо, что Кирилл сделал верный выбор – развод это самое правильное решение. Ваш брак и так мезальянс полнейший, тем более, Евгения, ты слишком тощая, не представляю, как ты будешь рожать? Думала об этом с содроганием и не представляла себе внуков, – и это мне говорит женщина, которая всю нашу совместную с Кирюшей её жизнь всем твердила, что я “самая лучшая девушка в СССР”, точнее лучшая девушка для её сыночка. Хвалила мою миниатюрность и восхищалась хрупкостью. Нда. — Но звоню, чтобы напомнить тебе, милая, не забудь пожалуйста, вернуть кольцо, то что Кирюша подарил тебе, когда сделал предложение. Оно семейная реликвия и…
Чёрт бы их всех подрал!