Инструкция по применению дракона для попаданки

Первым пришло сознание. Ледяная сырость сковала спину, пробирая до костей. Но откуда влага на моем ортопедическом матрасе за кучу денег?

В ушах стоял щебет птиц и шелест ветра в ветках деревьев, а в ноздри бил тяжелый, сладковатый запах гниющих листьев. Сквозь сон я почувствовала, как что-то колет мне бок. Поморщившись от дискомфорта, попыталась сменить положение тела, и в позвоночнике с сухим хрустом что-то недовольно щелкнуло. Вместо привычной гибкости мышц мое тело отозвалось тупой ломотой и тяжестью. Каждое движение давалось с усилием, словно суставы были засыпаны ржавым песком. Какой странный сон…

Я подняла руку к лицу — привычный жест, почти машинальный. Но она поднялась медленно, непослушно, будто ее тянули за ниточки. Когда пальцы коснулись кожи, я вздрогнула. Лицо было другим. Чужим. Морщины, дряблая, обвисшая кожа щек... Я испуганно отдернула ладонь. Что происходит?.. Это не было похоже на отек после сна. Это было похоже на…

И вот тогда я увидела ее. Руку. Не свою. Это была не моя рука. Мои — молодые, ухоженные, с маникюром. Эта... эта была чужой. Старой. Мозг отказывался воспринимать картинку. Сознание отчаянно цеплялось за мысль: это сон, это не может быть правдой. Но каждое движение тела решительно это опровергало.

 Панический импульс заставил меня сесть, и старый позвоночник отозвался пронзительным щелчком и неприятной болью, руки безвольно упали вниз. Я уставилась на них, лежащих на коленях. Крупные, узловатые суставы, проступающие синие вены, тонкая, пергаментная кожа с коричневыми пятнами. Чужие руки. Не мои. Это были абсолютно, безоговорочно чужие руки. Этому телу... Боже, ему на вид далеко за семьдесят! Что со мной происходит?

Дыхание перехватило. Глаза метались в поисках окна, шкафа, лампы — хоть чего-то знакомого. Но вместо этого — темные стволы. Все казалось сном, кошмаром, вот только холодная земля под ладонями была слишком реальна. И мне показалось, что я брежу: вокруг был лес. Девственный, без единой тропинки. Ветки переплетались над головой, превращая дневной свет в зыбкую сеть теней и бликов.

Я поползла, отчаянно цепляясь корявыми пальцами за мокрый мох, пока не наткнулась на темную воду лесной лужи. И заглянула в нее. Из воды на меня смотрела незнакомая седая старуха с моими глазами.

На секунду я просто застыла. Нет — на минуту, на вечность. Время схлопнулось в тонкую, звенящую струну. Мы смотрели друг на друга — я и она — и между нами зияла пропасть, которую мозг отказывался воспринимать. Будто загипнотизированная, я нехотя подняла руку и аккуратно ткнула пальцем в поверхность лужи. Старуха в отражении сделала то же самое, от чего возникло иррациональное ощущение, что она хочет прикоснуться ко мне.

Стоячая вода всколыхнулась. Лицо в ней дрогнуло от легкой ряби, и мне захотелось рассмеяться — истерично, отчаянно, как человек, который пытается убедить себя, что увидел всего лишь оптическую иллюзию, дефект отражения, грязь на поверхности. Но старуха повторяла каждое мое движение. Моргала моими глазами. Тяжело дышала моим ртом.

— Нет… нет-нет-нет… — прошептала я, не узнавая собственного голоса — хриплого, дребезжащего.

Я попыталась отвернуться, но взгляд цеплялся за отражение, как за источник боли, от которого невозможно отвести глаза. Горло сжалось, дыхание стало частым, рваным. Сердце билось не в груди — где-то в висках, в пальцах, в слепом, животном ужасе.

Это не маска. Не грим. Не сон.

Это я. Или то, что от меня осталось.

И тогда мир сорвался с катушек.

Я отпрянула от мутного зеркала лужи так резко, что потеряла равновесие. Нога зацепилась за корень, и я рухнула на бок, ударившись плечом о влажную землю. Боль оказалась резкой, такой, что перехватило дыхание. Воздух вырвался сиплым всхлипом. И никакого пробуждения. Только мокрая трава, запах сырости и дрожь, пробегающая по телу, которое едва слушалось.

— Это... не смешно, — прохрипела я, хотя кому это было адресовано — не понимаю. Лесу? Миру? Тому, кто решил подставить меня под такую чудовищную подставу?

Ладно. Хорошо. Это не сон. Не игра. Не розыгрыш.

Крючковатые пальцы беспомощно скребли по земле, пока я пыталась подняться. На третий раз получилось — неловко, но получилось. Тело покачивалось, будто после сильного жара; колени подгибались, дыхание сбивалось. Каждое движение давалось с трудом, словно в замедленной съемке.

Но хуже всего было ощущение, что я не одна. Вокруг — лишь стволы и мох, лес плотный и влажный, как дыхание зверя. Но под кожей, под ребрами, где раньше жило мое собственное спокойное «я», теперь шевелилось что-то другое. Едва уловимое. Как будто слабый электрический ток пробегал по позвоночнику, пытаясь куда-то меня подтолкнуть. Или удержать.

— Магия… — выдохнула я, сама не понимая, почему это слово слетело с губ так естественно.

Возможно, это было инстинктом — чужим, не моим. В груди что-то отозвалось легким трепетом. Я подняла руку, ладонь вперед, как в фильмах делают маги. Пыталась поймать это странное движение внутри себя. Направить. Сфокусироваться.

Но вместо этого меня скрутило. Разряд — будто удар статического электричества — прошел по руке, и я вскрикнула. Ноги снова подломились. Я опустилась на колени, а потом — снова повалилась в мох, нелепо, с хрипом.

— Отлично, — с трудом процедила я, задыхаясь, ощущая, как во рту появляется привкус крови. — Великолепное начало дня. Проснулась старухой, попыталась сделать магию — получила по рукам. Браво.

Голос сорвался. Что-то горячее, стыдное и детское запекло глаза — слезы. Я упрямо сжала веки, но они все равно прорывались, текли по морщинам, запутывались в седых прядях.

«А что дальше? Ползти? Кричать?»

Я подняла голову, пытаясь разглядеть между деревьями хоть намек на тропу. Но лес жил собственной жизнью: ветки покачивались без ветра, тени менялись, словно наблюдали.
И вдруг в глубине чащи хрустнуло. Я замерла.
Хруст повторился — низкий, пугающий, будто кто-то тяжелый проверял прочность земли. По позвоночнику пробежал холодок. Я затаила дыхание, сердце билось неровно, болью толкаясь в ребра.

— Только не хищник… — сорвалось хриплое с губ. — Нет… Не сейчас. Не в этом теле.

Лес замер. Тишина стала плотной, вязкой, как туман. Казалось, даже воздух застыл.

Хруст. Еще. Ближе.

Я вздрогнула — резко, судорожно, едва не потеряв равновесие. Тело откликалось медленно, неуклюже, словно я была старой сломанной марионеткой.

«Вставай. Быстро. Давай же!»

Я попыталась подняться, хватаясь за ближайший ствол. Старческие мышцы дрогнули, колени подломились. Я почти рухнула обратно, вцепившись в шершавую кору и разодрав ладони.

— Заметь, — пробормотала я сквозь нервный выдох, судорожно ища опасность, — я маленькая, сухая и, по ощущениям, жиром не пропитана. Ты об меня зубы сломаешь. Не лучший завтрак, слышишь?

В полумраке между деревьями что-то мелькнуло быстрой тенью. Я взвизгнула — совершенно неконтролируемо, жалко и громко — и закрыла голову руками, как ребенок, ожидающий неминуемого удара.

И удар действительно последовал.

Что-то твердое клюнуло меня в висок. Я непроизвольно вскрикнула:

— Ай! Что за…?!

На мокрый мох к моим ногам скатилась открытая шишка. Маленькая, круглая, нелепая — настолько, что мозг на миг отказался воспринимать ее всерьез. А потом прямо над собой я услышала пронзительный писк и осторожно подняла голову.

На низкой ветке сидела серая белка с пушистым хвостом — воинственная, с бусинками черных глаз, смотревших на меня так, будто я вторглась в ее пространство без приглашения. Она сердито тряхнула хвостом и громко цокнула, словно ругаясь. И — глядя мне прямо в глаза — метнула вторую шишку. Та угодила в плечо.

 — Ты серьезно…? — прошептала я, ошеломленная до абсурда. Облегчение накрыло так сильно, что я чуть не осела прямо там.

Белка явно не шутила. Она даже подпрыгнула, будто подбадривая себя перед новым броском — взъерошенная, раздраженная, но уверенная в собственных правах.

Смех сам собой прорвался наружу — надтреснутый, нервный, на грани истерики. После паники, боли и осознания себя в чужом теле — встретить разъяренную белку оказалось настолько неправильно, что мозг решил: «Хватит».

 — Отлично, — пробормотала я, прикрыв лицо рукой. — Просто чудесно. Хищники, магия и боевое беличье подразделение. Прекрасный день.

Белка еще раз возмущенно пискнула — победно — и стремительно метнулась по ветвям, исчезнув в зеленой гуще. Я проводила ее взглядом… и только тогда заметила просвет между деревьями. Узкий, нечеткий, но все же похожий на направление, а не на окружающий меня хаос. Я глубоко вдохнула.

Стоять на месте — глупо. Да и опасно. Пусть дрожат колени, пусть хрустит позвоночник, пусть я едва держусь на ногах — но сидеть тут и ждать, когда меня кто-нибудь съест или снова кинет шишкой, я не собиралась. Вытерла щеки тыльной стороной чужой руки и сделала шаг — туда, где исчезла белка, и туда, где, возможно, начинался путь.

Куда бы он ни вел — лучше, чем оставаться здесь.

Сколько я шла? Не могу сказать. Не знаю. Время растворилось, как сахар в кипятке — быстро и безвозвратно. Старческое тело очень быстро устало. Грубые и растоптанные башмаки, в которых я тащилась, были не просто неудобные — они были созданы, чтобы мучить людей. Или конкретно меня.

Старческое тело быстро устало. Башмаки жали, каждый шаг отзывался болью в стопах, коленях, спине и, кажется, даже в самоуважении. Дыхание сбивалось, превращаясь в тяжелую одышку. Я шаркала по земле, проклиная сквозь зубы того, кто решил превратить меня в дряхлую развалину. Старухи в лесу, похоже, погибают не от зубов хищников, а от попыток выйти из леса.

В какой-то момент я поняла, что стою, уцепившись за дерево — тело решило, что с него хватит. Головокружение накрыло, мир поплыл, в ушах звенело. Или это щебетали птицы. Или мой организм пытался сыграть тревожную музыку в качестве фона к происходящему.

Где-то справа раздался звук. Что-то между стоном, хрустом и страшным звуком, который обычно в фильмах означает: «Уходи, глупец».
Я застыла.

— Отлично. Прекрасно. Давайте еще медведя сюда для полноты ощущений. Или маньяка. Или обоих сразу, — прошептала я, хотя пересохшее горло уже почти не подчинялось.

Но любопытство умирает последним — обычно вместе со своим владельцем. Поэтому я все же сделала пару шагов в ту сторону. И увидела на мху темное пятно.

Кровь.

Именно то, что мне сейчас было нужно для обретения душевного равновесия. У меня даже жажда пропала.

— Замечательно, — нервно брякнула я вслух. — След крови. Прямо как в инструкции «Что делать, если вы внезапно стали старухой в волшебном лесу». Пункт первый: идти по кровавому следу. Конечно, почему бы и нет!

Отступать было некуда — я все равно уже не помнила, где «назад». Поэтому я пошла вперед. Ну как пошла. Силы хватило ровно на три шага. На четвертом мир накренился. На пятом — перевернулся. На шестом я уже падала.

Но упала как-то… подозрительно мягко.

Не на землю.

И точно не в мох.

Подо мной что-то было. Упругое. Теплое. И определенно человеческое.

— Ой… извините? — выдохнула я, не будучи уверенной, перед кем извиняюсь. Перед собой? Лесом? Или тем бедолагой, которого только что приложила собой? — Я тут случайно. Просто у меня… э-э… небольшой технический сбой. В механике ходьбы.

Тело подо мной даже не шевельнулось. Вообще. Но я ощущала щекой легкое дыхание — значит, живой. Правда, почему-то абсолютно неподвижный.

— Отлично, — вздохнула я, лежа на мужчине в полной растерянности. — Я искала помощь, а нашла труп, который пока что не знает, что он не труп. Замечательно. Просто шикарно.

Попытка подняться ни к чему не привела. Старческое тело решило, что горизонтальное положение его полностью устраивает.

— Вот так и погибнем, — пробормотала я. — Я — сверху, ты — снизу. Романтика уровня «дно».

И только потом я решилась посмотреть на того, на кого свалилась. Сердце бухнуло в ребра так, будто вспомнило, что оно пока еще живое.
***************************************************************************

Дорогие друзья! Книга пишется в рамках Литмоба ! Будем рады видеть вас в наших историях! (Все книги 16+)

Подо мной лежал мужчина.

Не просто мужчина — это была красота в чистом виде. Квинтэссенция красоты. Настолько яркая, что, если бы я была сейчас в молодом теле, почувствовала бы себя рядом с ним обычной, на уровне «подружки главной героини». Теперь же я и вовсе представляла собой жалкое «до» в рекламе омолаживающего крема, который никто не покупает даже по акции. Ну что за подстава!

Я задержала взгляд на мужском лице дольше, чем это было прилично. Все равно он без сознания и не видит. А я хоть полюбуюсь! Его длинные темные ресницы отбрасывали густую тень на идеальные скулы — будто вылепленные умелым скульптором. Губы четко очерченные, чуть обветренные. И такие манящие, что я невольно сглотнула. Легкая щетина превращала его из страдальца, лежащего без сознания, в героя рекламы «лесной брутальности» — той самой, где мужчины рубят деревья, спасают оленят и пекут пироги.

На виске мужчины виднелось запекшееся пятнышко крови. На груди рубаха распорота, будто когтями или чем-то очень острым. Но дыхание — ровное, хоть и не глубокое.

— Прекрасно, — вырвалось шепотом у меня. — Если уж падать, то только на красавцев с модельной внешностью. Хоть какая-то компенсация за эту жуткую подставу!

Звуки собственного, хриплого до невозможности голоса, спугнувшие какую-то лесную пичугу с дерева поблизости, отрезвили. И я, наконец, сообразила, что красавцы в лесу просто так на каждом шагу не валяются. Да еще и с запекшейся кровью на голове. Мне следовало как-то помочь найденышу. Пока он не окочурился. Вот только как?..

Я огляделась по сторонам и попыталась подняться. Но рука подломилась и что-то больно ткнуло меня в ребра.

Сумка.

Кожаная, основательно поношенная, но все еще добротная, через плечо — как будто специально под мою старческую анатомию подогнали.

— А ты откуда взялась? — прошептала я ей. — Что, все это время болталась на мне и молчала?

Разговаривать с сумкой было глупо. Но и разбираться было некогда. Я неловко распахнула ее. Внутри — несколько пузырьков, моток чего-то, отдаленно напоминающего бинт, странная серебристая пластина и фляга. Фляга, слава вселенной, полная.

— Ладно… если ты не труп… давай попробуем классику, — пробормотала я, отвинчивая крышку. — Метод номер один: «плеснуть водой в лицо». Проверено киноиндустрией, актерами и одной моей подругой на утро после дня рождения.

Я набрала немного воды в ладонь и побрызгала красавцу на щеку.

Никакой реакции. Даже ресницы не дрогнули. А я так надеялась…

— Хорошо, — выдохнула я. — Тогда метод номер два: «проверить пульс». По возможности — чтобы он был. Ибо я ни разу не врач-реаниматолог.

Я коснулась его запястья.

И в тот же миг почувствовала нечто странное. Как будто под кожей пробежала искра. Тепло. Легкий толчок, словно чье-то сердце на секунду синхронизировалось с моим — и ударило в ответ. Не больно, но хорошего мало.

— Что за… — вырвалось у меня, когда я сумела перевести дух. Закончить фразу не вышло.

Мужчина подо мной вдруг резко вдохнул. Воздух вырвался из его груди тяжело, хрипло, будто он вспоминал, как правильно дышать. Его пальцы под моей ладонью дрогнули. Губы чуть приоткрылись. Он начал приходить в себя.

И тут до меня не то что дошло — накрыло, как волной: я все это время лежала на нем!

— Ох! — я, словно ужаленная, поползла назад и тут же села на корень дерева, хрустнув коленом. — Извините! То есть… пожалуйста… то есть… да что угодно, только не умирайте снова!

Он приоткрыл глаза. И я зависла еще сильнее, чем в первый раз.

Глаза были… странные. Глубокие, почти нереальные. Цвета тумана, которого не существует в природе — серебристо-ледяной, переливающийся.

Найденыш попытался что-то сказать, но только сипло выдохнул и снова закрыл глаза, морщась от боли. Потом все же сумел едва слышно выдавить:

— Кто… ты?

Я было раскрыла рот, чтобы сказать: «Ну, вообще-то, я менеджер в одной серьезной фирме с центральным офисом в столице нашей родины, но временно я старая, ведь…» — но вовремя опомнилась и захлопнула его.

— Э-э… просто… прохожая, — выдавила из себя в растерянности. Что вообще говорят в таких ситуациях? — Случайно… упавшая на вас. Ну… буквально.

Его брови едва заметно дрогнули — то ли от боли, то ли от попытки осознать сказанное. Он все еще лежал на спине и смотрел куда-то вверх, меня не видел. А когда попытался повернуть голову, у меня вырвалось:

— Не двигайтесь… ладно? Я… я попробую вам помочь.

Он снова вздохнул — уже слабее, но сознание держалось. И, разумеется, как только я сказала ему «не двигаться», этот герой здравого смысла сделал что? Правильно. Попытался встать.

— Эй! — я инстинктивно уперлась ему в плечо, но старческая сила равнялась силе мокрого воробья. — Ты куда собрался? Лежать надо!

— Не… могу… — хрипло выдавил он, с трудом приподнимаясь на локтях. По его лицу пробежала тень. — Мне… нельзя оставаться здесь.

Лес вокруг нас притих, будто прислушивался к происходящему. А лесные обитатели делали ставки, кто из нас выйдет победителем в споре.

— А мне можно?! — всплеснула я руками. — Может, я тоже не планировала пикник среди лесных ужасов, но знаешь что? Я хотя бы умею слушать советы!

На мои найденыш плевал. И продолжал вставать. Медленно. Упрямо. С трудом. Как тот тип мужчин, которые даже со сломанной ногой пытаются нести шкаф в одиночку, потому что «да нормально, не тяжелый».

— Дай… руку, — буркнул он.

— Ага. Щас. Чтобы на этот раз ты рухнул на меня сверху? Спасибо, но я такого счастья не переживу!

Сердце в груди колотилось о ребра как безумное. На этот раз от бессильной злости на упрямца. С таким успехом я могла бы и промолчать, не тратить зря энергию. Он все равно ухватился за ближайшее дерево и рывком поднялся. Правда, почти тут же пошатнулся и прислонился к стволу, тяжело дыша. На его висках я заметила выступившую испарину. Несколько секунд просто стоял, упрямо вцепившись пальцами в кору, потом глухо пробормотал:

— Проклятье… как же… невовремя…

— О, да! — отозвалась я. — Мало того, что я внезапно стала старухой, попала в лес-убийцу и свалилась на тебя сверху — еще и твои беды невовремя. Какая трагедия!

Он приподнял голову. Серебристые глаза глянули на меня так, будто я была виновата в дефолте его королевства.

— Я… торопился, — обронил он, медленно подбирая слова. — Мне нужно было быть далеко отсюда. А теперь… — Он устало махнул рукой. — Теперь придется идти пешком. Пока не восстановлю силы.

— Идти? Пешком? Ты? — я недоверчиво моргнула. — Да ты сейчас еле на ногах стоишь! Ты уверен, что не перепутал глаголы? Может, «лежать»? «Ползти»? «Умирать»?

Мужчина хмуро посмотрел на меня. Так мог бы смотреть рассерженный бог грозы, если бы у него украли молнию.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке! — подбоченилась я. — Ты сейчас упадешь, и мне придется снова тебя поднимать! Мне, старухе! Без инструкции по эксплуатации! Тебе не стыдно?

— Я не прошу… — он замолчал на мгновение, перевел дыхание. — …чтобы ты меня поднимала.

— Конечно нет! — фыркнула я. — Ты же мужчина. У вас на генном уровне записано «я сам», даже если вас разделило пополам!

Он попытался сделать шаг. Получилось… так себе. Нога дрогнула, тело накренилось — и я сама не поняла, как вскочила, инстинктивно хватая его за рукав, чтобы он не рухнул.

Он замер.

Я замерла.

Лес вокруг будто затаил дыхание вместе с нами.

Несколько секунд мы стояли вот так, нелепо уцепившись друг за друга, как два утопленника, пытающиеся друг друга спасти. Или утопить противника. Потом он тихо приказал:

— Отпусти. Я справлюсь.

— Обожаю твою уверенность, — скривилась я, но руку все же убрала. — Она такая же крепкая, как ты сейчас.

Он проигнорировал мой сарказм. И сделал второй шаг — уже лучше. Третий — почти нормально. Я смотрела на него со смешанными чувствами и не знала, чего боюсь больше: того, что он уйдет, не оглянувшись и бросит меня здесь одну, или того, что сейчас свалится, а мне придется его поднимать.

Дойдя или вернее добредя до края небольшой полянки, мужчина остановился, покачнулся и вдруг бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Лес опасен. Останешься здесь — не выживешь.

— Спасибо, капитан Очевидность! — не удержалась и фыркнула я. — Без тебя бы я никогда не догадалась!

Он вновь проигнорировал мое ехидство и бросил на меня угрюмый взгляд через плечо:

— Я все равно должен идти. Но… — короткая пауза, подозрительная, будто слово застряло. — Если хочешь — можешь идти со мной.

Я моргнула.

Вот так? Без пафоса, без условий или благодарности, без «спасибо, что меня оживила, добрая женщина»? Просто «хочешь — иди»?

— Могу идти?.. — непроизвольно возмутилась я. — Ты сейчас рухнешь, как мешок картошки, и знаешь, что будет? Мне придется тащить тебя на себе. Мне! Старухе! Да я с ведрами на даче-то не справлялась!

На самом деле дачи у меня не было, я терпеть не могла возиться в земле. Но найденышу знать об этом не обязательно.

Он отвернулся и хмуро обронил:

— Но ты все равно пойдешь.

Я открыла рот. Закрыла. Подумала. И поняла. Да. Иду. Но не потому, что он прав. А потому что лес вокруг шептал, дышал, смотрел — и мне совсем не хотелось проверять, кто или что там ждет, пока я останусь в одиночестве.

— Ладно, — буркнула я, подбирая сумку. — Только чтобы без геройства. Если упадешь — я оставлю тебя валяться.

Он коротко, мрачно хмыкнул.

— Сомневаюсь.

— Это угроза? Или комплимент? — прищурилась я.

— Констатация факта, — последовал равнодушный ответ.

— Ой, все, пошли! — всплеснула я руками. — Пока нас обоих не схарчили из-за твоего поганого характера!

Мужчина никак не отреагировал на мои слова.

Мы двинулись вперед. Он — медленно, тяжело, но упрямо. Я — рядом, ворча, но не отставая, готовясь в любую секунду подхватить падающего упрямца. И где-то впереди, сквозь деревья, уже виднелась тропа — первая за все это время.

Мы шли долго. Очень долго. Настолько, что я успела пожалеть обо всем, что когда-либо думала о старости, начиная с «да не так уж это страшно» и заканчивая «внутренний возраст важнее внешнего». Внутренний возраст у меня сейчас был сто двадцать, не меньше.

Несколько раз за день мы останавливались у найденных родников, чтобы попить. И каждый раз я всерьез думала лечь в воду и просто не вставать. На ходу ела какие-то странные ягоды, похожие на помесь дикой малины с ежевикой. Они были терпкие, кислые и, вероятно, слегка ядовитые. Но я была слишком голодна, чтобы думать об этом.

Незнакомец — то есть, формально мой попутчик — шел рядом молча. Иногда он останавливался и опирался на деревья, иногда закрывал глаза, как будто слушая что-то внутри себя. Но не жаловался. Конечно нет. Он же мужчина! Ему проще умереть, чем признаться, что плохо. Когда небо стало тускнеть, мы вышли к озерцу. Маленькому, но идеальному: тихому, темному, окруженному мягкой травой.

— Останавливаемся, — выдохнула я, прежде чем он успел сделать вид, что хотел сказать это сам. — Все. Конец маршрута. Меня уже можно выбросить, как тряпку.

Он ничего не ответил. Только устало кивнул.

Я опустилась, нет, просто рухнула на поваленный ствол в некотором отдалении от воды и некоторое время просто дышала. Вернее, пыхтела и отдувалась как паровоз. Но потом вспомнила, что у нас нет еды. Вообще. Если только у попутчика нет скрытого кармана в штанах, в котором он припрятал кусок хлеба и окорок.

— Супер, — пробормотала я. — Ужин отменяется. Дружно садимся на диету.

Но стоило мне начать мучительно вспоминать, можно ли питаться мхом, как мой компаньон уже оказался у воды. Несколько секунд — всплеск. Еще один. Я заинтересованно вытянула шею, пытаясь понять, что он там делает. Умывается? Нет, больше похоже на то, что у берега плещется тюлень. В этот момент мужчина выпрямился и направился в мою сторону, держа в руках две рыбины размером с мои предплечья.

Я моргнула.

— Ты… это… выловил? Голыми руками?

Он пожал плечами, будто сделал самое простое дело в мире.

— Разведешь огонь? — спросил он спокойно.

— А ты умеешь спрашивать? — хмыкнула я. — Весь день думала, что ты только приказываешь.

Он посмотрел так, что я почувствовала себя идиоткой. Или говорящим бревном.

— Я добываю еду. Ты — готовишь.

— Потрясающе, — проворчала я. — Прямо распределение обязанностей моей мечты.

Но все же дровами он озаботился сам. И пока собирал хворост, я повернулась к деревьям.

Лопух. Мне нужен лопух. Кажется, я когда-то читала, что рыбу можно запекать в лопухе. Или в листьях какого-то другого похожего растения. Или это была статья про шашлык? Не помню. Ну, если листья окажутся ядовитыми — хотя бы сэкономим утреннее пробуждение.

Я полезла в заросли. И на удивление почти сразу наткнулась на листья. Большие, широкие, ярко-зеленые. Немного липкие на ощупь.

— Подойдет, — сказала я сама себе, осмотрев их. И сорвала с десяток. Вернувшись, гордо махнула добычей: — Вот! Лопухи!

Он бросил взгляд — короткий, оценивающий — и хмыкнул:

— Это не лопух.

— Уверен? — Я непроизвольно наморщила нос и еще раз критически оглядела свою добычу. — А если не лопух, тогда что?

— Лечебное растение. Снимает жар, закрывает раны. Мощное. Редкое. — коротко проинформировали меня, не прекращая возню с дровами для костра.

Я пару раз моргнула, осмысливая услышанное:

— …то есть мы не отравимся, если завернем в эти листья рыбу, чтобы запечь? — на всякий случай уточнила я.

— Если будешь есть сырые листья — отравишься, — равнодушно сказал он. — Но рыбой, запеченной в них — нет.

— Ну и отлично, — заявила я. — Медицина — еще лучше, чем кулинария.

Я так и не поняла, как мой спутник разжег огонь. Но рыбу мы все-таки запекли. Как могли. И получилась она удивительно вкусной. Хотя, возможно, это просто я была настолько голодна, что пережевала бы и кроссовок. Мужчина ел медленно, как будто каждое движение давалось с трудом. Но ел.

В какой-то момент он посмотрел на меня и вдруг спросил:

— Ты… кто?

Я чуть не поперхнулась рыбьей косточкой. Вот он странный!

— А ты? — парировала я, но потом вспомнила про манеры и добавила: — Меня зовут Алиса.

Он кивнул.

 — Аэринар.

 — Приятно познакомиться, — сухо отозвалась я. — Учитывая, что первое наше общение состояло из «не двигайся» и «ты все равно пойдешь».

— Я был… не в лучшем состоянии, — неожиданно признал Аэринар.

— О, я заметила, — фыркнула я. — Ты больше на мебель был похож. Тяжелую. И сломанную.

Он опустил взгляд, и мне вдруг показалось — всего на миг — что уголок его губ дрогнул. Совсем чуть-чуть. Почти улыбка. Или мне хотелось так думать. Но разговор на этом завершился.

Когда рыба закончилась, Аэринар сходил к озеру, видимо, чтобы помыть руки. А вернувшись, подбросил еще дров в огонь и лег у костра, положив руку под голову. Невероятно компанейский мужчина!

Пока мы ужинали, вечер уже окутал лес мягкой синевой, и костер сейчас казался единственным живым светом среди теней. С озера тянуло свежестью — вода там лежала неподвижная, как зеркало, отражая редкие звезды. Воздух был наполнен запахом хвои и влажной земли, и в этой тишине, несмотря на усталость, почему-то совсем не хотелось закрывать глаза. Сон еще не манил: напротив, казалось, что ночь только начинается и хранит в себе что-то очень важное для меня.

Я вздохнула и вытащила сумку. Пора бы уже разобраться, что в ней имеется. Вещи из нее казались тяжелыми — не физически, а значимо, по-настоящему важными.

Бинты, пузырьки, пластина, фляга… И…

На самом дне сумки обнаружилось нечто вроде книги или дневника. Толстый, в кожаной обложке, с выцветшей ленточкой томик. Интересно… Может, хоть что-то об этом теле узнаю?.. И я раскрыла книжку на первой странице.

Страницы мягко хрустнули. Я невольно выдохнула — громко, с каким-то глухим удивлением. Это действительно был дневник. Его хозяйку звали Евгения. Во всяком случае, я так прочитала. Первые строчки были написаны четким, уверенным почерком. Писаными, наверное, рукой той самой Евгении, чье тело я сейчас занимаю. Я машинально сжала пальцы — и снова ощутила их слабость. Кожа натянутая, сухая, суставы отзывались на любое движение, как старый шкаф — скрипом и обидой. Это тело не слушалось меня так, как привычное: каждое движение давалось с усилием, словно я стала гостьей в чужом ветхом доме. Еще утром, в моём мире, мне было двадцать семь — и я могла бегать по лестницам, не думая о теле. Теперь же каждая мелочь напоминала: я старая.

Я перевернула страницу. Постепенно, запись к записи, почерк становился то ровным, то дрожащим, будто записывали в дороге. Но все равно оставался узнаваемым. Писала женщина, которая знала, что делает. Ночь опустилась на лагерь быстро, словно решила избавить нас от лишних сомнений. Лес вокруг притих: то ли уснул, то ли приглядывал за нами. Огонь потрескивал ровно и умиротворяюще. Я никогда не ночевала под открытым небом. В моём мире шум города не стихал даже ночью, и окна всегда светились. Здесь же меня окружала тьма, слишком настоящая, слишком плотная. Лес казался живым, чужим и пугающим, и я не знала, чего ждать от этой тишины. Каждый треск ветки казался шагом, каждый порыв ветра — чужим дыханием.

Я упрямо сосредоточилась на страницах, потому что иначе пришлось бы слушать, как вокруг лес дышит. Наклонилась ближе к костру и начала читать.

 Первая запись в нем наверняка была очень давней. Края страницы затерлись, будто ее перечитывали не одну сотню раз. Местами даже истончились чернильные линии букв. Я невольно задержала дыхание: строки о дрожащих руках слишком совпадали с моими ощущениями. Я тоже чувствовала, как слабость проникает в каждое движение. И мысль о том, что это тело теперь мое, пугала сильнее, чем любые проклятия.

**«День тумана.
Мне снова снилось проклятие.

…проклятие Старшего круга берет свое.
Оно выжимает магию из драконьей плоти, капля за каплей, пока крылья не превратятся в бесполезный груз, а сердце — в камень.

Ему нельзя долго оставаться в истинном облике.
И нельзя слишком часто.

Жаль, что я уже слишком стара, чтобы помочь ему.
Мои руки дрожат, когда я пишу это.

Но видение ясно: Последнего еще можно спасти.»**

Следующая запись была сделана неуверенной, дрожащей рукой:
**«День Блуждающих сфер.
Во сне я вижу ее снова.

Девушка.
Не из нашего мира.
Не из наших судеб.

Ее душа — молодая, сильная, гибкая. Ее тело… возьмет мое, когда я больше не смогу идти.

Замечательно. Я — бесплатная техподдержка для мира с драконами! И, судя по всему, без права отказаться от услуги. Вот счастье привалило-то…

Она придет не по своей воле. Но станет узлом, что соединит две судьбы: мою — и Дракона. Если я ослабею раньше, чем успею добраться… пусть хотя бы запись сохранится.»**

В третьей записи было несколько исправлений. Пара слов была не просто вычеркнула, а словно вымарана. Как будто та, что их писала, сильно нервничала. И не была уверена в правильности своих записей:

**«День Угасающего Круга.
Самое важное — для Нее.

Если она найдет его — она будет спасена. Не только душа… но и плоть.

Связующим станет ее собственная жизненная сила.
Когда проклятие спадет с Последнего — юность вернется той, кто доведет его путь до конца.

Вот оно. Не намёк, не загадка, не обтекаемая фраза — прямое назначение. Я не случайно здесь. Меня не уронили в этот мир по ошибке вселенной. Меня призвали поработать на общественных началах по специальности “спаси дракона, получи тело обратно”. Отлично. Просто прекрасно.

Так гласят нити судьбы:

“Освободит Дракона — освободит себя.”

Иного ей не дано.»**

Четвертую запись украшали какие-то странные пятна. Как будто… будто женщина писала их, не сдерживая слез. И пара капелек попала на бумагу…

**«День Падения Перелистника.
Я знала маршрут. Я шла, пока могла.

Он упадет в Западном лесу, где туман никогда не уходит до конца.
Там я должна встретить его…

Но силы уходят.
Я чувствую, как уменьшается свет внутри.

Если я не успею — пусть придет Она.
В ее руках путь.»**

Следующая страница почему-то ощущалась толще и плотнее. Вначале я даже подумала, будто это две склеенных между собой. Но нет. Сколько я ни мучилась, лист оказался неделимым.

**«Последний День перед Переходом.
Ключ к снятию проклятия — не со мной.

Его хранит Северный Хребет.
Каменные Хранители.

Там начнется конец пути…
и его спасение.
Если же нет — тогда и мой мир, и мир Чужой погибнут вместе.»**

Последняя запись была сделана слабой, неуверенной рукой. Будто той, что писала эти строки, не хватало сил держать в руках перо или чем делаются записи в этом мире.

**«Дитя…

Если ты читаешь эти строки, значит у меня все получилось.
Значит, ты здесь.

Не бойся пути.
Твое сердце сильнее, чем ты думаешь.
А его сердце — слабее, чем он покажет.

Вы оба нужны друг другу больше, чем кажется.

И когда придет час — доверься нити.
Она приведет тебя к тому, кого ты должна спасти…
и к себе той, какой ты еще станешь.

Иди. Время началось.»**

Когда я дочитала строку, начинавшуюся с “Дитя…”, пальцы дрогнули. Дневник вдруг стал тяжелым — будто его писали не мне, но всё же именно для меня. Руки дрожали, и я едва удержала его. В двадцать семь я не думала о теле. Теперь — ощущала каждый сустав по отдельности. А каждое движение напоминало: я старая, и силы уходят быстрее, чем мысли.

— Что это? — вдруг негромко спросил Аэринар.

Он все-таки заметил, что я читаю. Голос у него был хриплый, будто от долгого молчания, но спокойный. И равнодушный. Будто ему было все равно, отвечу я или нет. А спросил просто так, для проформы.

— Твое досье, — устало фыркнула я, пытаясь скрыть, как забилось сердце. — И мое, похоже, тоже.

— Хм, — отозвался он. — Интересно. Не похоже, что ты рада.

— Ты очень наблюдателен, — отозвалась я. — И нет, не рада. Я в другом мире, в чужом теле, а теперь, оказывается, должна еще и спасать какого-то огромного капризного дракона, чтобы вернуть себе молодость!

На последних словах я не сдержала возмущения. Ответом мне была тишина. Лишь спустя неприятно долгую паузу я услышала легкое, едва слышное:

— Я не капризный.

— Конечно. Ты же дракон. У вас это называется “врождённое достоинство”. — Я закрыла дневник. — Все остальное, по-видимому, тебя устроило.

Он ничего не ответил. Но я видела по напряженной линии плеч, что он тоже обдумывает прочитанное — хоть и делает вид, что ему все равно.

Я закрыла сумку, прижала дневник к груди и тихо сказала:

— Нам придется идти дальше вместе.

— Да, — так же тихо сказал он. — Придется.

И это впервые прозвучало не как приказ и не как угроза, а как… принятие.

Огонь медленно угасал. И ночь, наконец, обняла нас обоих — не как врагов, не как случайных попутчиков, а как тех, кому волей-неволей придётся делить путь.

****

Друзья, хочу познакомить вас с историей нашего моба: 

 — Алиса, ты идешь? Что ты там копаешься?

На стол рядом с моим локтем легли наманикюренные ладони Маши Парамоновой — моей коллеги и подруги с институтских времен. Машкины рыжеватые кудряшки задорно топорщились в разные стороны. А вокруг витал любимый цветочный аромат подруги: я наморщила нос от интенсивности запаха. Но все равно не сдержалась и чихнула.

 — Иди одна, — выдохнула с прохладцей. — Мне еще нужно поработать.

Месяц назад Машуля решила, что ей уже хватит сидеть в девках, пора замуж и обзаводится детишками. С тех пор каждую пятницу у нее был свежий маникюр, модная прическа, и убойный аромат духов, от которого мужики помирали на подлете. Я предупреждала подругу, что таким образом она, скорее всего, отпугивает своих кавалеров, а не привлекает. Но той все было нипочем.

Машка немедленно заканючила:

 — Ну, Лис!..

Я мысленно вздохнула и приготовилась отбиваться от «убойных» аргументов подруги, призванных заставить меня закрыть программу и сопровождать подругу в очередной ночной клуб. Но меня неожиданно спас нас шеф, Виктор Степанович, гаркнув на весь опенспейс:

 — Климова, ты еще долго?

Взглянув из-за подруги, я бодро отозвалась:

 — Полчасика!..

 — Ну-ну… — многозначительно протянул любимый шеф, смерил Машку подозрительным взглядом и скрылся у себя в кабинете.

Мария невольно втянула голову в плечи. Но не отказалась от идеи вытащить меня с собой этим пятничным вечером:

 — Лис, а может…

Я помотала головой:

 — Ты же слышала!.. Я смогу пойти с тобой лишь в том случае, если ты сейчас поможешь мне быстренько доделать таблицу…

Как я и ожидала, Маша тут же пошла на попятную, ибо это я сказала шефу, что полчаса. На деле же работа займет, скорее всего, раза в три больше. Ибо по закону подлости в последний момент обязательно всплывет какая-то ошибка…

 — Ну ладно… — с трагизмом выдохнула подруга, тряхнула уныло обвисшими кудряшками, — тогда я пойду. Увидимся в понедельник!..

Я только молча кивнула.

Когда за Машкой закрылась стеклянная дверь и запах ее духов, наконец, рассеялся в кондиционированном воздухе, я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Только на секунду. Но секунда растянулась в тягучее, почти вязкое чувство усталости. Такой усталости, которую не лечат выходные, отпуск и даже Новый год с его вечными обещаниями «взять себя в руки».

Иногда я ловила себя на мысли, что где-то в институте мы все свернули не туда. Там жизнь казалась проще: стоишь с кофе в пластиковом стакане, обсуждаешь с Машкой очередного преподавателя-фанатика, и искренне веришь, что впереди — что-то большое, яркое, почти героическое. Я тогда читала фэнтези ночами напролёт, представляла драконов, приключения, — и даже что однажды и моя жизнь… ну… станет не такой предсказуемой.

А потом — бац.

Работа. Дом. Ипотека. Пара несбывшихся желаний, завёрнутых в кредиты и обязанности. И драконы — только на обложках книг, которые я давно перестала покупать.

Я открыла глаза и посмотрела на таблицу на мониторе: ряды цифр, формулы, которые периодически плевались ошибками, как капризные дети. И откуда-то из глубины мысль тихо, осторожно, почти нежно подтолкнула меня под рёбра:

«А ведь ты мечтала совсем о другой жизни.»

Я фыркнула и отогнала её. Некогда мечтать — формула опять краснеет, зараза.

Часы на стене показывали 19:48. Я машинально потянулась за телефоном, когда экран вспыхнул рекламой доставки еды, словно намекая: «Домой ты всё равно пойдёшь только жевать и падать в кровать».

Романтика, да.

Вот она — взрослая жизнь, о которой мы мечтали в девятнадцать с легким придыханием: свобода, самостоятельность, собственная квартира. Только забыли упомянуть, что свобода оплачивается усталостью, самостоятельность — вечным недосыпом, а квартира — тридцатью годами выплат.

Я всё-таки добила эту несчастную таблицу — по времени это заняло ровно столько, сколько я и подозревала: час с лишним, а не обещанные полчаса. Когда я встала с рабочего кресла, хрустнули не только пальцы, но и спина, и это было особенно обидно. Двадцать семь лет — это же не возраст для звуков, характерных для старого шкафа.

Офис опустел, свет ламп стал тусклым, будто уставшим, и от этого казалось, что я одна в огромном аквариуме из стекла и бетона. Лишь наш системный администратор всё ещё сидел в углу, увлечённо стуча по клавиатуре, но он был настолько погружён в свой мир, что, кажется, мог не заметить и взрыва под столом.

Я выключила компьютер, накинула пальто, спрятала лицо в воротник и вышла в тёмный коридор. Дверь лифта закрылась так медленно, что стало ясно: он страдает больше, чем сотрудники под конец месяца.

На улице пахло влажным асфальтом и холодом. Поздняя осень. Ветер трепал края моего шарфа и норовил пробраться под одежду, будто проверяя на прочность.

До дома было идти минут двадцать, и этот путь я могла пройти с закрытыми глазами. Одни и те же вывески, одни и те же лица случайных прохожих, одни и те же мысли в голове:
о работе, о том, что пора купить новую обувь, о том, что утро наступит слишком быстро, а выходные снова промелькнут незаметно.

Фантастика, да. Настоящее приключение.

Усталые фонари размывали дорожки жёлтых пятен, машины проносились редкими вспышками света. Я шла, глядя под ноги, и думала о том, как странно меняются мечты: когда-то я хотела приключений, перемен, чего-то большого. А теперь… теперь я просто хочу как можно скорее в кровать.

Когда мой дом показался впереди — серый, многоэтажный, родной как синяк — я почувствовала облегчение. На автомате полезла в карман за ключами и ускорила шаг.

И в этот момент едва не наступила на что-то твёрдое.

— Ой! — вырвалось у меня, я с трудом удержала равновесие.

Предмет скользнул под подошвой и выкатился прямо под свет фар проезжавшей машины. Я успела заметить только лаковый блеск, и что это что-то деревянное, гладкое. Машина пронеслась, и свет исчез. Тротуар снова поглотила тьма. Но проснулось мое любопытство.

Я нахмурилась и, щурясь, нагнулась, пытаясь разглядеть, на что же я так эффектно наступила. Пальцы нащупали что-то холодное. Аккуратная форма. Резные края.
Слишком изысканное, чтобы валяться на бетонной плитке возле моего подъезда. Я подняла находку ближе к лицу.

Шкатулка. Небольшая, ладная, как будто созданная для того, чтобы удобно лечь в руки. Дерево — гладкое, холодное, будто его недавно полировали. По краям — тонкая резьба, узор, который пальцы сразу захотели обвести, словно он хранил в себе тайну.

Вот те раз!..

Я растерянно огляделась по сторонам, пытаясь понять, кто мог потерять здесь подобное чудо. На фоне бетонного подъезда и облупленных плиток эта вещица казалась чужой, слишком изысканной. Как будто её случайно выронили из другого времени или из чужой жизни.

— Серьёзно?.. — устало прошептала я. — Магический артефакт на тротуаре? Это уже даже не фантазия… это халтура сценаристов.

Но шкатулка была тёплой. Словно кто-то недавно держал её в руках. Или словно она дышала. Я вдруг ощутила, что эта находка неслучайна. Будто шкатулка ждала именно меня. И если не открыть — то уже никогда не узнаю, зачем судьба подкинула мне этот странный подарок.

Очередная машина прочертила темноту желтыми глазищами фар. И наваждение развеялось. А в голову пришла вполне здравая мысль: «А вдруг там документы, деньги или хотя бы подсказка, кому она принадлежит?» Я сглотнула, обхватила её крепче — и в этот миг что-то внутри неё мягко щёлкнуло. Едва слышно. Как будто приветствовало.

И тогда мир вокруг… пошёл волнами.

****

Друзья, хочу познакомить вас с историей нашего моба: 

На миг появилось ощущение, что я тону. Задыхаюсь. Захлебываюсь чем-то плотнее и тяжелее воды. Наверное, временем. Или пространством. А может, и тем и другим. Стало безумно страшно, инстинкт выживания ударил наотмашь. И тогда я рванулась вверх так резко, что воздух вырвался из груди сухим, хриплым вдохом. Мир завис на мгновение — будто не знал, какой из двух вернуть мне первым. Но вернул тот, что пах дымом, влажной землёй и чуть-чуть — хвоей. Запах хвои не отпускал — словно обещал, что впереди меня ждёт нечто большее, чем просто находка…

Я не сразу осознала, что это был всего лишь сон. Некоторое время лежала, жадно хватала ртом воздух и слепо моргала в темноту. Костёр догорал. Уже едва-едва тлел: последние красные искры устало мерцали среди почти погасших углей.

Тьма вокруг была уже не той густой, ночной вязкостью, что давит на виски. Нет. Она была другой — полупрозрачной, зыбкой. Так бывает только перед самым рассветом, когда мир будто ещё спит, как большой хищный зверь, который всегда настороже и готов вскочить и защищаться в любую секунду. Когда небо ещё чёрное, но где-то на горизонте угадывается тоненькая, едва различимая светлая полоска.

Я медленно села и словно застыла, дыша тяжело и неровно, пока сон… нет, воспоминание… выветривался из памяти. Не исчезал, а будто растворялся, оставляя после себя странный привкус реальности. Слова дневника и образы сна слились воедино — и я впервые ощутила, что за моим появлением стоит чей-то замысел.

Шкатулка.

Холод.

Туман.

Падение.

И чужой мир, который не спрашивал у меня согласия, прежде чем открыть мне дверь.

Я подняла руки. Старые, сухие, не мои. И вдруг — впервые с момента попадания — поняла: между «я хотела другой жизни» и «я оказалась здесь» не было случайности. Не было хаоса. Была причина. Цель. Нить. И от этого стало… не легче. Но яснее.

— Опять… — выдохнула я, сама не зная, что именно «опять». Сон? Не сон? Память? Или горькая ирония судьбы?

Сбоку тихо зашуршала ткань. Негромко хрустнула сухая веточка. Эхом хрусту, прозвучавшему в предрассветной мгле, как выстрел почти на весь лес, раздался хриплый и протестующий крик какой-то ночной птицы. Я непроизвольно дернулась от испуга. Но после на полянку вновь опустилось покрывало ночной тишины. И вот тогда я и услышала:

— Что случилось? Почему ты проснулась? — хрипло поинтересовался знакомый голос.

Я обернулась.

Аэринар сидел неподалёку, прислонившись плечом к стволу дерева. Лицо в полутьме было почти не различимо, только серебристый отблеск зрачка поймал тлеющий уголёк. Он не смотрел на меня. И не делал вида, что я его разбудила. Он просто… был. И это почему-то успокаивало.

— У тебя дыхание сбилось, — продолжил он ровно. — И ты… дернулась, как будто падаешь.

— Падала, — согласилась я глухо. — Во сне. Кажется… мне приснился… я вспомнила свой мир и свою прошлую жизнь.

Вот теперь Аэринар повернул голову. Чуть-чуть. Не резко, не настороженно — просто дал мне знать, что слушает.

— Свой мир?.. — переспросил тихо.

Я медленно кивнула. Говорить что-то вслух или, тем более, давать пояснения не хотелось. Во рту словно стоял привкус какой-то невосполнимой утраты…

Пару секунд мы сидели молча. Лес опять был неподвижен и тих, только вдалеке что-то капнуло — может, роса, может, ночь прощалась с миром до вечера. Я поджала колени, пытаясь собрать мысли во что-то цельное.

— Я поняла, — непроизвольно произнесла я, наконец, чуть дрожащим, но уверенным голосом. — Почему я здесь. Зачем. Это… не случайно. Шкатулка… этот туман… и Евгения… это всё звенья одной цепи. Меня сюда не просто забросило — меня позвали. Я… я должна была прийти. Выбора не было…

Аэринар почему-то даже не удивился. Не вздрогнул. Словно тоже знал то, что я только что поняла. Лишь тихо выдохнул — почти незаметно.

— Дневник не говорил… кто позвал, — заметил он. — Только то, что твоя роль важна.

Он чуть сдвинулся, будто собираясь встать и подойти ко мне, но потом передумал. Хотя всё же добавил:

— Ты дрожишь. Если замерзла, подвинься ближе к огню.

— Не дрожу, — автоматически огрызнулась я. — Просто… мир снова оказался слишком большим. И слишком реальным.

Он коротко хмыкнул. Без насмешки. Не замечая моего «снова». Просто согласился.

— Мир часто так делает.

Я обхватила руками себя за плечи. Если бы нечто подобное со мной случилось десять лет назад, я была бы в восторге. Тогда я страстно мечтала испытать на себе «попадание», пережить приключения, повстречать настоящего дракона… Я покосилась на Аэринара, едва видимого в предрассветной мгле. Поняла бы я его, вот такого, если бы мы встретились десять лет назад? Смогла бы справиться с собой, проснувшись поутру в теле дряхлой старухи? Не думаю. Тогда я точно была не готова к подобному.

— Аэринар… — позвала тихо. — Я… больше не думаю, что это просто странный и красочный сон. Или ошибка. Или глупая фантазия. Мне… кажется… что всё это действительно связано. И что путь… твой путь… каким-то образом стал и моим.

Он поднял взгляд. В свете ненадолго взметнувшегося языка пламени стало видно, как чуть приподнял бровь — в ту едва уловимую сторону, где прятались эмоции, которые он не хотел показывать.

— После прочтения дневника я в этом уверен, — согласился он так просто, будто речь шла о вполне очевидном факте. — Иначе ты бы сюда не пришла.

Эти слова прозвучали неожиданно мягко. Без пафоса. Без величия. Как будто он признавал факт, с которым уже давно смирился.

Я вновь опустила глаза на свои старые руки. Собрала воздух, как перед прыжком в воду, и выдохнула:

— Мне всё равно страшно.

И эти мои слова не удивили Аэринара. Он чуть склонил голову, словно признавая моё право бояться.

— Если страшно — значит, ты жива и тебе есть что терять, — ответил он. В его голосе не было жалости, только тихая уверенность, которая почему-то согревала сильнее огня. — И значит, впереди есть вершина, ради которой стоит идти… А идти… нам придётся.

И от этих слов стало если не теплее, то спокойнее. Прибавилось уверенности. Будто страх перестал быть врагом, терзающим душу. Я тихо-тихо усмехнулась.

— Ты иногда говоришь почти привычные мне, человеческие вещи.

— А ты иногда, очень редко, слушаешь, — парировал он.

Мы замолчали. Словно больше не о чем было говорить. Но в этой тишине страх перестал меня душить. Он остался, но стал частью меня — не врагом, а вынужденным, неприятным спутником. С которым хочешь-не хочешь, а приходится мириться. Я впервые позволила себе идти дальше не вопреки страху, а вместе с ним.

Мы сидели молча, и страх больше не казался врагом. Он был тенью, а рассвет — её продолжением. Даже тьма умеет уступать место пути. И где-то на горизонте тонкая, едва заметная полоска светлого действительно начала появляться. Расширяться…

Предрассвет. Новый день. Новый смысл. И впервые с момента попадания мне показалось, что я иду куда-то не случайно. Теперь мой путь имеет смысл…