Исцеление любовью

Шум дождя барабанил по крыше тонированного внедорожника, заглушая урчание мотора. Он был везде — сверху, снизу, сбоку, проникал сквозь щели, заставлял стёкла запотевать изнутри, создавал ощущение, что машина не едет по городу, а плывёт по дну океана, окружённая со всех сторон водой.

Стеклоочистители лихорадочно смахивали потоки воды с лобового стекла, но мир за ним всё равно расплывался в мутном, грязном мареве московской ночи. Фонари превращались в размытые жёлтые пятна, огни встречных машин — в светящиеся полосы, дома — в тени, лишённые очертаний. Алиса смотрела в это марево и чувствовала, как холодок страха ползёт по позвоночнику, несмотря на жару, включённую в салоне на полную. Воздух был сухим и горячим, но внутри неё всё дрожало.

Её трясло. То ли от холода, который никак не мог отступить после вчерашнего стояния под дождём, то ли от напряжения, которое скручивало внутренности в тугой узел. Час назад она выходила из элитного клуба «Галера», чувствуя себя роковой женщиной, способной свернуть горы. Платье сидело идеально, макияж был безупречен, улыбка — отточена до миллиметра. Она поймала несколько восхищённых взглядов, услышала за спиной мужской шёпот: «Кто эта красотка?» — и почувствовала себя если не победительницей, то, по крайней мере, игроком, который только что вошёл в игру.

Теперь же она была заложницей в собственной ловушке. Пленницей, которую везут неизвестно куда. Игрушкой в руках хищника, который даже не считал нужным скрывать свои намерения.

— Куда мы едем? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Твердо. Так, как будто она не боится.

Водитель, молчаливый амбал с квадратной челюстью и пустыми глазами человека, который привык выполнять приказы, а не разговаривать, даже не повернул головы. Его руки лежали на руле неподвижно, как у робота. Ответа не последовало.

Алиса сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Острая боль помогла сосредоточиться, вынырнуть из паники, которая уже поднималась тёмной волной.

«Спокойно, Лера. Ты — Лера. Ты просто ищешь выгодные инвестиции. Ты ничего не боишься. Ты — светская львица, привыкшая к мужскому вниманию. Ты не какая-то там Алиса с разбитым сердцем и жаждой мести. Ты — Валерия. Холодная. Неприступная. Смертоносная».

Она прокручивала в голове легенду, как молитву. Снова и снова. До тех пор, пока слова не начали терять смысл, превращаясь в бессвязный набор звуков.

Машина резко затормозила, взвизгнув колодками так, что звук разрезал тишину салона, как нож. Алису бросило вперёд, ремень безопасности впился в грудь, выбив воздух из лёгких. Она подняла голову и посмотрела в окно.

Они стояли на пустынной набережной. Той самой, где когда-то, в прошлой жизни, они с Мишей любили гулять по выходным. Теперь здесь не было ни души. Фонари горели тускло, едва-едва, выхватывая из темноты лишь косые нити дождя да мокрый асфальт, блестящий, как зеркало. Река внизу была чёрной, бездонной, угрожающей.

Дверь с её стороны распахнулась. Холодный воздух ворвался в салон, смешиваясь с горячим дыханием печки, создавая контраст, от которого по коже побежали мурашки.

— Выходи, — раздался голос. Низкий, хриплый, вибрирующий. Голос, от которого по позвоночнику пробежала дрожь, не имеющая ничего общего со страхом. Или имеющая? Она уже не понимала.

Перед ней стоял он. Александр Северский.

Вживую он оказался ещё страшнее, чем на фотографиях в досье Артёма. Фотографии не передавали главного — той ауры власти, опасности, животной силы, которая исходила от него, как излучение от реактора. Высокий, широкоплечий, с фигурой человека, который не просто сидит в кабинете, а регулярно работает над собой. Одетый в чёрное пальто, которое, казалось, впитывало в себя весь окружающий свет, не отражая ничего. Капли дождя стекали по его жёсткому, высеченному из гранита лицу, падали на чётко очерченные губы, скатывались с подбородка.

Он не щурился от дождя, не пытался укрыться, не делал ни малейшего движения, чтобы защититься от непогоды. Он стоял под ним, как хищник, которому стихия нипочём, как хозяин этого мира, которому дождь — просто ещё одна деталь декораций.

Его глаза — тёмные, бездонные, почти чёрные — впились в неё с пугающей интенсивностью. Алисе показалось, что он видит её насквозь. Видит каждую её мысль, каждую эмоцию, каждый страх. Видит легенду, видит правду, видит всё.

— Северский? — Алиса вышла под дождь, стараясь держаться дерзко. Платье тут же прилипло к телу, облепило ноги, грудь, живот, сделав её практически голой под этим ливнем. Но она не позволяла себе дрожать. Не позволяла себе показывать страх. — Это что за методы? Мы могли бы спокойно поужинать и обсудить бизнес, как цивилизованные люди. Зачем этот маскарад?

Он не дал ей договорить. Схватив за локоть стальной хваткой, от которой на коже наверняка останутся синяки, он развернул её и прижал спиной к холодному капоту машины. Металл обжёг холодом, лёд проник сквозь тонкую ткань, выбивая из лёгких воздух, заставляя сердце пропустить удар.

— Заткнись, — прорычал он ей в лицо. Его дыхание было горячим, контрастирующим с ледяным дождём, и этот контраст сводил с ума.

Его руки бесцеремонно, грубо, профессионально прошлись по её телу. От талии вверх, к рёбрам, под мышками, проверяя, нет ли чего под одеждой. Скользнули по внутренней стороне бедра, сжали, проверяя подвязки. Задрали подол платья, обнажая ноги до самого верха.

— Дрожишь? — его голос звучал насмешливо, но в этой насмешке чувствовалось что-то ещё. Что-то, чего Алиса не могла определить. — Это не от холода, девочка. Это от страха. Я вижу. Я чую.

Это было унизительно. Его пальцы сжимались слишком сильно, оставляя синяки. Он обращался с ней, как с вещью, как с подозреваемой, как с врагом. И в то же время...

Чёрт бы его побрал!

В то же время каждое его прикосновение, даже грубое, даже унизительное, рождало внизу живота предательский, тягучий жар. Тело реагировало быстрее разума, ненавидя себя за эту слабость, за эту непрошеную реакцию. Она чувствовала, как под его пальцами кожа покрывается мурашками, как учащается пульс, как перехватывает дыхание. И ненавидела себя за это. Ненавидела его. Ненавидела их обоих.

Он обыскал её всю, не пропуская ни сантиметра. Задрал подол до талии, проверил, нет ли чего в чулках. Провёл руками по груди, сжал, проверяя, не спрятано ли что в бюстгальтере. Алиса закусила губу до крови, чтобы не застонать — от боли, от унижения, от этого проклятого жара, который разливался по телу.

От него пахло дорогим виски, табаком и чем-то диким, животным, первобытным. Запах хищника, запах опасности, запах, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

— Чистая, — наконец бросил он через плечо своему водителю, стоящему поодаль. В его голосе послышалось разочарование? Или, наоборот, удовлетворение? — Садись в машину, — это уже ей. Приказ. Не просьба.

— Пошёл ты, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. Внутри всё кипело от ярости и унижения. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить.

На его губах появилась тень усмешки. Медленно, как бы нехотя, он провёл тыльной стороной ладони по её щеке, стирая капли дождя. Кожа его была горячей, шершавой, контрастирующей с ледяной водой. Затем его пальцы сжались на её подбородке, заставляя смотреть вверх, в его глаза.

— Смелая, — протянул он, словно пробуя слово на вкус. — Это хорошо. Я не люблю трясущихся овец. С ними скучно. — Он склонил голову набок, рассматривая её, как диковинную зверушку. — Внешность... у тебя занятная. Ты похожа на неё. Знаешь об этом и играешь?

Его взгляд на мгновение стал рассеянным, будто он смотрит сквозь неё, в прошлое, в какую-то другую жизнь. Боль мелькнула в этих глазах — и исчезла, спрятанная за привычной маской холода.

— Будешь моей игрушкой на этот месяц, — продолжил он уже обычным тоном. — Развлечёшь меня — получишь свой контракт. А сейчас вали. Пока я не передумал и не решил оставить тебя здесь насовсем.

Он разжал пальцы и легонько, почти небрежно, толкнул её в плечо. Алиса пошатнулась на высоких каблуках, едва удержав равновесие на мокром асфальте.

— Что? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Вали, говорю. Пешком. — Он уже садился в машину, даже не глядя на неё. — Хочешь получить моё внимание — заслужи. Завтра в восемь в офисе. Не опоздай. Я не люблю, когда опаздывают.

Дверь захлопнулась с глухим звуком, отрезая его от неё. Взревел мотор, колёса взвизгнули по мокрому асфальту, окатив её грязной водой из лужи с ног до головы, и внедорожник скрылся за пеленой дождя, растворившись в ночи, как призрак.

Алиса стояла одна на пустынной набережной.

Ледяной дождь хлестал по лицу, по волосам, по платью, которое теперь было не просто мокрым, а промокшим насквозь, тяжёлым, липнущим к телу. Вода затекала за воротник, стекала по спине, по груди, по ногам. Тонкие лодочки на умопомрачительных шпильках утопали в грязи, в лужах, в слякоти. Её трясло уже не от страха — от холода и уничтожающей, всепоглощающей ненависти.

Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но это было бесполезно. Холод пробрался под кожу, в мышцы, в кости. Казалось, она никогда больше не сможет согреться.

В голове билась одна мысль: «Убить. Я убью его. Я заставлю его страдать так, как он заставил страдать меня. Я вырву его сердце и скормлю собакам. Я...»

И в этот момент в памяти вспышкой возник другой дождь. Дождь год назад. Только тогда она стояла не одна. Тогда был солнечный день. Был Миша. Была жизнь.

Солнечный день. Яркое солнце, от которого хочется щуриться и улыбаться. Она выходит из дверей ЗАГСа, счастливая, в лёгком кремовом платье, которое мама шила специально для этого дня. Миша, её Миша, смеётся, кружит её на руках, и мир вокруг вертится вместе с ними — золотые купола церкви, голубое небо, счастливые лица прохожих.

— Всё, Соболева, теперь ты моя! — кричит он, целуя её в нос. — Навеки! Никаких шансов! — Он ставит её на землю, поправляет галстук. — Жди здесь, я только машину перегоню, а то на солнце перегреется. Минуту!

Он бежит через дорогу, оборачивается на ходу, посылает ей воздушный поцелуй. Она ловит его и смеётся, чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете.

Визг тормозов.

Глухой удар.

Пронзительный крик.

Кто кричит? Она? Кто-то другой?

Миша лежит на асфальте. Метрах в десяти от неё. Рука неестественно вывернута, нога согнута под странным углом. Под головой расползается алая лужа, большая, страшная, бесконечная.

Чёрный внедорожник, не останавливаясь, срывается с места. Она видит только номер — мелькнул и исчез. Но она запомнит его навсегда. В каждой цифре, в каждой букве. Всю оставшуюся жизнь.

Она бежит к нему. Падает на колени рядом, в лужу крови, которая смешивается с внезапно начавшимся дождём — нелепым, невозможным среди ясного неба. Прижимает его голову к себе, к груди, к сердцу, которое сейчас разорвётся.

— Мишенька, — шепчет она, гладя его по лицу. — Мишенька, пожалуйста, только не уходи. Только не сейчас. Мы же ещё не женаты, слышишь? Нам же ещё детей рожать, дом строить, состариться вместе. Миша!

Он открывает глаза. Его взгляд уже пустой, обращённый внутрь себя, в туда, откуда не возвращаются. Губы шевелятся, пытаясь что-то сказать.

— Лиса... — голос еле слышен, срывается, тонет в шуме дождя. — Я... лю...

Его рука, которую она сжимает в своих ладонях, безвольно падает на асфальт. Глаза стекленеют, останавливаются, смотрят в небо, на дождь, на ничего.

Он ушёл.

Алиса стояла на набережной под проливным дождём, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с дождевыми каплями. Она не вытирала их. Пусть текут. Пусть всё выйдет наружу — боль, отчаяние, ненависть. Пусть очистится душа для одного-единственного чувства, которое останется в ней до конца.

Месть.

Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. От холода, от напряжения, от всего сразу. Она представила, как эти руки сжимаются на горле Северского. Как он хрипит, задыхается, понимает, что проиграл. Как его глаза, эти страшные чёрные глаза, наполняются ужасом.

Улыбка, похожая на оскал, тронула её губы.

Достав промокший телефон, чудом ещё работающий, она нашла в контактах «Артём» и нажала вызов. Гудки были длинными, тягучими, как удары сердца.

Наконец ответили.

— Алло, — раздался сонный, сиплый голос. — Алиса? Ты чего в такое время?

— Артём, это я, — сказала она, и голос её был твёрже стали, холоднее этого ледяного дождя. — Я согласна. На всё. На твой план, на твои условия, на всё, что потребуется.

— Ты... ты уверена? — в его голосе послышалось удивление. — Встреча прошла?

— Встреча прошла. Он унизил меня, вышвырнул из машины, как нашкодившего котёнка. Он думает, что я слабая, что я сломаюсь. Он не знает, с кем связался.

— Алиса, это опасно. Ты понимаешь?

— Я всё понимаю, — перебила она. — Я стану его тенью. Я войду в его дом, в его постель, в его душу. Я заставлю его поверить мне, довериться мне, полюбить меня. А потом я вырву его сердце и скормлю собакам. Он заплатит за Мишу. Клянусь.

— Хорошо, — после долгой паузы ответил Артём. — Завтра встречаемся. Я подготовлю документы, легенду, всё, что нужно. Только... Алиса, будь осторожна. Северский не прощает ошибок.

— Я не ошибусь, — ответила она и отключила телефон.

Сунув мокрый телефон в промокший клатч, она, не обращая внимания на потоки воды, на грязь, на холод, медленно побрела вдоль набережной. Огни большого города расплывались перед глазами, дрожали, таяли, превращались в цветные пятна. Машины проносились мимо, обдавая её брызгами, но она не замечала.

В её душе больше не было места боли. Только холодная, выверенная, как шахматная партия, месть.

Она шла в темноту, навстречу своей новой жизни. Навстречу смерти или возрождению. Навстречу ему.

А дождь всё лил, смывая следы прошлого, готовя её к будущему.

Проснулась Алиса от того, что затекли руки.

Она лежала на боку, скрючившись в три погибели на продавленном матрасе, который помнил ещё советские времена. Пружины впивались в бока, тощий пододеяльник сбился комком под ногами, а подушка оказалась такой плоской, что её вполне можно было сложить вдвое и всё равно не почувствовать разницы. Всю ночь она проспала в одной позе, боясь пошевелиться — не потому что было неудобно, а потому что стоило закрыть глаза, как перед ними вставало лицо Северского. Его холодные глаза. Его усмешка. Его пальцы, сжимающие её подбородок.

За окном серое московское утро цедило сквозь немытые стёкла свет, похожий на разбавленный чай — жидкий, бледный, безжизненный. Где-то внизу гремела трамвай, орала сигнализация, перекрикивались дворники. Обычное утро обычного спального района. Только Алиса чувствовала себя так, будто приземлилась на чужую планету.

Тело ломило после вчерашнего стояния под дождём. Казалось, холод пробрался под кожу, застыл в костях и теперь не хотел уходить. Она пошевелила пальцами — они слушались плохо, будто чужие. Но голова была странно ясной. Слишком ясной для человека, который только что подписал себе смертный приговор.

— На, выпей, — Артём вошёл без стука, даже не потрудившись постучать. Впрочем, здесь стучать было некому — квартира однокомнатная, двенадцать метров, всё на виду. Он протянул ей дымящуюся кружку, от которой пахло горелой пластмассой и дешёвым цикорием. — Согревайся. У нас много работы.

Алиса села на кровати, кутаясь в тощее одеяло. Взяла кружку, обжигая ладони — приятная боль, отвлекающая от той, что поселилась внутри. Сделала глоток. Кофе был отвратительным — горьким, водянистым, с привкусом химии. Но она выпила его до дна, потому что это было хоть что-то тёплое.

Артём уселся напротив на единственный табурет, положив на стол потрёпанную папку. Он был мужчиной лет сорока пяти, с усталыми глазами человека, который слишком много видел. За его плечами было двадцать лет оперативной работы, три раскрытых громких дела, одна потерянная семья и бесконечная усталость, которая теперь читалась в каждой морщине.

— Я хочу, чтобы ты понимала, Алиса, — начал он без предисловий. — Северский — это не просто бандит с деньгами. Не очередной олигарх, на которого можно надавить через связи или компромат. Это система. Это государство в государстве. Он прошёл огонь, воду и медные трубы. Из грязи в князи, как говорится. У него нет слабостей. Точнее, была одна. Пятнадцать лет назад.

— Женщина, — кивнула Алиса, вспомнив фотографию, которую мельком увидела в его кабинете во время той первой, унизительной встречи. Снимок стоял на столе, и лицо женщины показалось ей смутно знакомым. — Я мельком видела снимок. Очень красивая. Похожа на меня, да? Поэтому он так на меня смотрел?

— Катя, — подтвердил Артём, открывая папку и доставая оттуда несколько старых фотографий. — Его невеста. Дочь крупного застройщика, владельца «СтройГрупп». Погибла при пожаре в загородном доме пятнадцать лет назад. Официальная версия — неисправность проводки. Старая проводка, короткое замыкание, трагическая случайность.

— А неофициальная? — Алиса взяла фотографии, всмотрелась в лицо девушки. Действительно, поразительное сходство. Те же глаза, тот же разрез губ. Только в глазах Кати не было той злости, что горела в Алисе. Только мягкость и доверие.

Артём замялся, подбирая слова.

— Есть байка, что это был поджог. Что дом подожгли специально. И что Северский сам был в том доме. Он выбрался. А она — нет. Его нашли на лужайке перед домом, без сознания, с ожогами рук. Он пытался её вытащить, но не успел. Или не смог. Или... — Артём пожал плечами. — Версий много. Правду знает только он.

— И с тех пор он стал железным, — закончила Алиса.

— Именно. С тех пор он никого к себе не подпускает. Женщины меняются как перчатки, но ни одной не разрешается оставаться дольше месяца. Бизнес-партнёры работают на расстоянии вытянутой руки. Друзей у него нет. Был один — Артём. Но он погиб несколько лет назад при странных обстоятельствах.

— Артём? — переспросила Алиса, усмехнувшись совпадению. — Тезка?

— Тёзка, — кивнул Артём. — Не обращай внимания. В общем, ты поняла. Он — крепость. И ты должна стать тем тараном, который пробьёт эту крепость.

— Кроме девушек, похожих на неё, — горько усмехнулась Алиса, откладывая фотографии. — Значит, я для него просто фантом. Ходячее напоминание о той, кого он потерял. Глюк, которому можно купить платье и уложить в постель.

— Это твой пропуск, — жёстко сказал Артём. — И твоя главная опасность. Если он поймёт, что ты не просто похожа, а специально под него заточена, если заподозрит, что это не случайность... — Артём провёл пальцем по горлу. — Он не будет разбираться. Он просто уберёт угрозу. Мгновенно и без следа.

Алиса почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но отступать было некуда.

— Рассказывай дальше, — сказала она, отставляя пустую кружку.

Артём раскрыл папку. Там были фотографии Северского — десятки фотографий, сделанных в разное время и в разных местах. На светских раутах — в идеальном смокинге, с бокалом виски в руке и ледяной улыбкой на лице. На стройках — в каске и рабочей куртке, с тем же холодным выражением лица. Выходящим из дорогих ресторанов, садящимся в машину, пьющим кофе в уличном кафе. Холодный. Надменный. Недосягаемый.

Алиса всматривалась в его лицо, пытаясь найти в нём что-то человеческое. Не находила. Только маска. Идеальная, непроницаемая маска.

— Теперь о тебе, — Артём убрал фотографии и достал чистый лист. — Забудь, что ты Алиса Ветрова. С этой минуты ты — Валерия Соболева, тридцати двух лет, вдова успешного, но ныне покойного нефтетрейдера. Он оставил тебе солидный счёт, пару квартир в центре и привычку к роскошной жизни. Ты скучаешь, хочешь вложить деньги в перспективный проект, чтобы не киснуть в четырёх стенах. Познакомилась с Северским на закрытой вечеринке месяц назад, он произвёл на тебя впечатление. Всё. Никаких лишних деталей. Чем меньше деталей, тем меньше вероятность проколоться.

— Легенда хромает, — нахмурилась Алиса, прокручивая в голове возможные вопросы. — Почему я, молодая, красивая, богатая вдова, до сих пор не нашла себе нового мужика? Такие, как я, по статистике долго не задерживаются в одиночестве.

— Потому что ты умная, — парировал Артём. — Потому что после смерти мужа ты поняла: большинство мужиков вокруг тебя — альфонсы и охотники за деньгами. Тебе нужен не просто мужик, а партнёр. Равный. А Северский — это империя. Это уровень, которого мало кто достигает. Женщины вешаются на таких гроздями, но он их всех отшивает. Ты должна выделяться не доступностью, а холодом. Не желаньем, а безразличием. Лёд, Алиса. Ты должна быть ледяной. Только так можно завоевать такого, как он.

Лёд. Она усмехнулась про себя. Внутри неё полыхал такой огонь ненависти, что ей казалось — она сожжёт дотла всё, к чему прикоснётся. Ледяной должна быть только внешность. Внутри — ад.

— Мне нужно знать о нём всё, — сказала она, беря ручку и блокнот. — Что он любит на завтрак. Какие марки машин предпочитает. Какие у него привычки, фобии, слабости. Где бывает, с кем общается, что читает, какую музыку слушает.

Артём кивнул, явно довольный её деловым подходом.

— На завтрак — чёрный кофе без сахара и яйцо пашот. Всегда. В любом городе, в любой стране. Это единственное, что постоянно в его меню. Обеды и ужины варьируются в зависимости от обстоятельств, но завтрак — ритуал. Машины — только немецкий премиум, «Мерседес» S-класса, меняет каждые полгода. Не потому что старые надоедают, а потому что не хочет, чтобы кто-то отслеживал его перемещения по номерам. Фобия — замкнутые пространства. После того пожара не переносит лифты и маленькие комнаты без окон. В его офисе окна во всю стену, в доме — панорамные, в машинах он всегда сидит спереди, рядом с водителем, чтобы видеть дорогу. Лифтами пользуется только в крайних случаях и всегда с охраной.

Алиса записывала, стараясь не пропустить ни слова. Информация — оружие. Чем больше она знает о враге, тем точнее будет удар.

— Слабости... — Артём задумался, постукивая пальцами по столу. — Он курит. Много. Сигареты «Davidoff» с золотым ободком. Говорят, это единственное, что осталось от его прошлой жизни. Катя подарила ему первую пачку таких сигарет на день рождения. Он курит до сих пор. И ещё... он ходит в тир. Каждую субботу утром, с восьми до десяти. Стрельба — его способ сбросить напряжение. Говорят, он виртуозно стреляет. Пуля в пулю.

— В тир? — переспросила Алиса. — Это опасно. Там же оружие.

— Там своя охрана, свой тир, частный. Никого чужого не пускают. Так что не надейся провернуть там что-то. Просто знай: если дойдёт до стрельбы — у него фора.

Алиса кивнула, записывая и это.

— Теперь твоя внешность, — Артём достал из-под стола зеркало — обычное, в пластиковой оправе, с потёртостями на стекле — и поставил перед ней. — Смотри.

Алиса смотрела на своё отражение. Светлые волосы, выгоревшие на солнце до цвета спелой пшеницы. Серые глаза, чуть раскосые, с длинными ресницами. Тонкие черты лица, острый подбородок, высокие скулы. Она всегда считала себя симпатичной, но сейчас, в этом свете, в этой убогой комнате, видела только орудие. Инструмент. Бомбу замедленного действия.

— Волосы придётся перекрасить, — сказал Артём. — В более тёмный, под Катин образ. У неё были тёмно-каштановые, почти чёрные. Это первое, что бросится ему в глаза. Макияж — сдержанный, но дорогой. Никакой дешёвой косметики. Твоя кожа — твой пропуск в высшее общество. Дорогой уход, дорогая косметика, дорогой парфюм. Одежда — только бренды, которые носит он. Armani, Brioni, Zegna. Ты должна выглядеть так, будто всю жизнь прожила в этом мире. Должна стать частью его мира настолько органично, чтобы он не почувствовал фальши.

— А документы? — спросила Алиса. — Паспорт, права, банковские карты?

— Будут. К вечеру. У меня есть человек в одном из отделений. Завтра ты уже официально станешь Валерией Соболевой. Счёт, кстати, уже открыт. Там полмиллиона долларов. Трать не стесняйся. Это часть легенды.

Алиса присвистнула. Полмиллиона. Для неё, привыкшей жить скромно, это были космические деньги.

— А если я их потрачу и сбегу?

— Не сбежишь, — усмехнулся Артём. — Я тебя знаю. Ты не из таких.

Она не ответила. Потому что он был прав.

Через три часа они вышли из дома. Артём вёл её по каким-то подозрительным переулкам, заводил в неприметные двери, где её ждали люди, не задававшие лишних вопросов. Сначала салон красоты — не гламурное место с зеркалами и шампанским, а подвальное помещение, где работал настоящий мастер, который мог изменить внешность так, что родная мать не узнает.

— Садись, — сказал мастер, мужчина лет пятидесяти с золотыми руками и усталыми глазами. — Что делать будем?

— Из блондинки в жгучую брюнетку, — ответила Алиса. — Чтобы разница была разительная.

— Сделаем, — кивнул мастер. — Только учти: волосы после такого могут пострадать. Придётся потом восстанавливать.

— Потом, — отрезала Алиса. — Если будет это «потом».

Мастер понял. Больше вопросов не задавал.

Три часа она сидела в кресле, пока на её голову наносили составы, смывали, наносили снова, сушили, красили, тонировали. Когда всё закончилось, она посмотрела в зеркало и не узнала себя.

Пепельно-русые волосы исчезли. Теперь на неё смотрела женщина с глубоким каштановым отливом, с медными искрами, вспыхивающими при каждом движении. Мастер идеально подобрал оттенок — именно такой был у Кати на той старой фотографии. Тёмные брови, тёмные ресницы — образ завершён.

Дальше был визажист — такая же подпольная звезда, работающая на закрытых вечеринках и в частных домах. Он сделал ей макияж — дымчатые глаза, матовая помада цвета спелой вишни, идеальная кожа. Ничего лишнего, ничего вульгарного. Дорого. Богато. Смертоносно.

Потом — шопинг. Артём выдал ей карточку и адрес бутика, где работали люди, не задающие вопросов. Алиса купила тёмно-синее шёлковое платье, облегающее фигуру как вторая кожа, с разрезом до бедра. Туфли — лодочки на шпильках, «Christian Louboutin», красная подошва. Клатч. Пальто. Шарф. Всё идеально, всё дорого, всё как надо.

Она поймала своё отражение в витрине бутика и вздрогнула. Из стекла на неё смотрела чужая женщина. Холодная. Опасная. Роковая. Та, от кого мужчины теряют голову, а женщины шёпотом проклинают за спиной.

— Ты готова? — спросил Артём, подходя сзади. Он появился бесшумно, как тень — сказывалась старая привычка.

Алиса поправила вырез платья, оголяя ключицы. Посмотрела на своё отражение ещё раз. Глаза горели холодным огнём. Руки не дрожали.

— Я готова сожрать его заживо, — ответила она. — Кусочек за кусочком. Начну с сердца. А закончу тем, от чего у него останется только пепел.

Артём кивнул, пряча усмешку.

— Тогда поехали. Машина ждёт.

Она села в поданное такси — обычное, неприметное, чтобы не привлекать внимания. Назвала адрес офиса Северского. Сердце колотилось где-то в горле, но руки были ледяными и спокойными. Она сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла.

За окнами проплывала Москва — серая, осенняя, равнодушная. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в одной из машин сидит женщина, которая через несколько часов войдёт в логово зверя. Которая ляжет в постель к убийце. Которая отдаст ему своё тело, чтобы потом забрать его душу.

— Ты справишься, — сказала она своему отражению в тёмном стекле. — Ты должна.

Такси остановилось у высотного здания из стекла и бетона. Сорок семь этажей. На самом верху — кабинет. На самом верху — он.

Алиса расплатилась, вышла из машины, поправила платье. Глубоко вздохнула.

И шагнула в пасть ко льву.

Офисный центр, где базировалась империя Северского, возвышался над Москвой-рекой стеклянной глыбой, отражающей облака. Сорок семь этажей из стали и бетона, увенчанных шпилем, на котором почти незаметно для глаза вращалась камера наблюдения. Всё здесь кричало о деньгах, власти и недоступности.

Алиса вошла в холл. Высоченный потолок, мраморный пол, чёрный гранит стен. Охрана на входе — не простые секьюрити, а вышколенные ребята в дорогих костюмах с микронаушниками. Один из них шагнул к ней:

— Добрый день. Ваш пропуск?

— У меня встреча с Александром Сергеевичем. Личная. — Она назвала свою новую фамилию, и охранник сверился с планшетом.

— Соболева Валерия Дмитриевна. Тридцать шестой этаж. Лифт направо. Вас встретят.

Лифт взмыл вверх с лёгким шелестом. Алиса смотрела на своё отражение в зеркальных стенах кабины. Выглядит безупречно. Платье сидит идеально. Туфли на шпильках — «Christian Louboutin», красная подошва — мечта любой женщины. Но внутри всё дрожит мелкой дрожью. Тридцать шестой. Двери открылись.

Приёмная поражала воображение. Картины современных художников на стенах, диваны из натуральной кожи, живая орхидея размером с небольшой куст в напольной вазе. За столом — секретарша. Идеальная блондинка с кукольным личиком и грудью четвёртого размера, обтянутой белоснежной блузкой. Она окинула Алису взглядом, полным женской ревности и профессиональной оценки.

— Валерия? — голос секретарши звенел фальшивой приветливостью. — Александр Сергеевич сейчас занят. Присядьте, подождите.

Занят. Алиса села в кресло, скрестив ноги так, чтобы разрез платья открывал ровно столько, сколько нужно, чтобы привлечь внимание, но не перейти грань вульгарности. Время тянулось резиновое. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Из-за матовой стеклянной двери кабинета доносились приглушённые голоса. Мужской — низкий, властный, и женский — истеричный, всхлипывающий. Алиса напрягла слух. Женщина что-то требовала, мужчина отвечал коротко и резко. Потом раздался звук пощёчины. Звонкой, хлёсткой. И тишина.

Дверь распахнулась. Из кабинета вылетела девушка — молодая, красивая, с размазанной по щеке тушью и алым отпечатком ладони на щеке. Она взглянула на Алису с такой ненавистью, будто та была виновата во всех её бедах, и выскочила прочь, хлопнув дверью лифта.

— Валерия? Проходите, — секретарша сделала приглашающий жест, и в её глазах мелькнуло злорадное любопытство: «Посмотрим, как быстро он вышвырнет и тебя».

Алиса поднялась, поправила платье и шагнула внутрь.

Кабинет Северского оказался не просто рабочим местом — это была крепость. Панорамные окна во всю стену открывали вид на Москву-реку, на купола храма Христа Спасителя, на золотые маковки Кремля. Весь город лежал у его ног. Хозяин кабинета стоял у окна спиной к ней, засунув руки в карманы брюк. Широкие плечи, идеальная осанка, дорогой пиджак от Brioni. Он даже не обернулся.

— Закройте дверь, — приказал он, не повышая голоса. Но в этом тоне чувствовалась сталь.

Алиса закрыла. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Подойдите.

Она шагнула вперёд. Каблуки утопали в пушистом ковре ручной работы. В кабинете пахло кожей, дорогим табаком и едва уловимым мужским парфюмом — древесные ноты с оттенком бергамота. Запах хищника.

Она остановилась в двух метрах от него. Северский медленно повернулся.

Вблизи он был ещё более устрашающим. Глубокие морщины у губ, жёсткая линия подбородка, глаза — тёмные, почти чёрные, с таким холодом, что мурашки бежали по коже. Он смотрел на неё в упор, изучающе, раздевая взглядом. Алиса выдержала этот взгляд, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

— Перекрасилась, — констатировал он. Не вопрос — утверждение. — Вчера была блондинкой. Сегодня — жгучая брюнетка. Что за игру вы затеили?

— Просто решила сменить имидж, — Алиса улыбнулась самой ослепительной из своих улыбок. — Женщина имеет право на перемены, не находите?

— Женщина имеет право на всё, что ей позволят, — он сделал шаг к ней. — А ты, Валерия... или как тебя там... кто тебе позволил войти в мой кабинет и сесть в моё кресло?

— Я ещё не садилась.

— Сядешь, когда я разрешу.

Он подошёл вплотную. Так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь тонкий шёлк платья. Его рука легла ей на талию, сжала слишком сильно, причиняя боль. Он наклонился к самому уху, и его горячее дыхание обожгло шею:

— Вчера на набережной ты была грязная, мокрая, жалкая. Сегодня — холёная, дорогая, пахнешь «Chanel». Но глаза... Глаза у тебя те же. Волчица. Ты пришла охотиться, девочка? Так знай: здесь охотник только один. Я.

Алиса сглотнула. Голос не слушался. Внизу живота разлился предательский жар — тело снова реагировало раньше разума. Она ненавидела его каждой клеточкой, но это чёртово притяжение...

— Сними пиджак, — приказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо.

— Что?

— Я сказал: сними. Пиджак. Здесь душно. Или ты боишься, что я увижу твои татуировки? У тебя их нет... пока.

Это был вызов. Проверка на подчинение. Алиса медленно, глядя ему прямо в глаза, положила ладони на плечи, стягивая тонкую ткань пиджака. Пиджак скользнул вниз, обнажая руки. Северский перевёл взгляд на её плечи, на ключицы, на ложбинку между грудей, которую открывало платье. В его глазах мелькнуло что-то похожее на... голод?

— Повернись.

Она повиновалась. Медленно, плавно, как кошка, повернулась вокруг своей оси, позволяя ему рассмотреть себя со всех сторон. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на ягодицах, на бёдрах. Это было унизительно. И одновременно... возбуждающе. Чёрт бы побрал эти гормоны!

— Достаточно, — его голос стал ниже, хриплее. — Садись.

Она опустилась в кожаное кресло напротив его стола. Северский обошёл стол и сел в своё кресло — огромное, чёрное, похожее на трон. Теперь их разделяла только столешница из чёрного мрамора.

— Твой проект, — он открыл папку, которую держал в руках. — Жилой комплекс в эко-стиле. Амбициозно. Но у меня таких предложений десятки в день. Почему я должен выбрать тебя?

Алиса включила всё своё обаяние. Она подалась вперёд, опираясь локтями на стол, и декольте стало ещё более заметным.

— Потому что я не просто предлагаю деньги, Александр. Я предлагаю союз. У меня есть связи в администрации, которые помогут с согласованиями. У меня есть вкус и чутьё на тренды. И у меня есть одно качество, которого нет у твоих скучающих любовниц...

— И какое же?

— Я не буду тебя бояться.

Тишина повисла в кабинете, звенящая, как натянутая струна. Северский смотрел на неё долго, очень долго. Потом его губы дрогнули в усмешке — первой усмешке, которую она у него видела.

— Не будешь бояться, значит, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Проверим.

Он поднялся, обошёл стол и сел на его край прямо напротив неё, почти касаясь коленями её коленей. Его рука легла на её подбородок, приподнимая лицо.

— Ты пахнешь не деньгами, девочка. Ты пахнешь опасностью. И знаешь что? Мне это нравится.

Его большой палец провёл по её нижней губе, чуть надавливая. Алиса замерла. Ещё секунда — и он поцелует её. Она должна была этого хотеть — ради мести, ради плана. Но внутри неё боролись два чувства: омерзение и... предвкушение. Какое же чёртово предвкушение?!

— Сегодня вечером ужин у мэра, — его голос вырвал её из этого наваждения. Он убрал руку и встал, возвращаясь за стол. — Будешь моей спутницей. Платье должно быть с глубоким декольте. Я хочу, чтобы все мужчины завидовали мне, а женщины ненавидели тебя. Заодно покажешь свои связи в администрации.

— А контракт? — Алиса тоже встала, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Подпишу после того, как отработаешь месяц. Будешь висеть на моей руке и улыбаться. Изображать страсть. Получишь всё, что хочешь. А сейчас иди. Водитель заедет за тобой в семь. Адрес оставь секретарше.

Аудиенция была окончена. Алиса вышла из кабинета на ватных ногах. В приёмной секретарша проводила её взглядом, полным любопытства и злобы. Алиса прошла мимо, не оборачиваясь. Только в лифте, оставшись одна, она позволила себе выдохнуть.

Он клюнул. Он купился на её легенду, на её внешность, на её наглость. Но цена этой игры... Она коснулась пальцами губ, которых он только что касался. Губы горели огнём. «Изображать страсть», — сказал он. А если эта страсть перестанет быть игрой? Она отогнала эту мысль, как назойливую муху. Нельзя. Не смей. Он убил Мишу. Он — чудовище. И она заставит его заплатить.

Лифт мягко коснулся земли, двери открылись, впуская прохладный воздух холла. Алиса шагнула в новую жизнь. В пасть ко льву.

Оставшиеся до вечера часы пролетели в лихорадочной подготовке, похожей на предбоевую лихорадку перед решающим сражением.

Артём, узнав о планах на вечер, прислал курьера с платьем ровно в четыре часа дня. Оно было упаковано в огромную коробку из плотного картона, перевязанную атласной лентой цвета слоновой кости. Алиса открыла коробку дрожащими руками и замерла.

Платье было красным. Алым, как кровь. Как тот самый закат, под которым погиб Миша. Как цвет её ненависти, которая горела в груди все эти долгие месяцы. Длинное, в пол, с разрезом до самого бедра и глубочайшим декольте, открывающим спину почти до поясницы. Ткань струилась в руках, как жидкий огонь, переливаясь в свете ламп тёплыми, пульсирующими оттенками.

Алиса провела пальцами по материалу — шёлк, чистейший, тяжелый, прохладный на ощупь. Такие платья носят женщины, которые знают себе цену. Такие платья надевают, чтобы убивать — или чтобы умирать от любви.

Туфли в тон — лаковые лодочки на умопомрачительных шпильках, которые делали ноги бесконечными, а походку — летящей. Клатч-конверт из лакированной кожи, достаточно большой только для телефона, помады и кредитной карты.

И украшения. Настоящие, не подделка, не бижутерия. Бриллианты — в ушах и на запястье. Серьги-капли, тяжелые, искрящиеся каждым своим краем. Браслет — тонкая платиновая нить, усыпанная камнями, обвивающая запястье, как змея. Это были украшения её матери — единственное, что осталось от той прошлой жизни, от той Алисы, которая ещё не знала, что такое настоящая боль. Она надела их с тяжёлым сердцем, чувствуя, как холодный металл касается разгорячённой кожи.

Мама бы гордилась ею, если бы знала, зачем она это делает. Или плакала бы. Алиса не знала, что хуже.

Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из отражения на неё смотрела чужая женщина — роковая, опасная, невероятно красивая. Красное платье облегало фигуру, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Грудь высоко поднималась над декольте, спина оставалась открытой, разрез на бедре дразнил и обещал. Бриллианты горели холодным огнём, оттеняя бледную кожу. Макияж — дымчатые глаза, вишнёвые губы — завершал образ женщины-вамп, женщины-загадки, женщины-смерти.

— Ты готова? — спросил Артём, заходя в комнату без стука. Он замер на пороге, увидев её, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Чёрт, Алиса... ты выглядишь... смертоносно.

— Спасибо, — она усмехнулась, поправляя серьгу. — Надеюсь, этого достаточно, чтобы он потерял голову.

— Он её потеряет, — уверенно сказал Артём. — Только не теряй свою. Помни, зачем ты там.

— Помню, — ответила она, и в голосе её зазвенела сталь. — Я никогда не забуду.

Ровно в семь у подъезда заурчал чёрный «Мерседес» S-класса. Двигатель работал тихо, почти неслышно, но в этом урчании чувствовалась мощь — мощь хищника, готового к прыжку. Водитель — тот самый амбал со вчерашнего, с квадратной челюстью и пустыми глазами — молча открыл перед ней дверь. Ни слова, ни взгляда. Профессионал.

Алиса скользнула на заднее сиденье, и салон тут же наполнился запахом дорогой кожи и парфюма Северского. Тот самый запах — древесный, терпкий, с нотками бергамота и табака. Запах хищника. Он въелся в обивку, в подголовники, в коврики, напоминая о том, кто здесь хозяин. Северского в машине не было — только этот запах, только память о вчерашней ночи, только предчувствие сегодняшней.

— Александр Сергеевич будет на месте, — коротко бросил водитель, трогаясь с места. Машина плавно влилась в поток, и огни вечерней Москвы поплыли за окном.

Алиса смотрела в стекло, не видя ничего. Город готовился к ночи, зажигая тысячи огней — витрины, фонари, фары автомобилей. Люди спешили по делам, влюблённые целовались в переходах, компании друзей смеялись в кафе. Жизнь кипела, бурлила, переливалась через край. А она ехала на свидание с убийцей. И от этой мысли к горлу подкатывала тошнота, смешанная со странным, пугающим возбуждением.

Ресторан, где проходил приём, назывался «Turan» и считался самым пафосным местом в городе. Вход только по спискам, охрана круче, чем в аэропорту, цены такие, что обычный человек за один ужин мог бы купить квартиру в спальном районе. Здание из стекла и бетона возвышалось над Москвой-рекой, отражая в своих стенах огни набережной. Швейцары в ливреях, ковровая дорожка от входа до машин, вереница лимузинов и люксовых авто.

Алиса вышла из «Мерседеса» под вспышки телефонов зевак — здесь всегда дежурили папарацци, ловящие знаменитостей и олигархов. Красное платье, бриллианты, идеальная фигура, идеальный макияж, идеальная улыбка. Она знала, как выглядит. Знала, что завтра её фото будет во всех светских хрониках с подписями: «Тайная пассия Северского?», «Новая женщина в жизни ледяного короля», «Кто эта загадочная красавица?». Знала — и боялась этого. Слишком много внимания, слишком много глаз. Но выбора не было.

Внутри играл джаз — живой, с саксофоном и контрабасом, создавая атмосферу старого Голливуда. Звенели бокалы, смеялись женщины в мехах и бриллиантах, пахло дорогим парфюмом, сигарами и деньгами. Алиса шла сквозь толпу, чувствуя на себе десятки взглядов — мужских, полных вожделения, и женских, полных яда. Она пропускала их сквозь себя, не задерживая, не реагируя. Она искала глазами только одного человека.

И нашла.

Он стоял у барной стойки в компании трёх мужчин в дорогих костюмах. Чёрный смокинг сидел на нём безупречно — ни складочки, ни морщинки, будто сшит прямо на нём. Белоснежная рубашка, бабочка, запонки с бриллиантами, блеснувшими в свете люстр. В руке — бокал с виски, янтарная жидкость покачивалась в такт его движениям. Он слушал собеседника с лёгкой полуулыбкой, но Алиса видела: он не здесь. Его мысли где-то далеко.

А потом, словно почувствовав её взгляд, он обернулся.

Их глаза встретились.

Алиса замерла на мгновение. Время остановилось, звуки исчезли, остались только его глаза — тёмные, глубокие, горящие каким-то внутренним огнём. В его взгляде не было удивления. Он знал, что она придёт. Он ждал. И во взгляде этом было одобрение. Хищное, собственническое одобрение самца, который увидел достойную добычу.

Он что-то сказал собеседникам и направился к ней. Толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем — люди сами отходили, освобождая дорогу, даже не понимая, почему они это делают. В нём была власть, природная, не требующая доказательств.

— Ты опоздала на три минуты, — сказал он, останавливаясь перед ней. Голос его обжёг ледяным спокойствием, но глаза... глаза горели. — Я не люблю ждать.

— Я женщина, Александр, — Алиса улыбнулась той самой улыбкой, которой учил её Артём — холодной, уверенной, чуть надменной. — Опоздание — наша привилегия. Тем более, когда нужно выглядеть идеально.

— Выглядишь, — он скользнул взглядом по её фигуре, не скрывая оценки. — Красный тебе идёт. Очень.

— Я знаю, — она выдержала его взгляд. — Поэтому и выбрала.

Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Потом взял её за руку и, не спрашивая разрешения, притянул к себе, положив ладонь ей на обнажённую спину. Его пальцы были горячими, почти обжигающими, и Алиса почувствовала, как по коже побежали мурашки. Тело реагировало быстрее разума, и это было страшно.

— Пойдём, — сказал он. — Представлю тебя кое-кому.

Он повёл её сквозь толпу, не отпуская, собственнически придерживая за талию. Каждые несколько шагов их останавливали — министры, депутаты, олигархи, какие-то люди со значками и без. Северский представлял её коротко: «Моя спутница, Валерия». Ни фамилии, ни титула, ни объяснений. Просто «моя». И это «моя» звучало как приговор.

Алиса улыбалась, кивала, говорила правильные слова, но всё её существо было сосредоточено на его руке, лежащей на её спине чуть ниже талии. Каждое движение его пальцев отдавалось в ней электрическим разрядом. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань платья, слышала его дыхание, когда он наклонялся к ней, чтобы что-то шепнуть.

— Расслабься, — шепнул он ей на ухо, когда они отошли к окну, подальше от толпы. — Ты играешь отлично, со стороны не видно. Но я чувствую. Ты напряжена, как струна. Мужчины это чувствуют.

— Я в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет, — он покачал головой, глядя на неё в упор. — Ты злишься. На меня? На себя? На весь этот вечер?

Он взял два бокала шампанского с подноса проходящего официанта и протянул один ей. Шампанское искрилось в свете люстр, пузырьки поднимались вверх, обещая забытьё.

— Выпей, — сказал он. — Расслабься. Хотя бы на время.

Алиса взяла бокал, сделала глоток. Шампанское было ледяным, обжигающим горло, сладким и терпким одновременно. Она почувствовала, как тепло разливается по телу, снимая часть напряжения.

— Скажи, Александр, — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — А часто ты приводишь сюда своих... спутниц? Или мы все для тебя на одно лицо?

Он прищурился, делая глоток виски.

— Ты хочешь спросить, много ли у меня женщин? — В его голосе не было осуждения, только лёгкая насмешка. — Достаточно. Я не монах и никогда им не был. Но на такие мероприятия я беру не каждую.

— Почему меня? — она не отводила взгляда. — Что во мне такого особенного?

Он посмотрел на неё долго, изучающе, будто видел в первый раз. Потом его губы дрогнули.

— Потому что ты не строишь мне глазки и не пытаешься затащить в постель при первой же возможности, — ответил он просто. — Потому что ты смотришь на меня так, будто хочешь прибить. Это заводит. Честно.

Алиса поперхнулась шампанским. Закашлялась, прикрывая рот ладонью, чувствуя, как краска заливает щёки. Он заметил! Он всё замечает, чёрт бы его побрал!

— Ты ошибаешься, — выдавила она, пытаясь сохранить лицо. — Я просто... я не привыкла к такому вниманию. Я была замужем, жила тихо, а тут... ты.

— Врёшь, — спокойно констатировал он. — И врёшь красиво. Мне это нравится ещё больше.

Он поставил пустой бокал на подоконник и шагнул к ней. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем было безопасно. Его пальцы легли на её подбородок, приподнимая лицо, заставляя смотреть в глаза.

— Слушай меня внимательно, Валерия, — сказал он тихо, так тихо, что только она могла слышать. — Я знаю, что ты что-то задумала. Я не знаю, что именно, и мне, если честно, плевать. Ты можешь играть в свои игры сколько угодно. Можешь ненавидеть меня, презирать, мечтать о моей смерти. Но запомни одно.

Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха.

— Если ты предашь меня, я уничтожу тебя. Не просто убью. Я сотру тебя в порошок. Сделаю так, что даже костей не соберут. Твои друзья, твоя семья, все, кто тебе дорог, — они исчезнут. Ты поняла?

У Алисы пересохло во рту. Сердце колотилось где-то в горле, грозя вырваться наружу. Она смотрела в его глаза — чёрные, бездонные, — и видела в них не шутку. Он не шутил. Он действительно мог.

— Поняла, — прошептала она, и голос её не дрогнул.

— Умница, — он отпустил её подбородок, провёл большим пальцем по её губе — едва касаясь, но этот жест обжёг, как пощёчина. — А теперь улыбнись. К нам идёт мэр.

Остаток вечера прошёл как в тумане. Алиса улыбалась, флиртовала, обсуждала какие-то проекты, пила шампанское, которое не пьянило, говорила комплименты женщинам в бриллиантах и принимала комплименты от мужчин в смокингах. Но внутри неё всё кипело, бурлило, металось.

Он раскусил её? Или просто блефует, проверяет, играет с ней, как кошка с мышкой? Она не знала. И это незнание было самым страшным. Каждое его слово, каждый взгляд, каждое прикосновение — всё это могло быть игрой, а могло быть правдой. Она потерялась в этом лабиринте, и единственной нитью оставалась ненависть. Ненависть, которая с каждым часом становилась всё слабее.

К полуночи приём начал затихать. Гости расходились, прощались, обещали звонить. Северский, попрощавшись с хозяевами, взял её под руку и повёл к выходу. На улице моросил мелкий дождь — тот самый, бесконечный московский дождь, под которым всё началось. Швейцар уже раскрыл над ними огромный чёрный зонт, провожая до машины.

— Я отвезу тебя, — сказал Северский, сажая её в салон.

Они ехали молча. Алиса смотрела в окно, но не видела ничего — только отражение его лица в тёмном стекле, только его глаза, следящие за ней. Напряжение в салоне было таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Воздух вибрировал между ними, искрил, обещая что-то неизбежное.

— Останови здесь, — неожиданно сказал Северский водителю.

Машина замерла у набережной. Той самой, где вчера он вышвырнул её под дождь. Фонари горели тускло, вода в реке казалась чёрной, бездонной, как его глаза.

— Выйди, — приказал он водителю. Тот молча покинул салон, и дверь захлопнулась, отрезая их от всего мира.

Тишина. Только стук дождя по крыше и тяжёлое дыхание двоих людей, запертых в одной клетке.

Северский повернулся к ней, взял её лицо в ладони и впился в губы поцелуем.

Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Требование. Приказ. Он целовал её жадно, глубоко, как будто хотел выпить душу, высосать все секреты, забрать себе. Его язык ворвался в её рот, сплетаясь с её языком в диком, первобытном танце. Алиса задохнулась, потерялась, провалилась в эту бездну.

Руки сами собой вцепились в его пиджак, притягивая ближе, сильнее, теснее. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Он — враг! Остановись! Он убил Мишу!», но тело уже не слушалось. Оно плавилось в его руках, как воск, таяло, растекалось, теряло форму.

Он оторвался от её губ так же внезапно, как и напал. Его глаза горели в темноте салона диким огнём — голодным, собственническим, безумным. Дыхание срывалось, грудь вздымалась.

— Ещё раз позволишь к кому-то прикоснуться, — прохрипел он, тяжело дыша. — Сегодня этот хмырь из мэрии пялился на твою грудь. Я видел. Ещё раз — и я выколю ему глаза. А тебя запру в подвале, чтобы ни один ублюдок даже не смотрел в твою сторону. Ты поняла?

Алиса смотрела на него, пытаясь отдышаться. Губы горели огнём, сердце колотилось как бешеное, в голове было пусто и шумно одновременно. Она должна была его ненавидеть. Она ненавидела! Но сейчас, в этой машине, под шум дождя, в темноте салона, она хотела только одного — чтобы он поцеловал её снова.

— Отвези меня домой, — прошептала она, и это прозвучало как мольба.

Он усмехнулся — довольно, хищно — и постучал в стекло водителю. Машина снова тронулась, разрезая дождь и ночь.

Всю дорогу до её дома они молчали. Алиса чувствовала его взгляд на своём профиле, но не оборачивалась. Боялась, что если встретится с ним глазами, то пропадёт окончательно.

Когда машина остановилась у подъезда, она потянулась к ручке двери, но он схватил её за руку.

— Завтра в восемь, — сказал он. — Не опаздывай.

Она вышла под дождь, чувствуя, как капли смешиваются со слезами на её щеках. Шагнула под козырёк подъезда, обернулась. Машина стояла, не уезжая, и она знала — он смотрит. Смотрит, как она мокрая, растерянная, раздавленная, стоит под дождём и не знает, что делать дальше.

Она не знала, отчего плачет — от ненависти, от страха, от отчаяния или от того, что только что произошло между ними в машине. Но одно она знала точно: эта игра зашла слишком далеко. И пути назад уже не было.

Она вошла в подъезд, поднялась на лифте в квартиру Артёма, скинула промокшие туфли у порога. В гостиной горел свет — Артём ждал.

— Ну? — спросил он, поднимаясь с дивана. — Как прошло?

Алиса посмотрела на него пустыми глазами.

— Он знает, — сказала она тихо. — Он всё знает.

— Что значит — знает? — Артём побледнел.

— Не знаю, — она покачала головой. — Но он сказал: «Я знаю, что ты что-то задумала». Он предупредил, что уничтожит меня, если я его предам.

Артём молчал долго, глядя на неё с тревогой.

— Ты справишься? — спросил он наконец.

Алиса посмотрела на свои руки — они дрожали. Сжала их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Справлюсь, — ответила она. — Я должна.

Но в глубине души она уже не была так уверена.

Следующие две недели пролетели как в лихорадочном сне. Алиса стала тенью Северского. Она сопровождала его на все деловые встречи, на светские рауты, на закрытые переговоры в банях и на стрельбищах. Она видела его разным: ледяным и расчётливым с партнёрами, жёстким и беспощадным с подчинёнными, усталым и почти человеческим — в редкие минуты, когда они оставались вдвоём в машине.

Он ни разу больше не поцеловал её. Но его взгляды... Эти взгляды прожигали её насквозь. Когда он смотрел на неё, у неё подкашивались ноги. Она чувствовала себя голой под его прицелом. И это чувство сводило с ума.

Алиса продолжала играть роль. Она улыбалась, флиртовала, обсуждала проекты, но по ночам, лёжа в своей съёмной квартире, она прокручивала в голове планы мести. Она узнала код от его сейфа — день рождения Кати, 15 марта. Она выучила график охраны, расположение камер, слабые места в системе безопасности его дома. Она ждала момента.

Но с каждым днём ждать становилось всё труднее. Потому что с каждым днём он становился ей всё ближе. Не как враг — как мужчина. Как человек, от которого захватывало дух.

В пятницу вечером, после очередного утомительного приёма, Северский не отвёз её домой.

— Поехали ко мне, — сказал он. Это не было вопросом.

Алиса молча кивнула. Сердце ухнуло в пятки.

Его дом за городом оказался настоящим замком. Трёхэтажный особняк из светлого камня, окружённый вековыми соснами. Высокий забор, камеры по периметру, охрана с собаками. Внутри — холл с мраморной лестницей, картины на стенах (настоящие, она узнала Шишкина и Айвазовского), антикварная мебель.

— Проходи, — бросил он, сбрасывая пиджак на руки дворецкому. — Чувствуй себя как дома. Только учти: из гостевой комнаты вид на сад лучше, чем из моей спальни. Но в мою спальню я тебя не звал.

Он усмехнулся своей шутке и скрылся на втором этаже.

Алиса осталась одна в гостиной. Огромный камин, в котором потрескивали дрова, мягкие кожаные диваны, стены, увешанные... она подошла ближе и замерла.

Это были трофеи. Фотографии. Северский на фоне убитых зверей: медведь, кабан, волк, даже лев. На каждой фотографии он стоял с ружьём, холодный и равнодушный, глядя прямо в объектив.

— Я коллекционирую красивые вещи, — раздался голос за спиной.

Она вздрогнула и обернулась. Северский стоял в проёме двери. Он был без пиджака, в одной белой рубашке, расстёгнутой на груди, рукава закатаны, открывая сильные, загорелые предплечья. В руке он держал бутылку коньяка и два бокала.

— Испугалась?

— Нет. Просто задумалась.

— О чём? — он подошёл ближе, поставил бутылку на журнальный столик и разлил коньяк.

— О том, как можно убивать живое и вешать это на стену как украшение.

Он протянул ей бокал. Их пальцы соприкоснулись, и по коже Алисы побежали мурашки.

— Это охота, — ответил он, садясь в кресло напротив. — Выживает сильнейший. Я сильнее. Зверь слабее. Так устроен мир.

— А люди?

— Люди — те же звери. Только хитрее и подлее. — Он сделал глоток. — Ты думаешь, я монстр?

Алиса посмотрела ему в глаза. Сейчас, при свете камина, он не казался таким пугающим. Усталое лицо, тени под глазами, горькая складка у губ.

— Я думаю, что ты очень одинокий человек, — сказала она тихо.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. Северский смотрел на неё долго, очень долго. Потом одним движением поднялся, подошёл и, схватив за руку, рывком поставил на ноги.

— Ты не знаешь меня, — прошептал он ей в губы. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Так расскажи.

Вместо ответа он поцеловал её.

Это было не так, как в машине. Жёстче. Отчаяннее. Словно он пытался выжечь этим поцелуем всю ту боль, что копилась годами. Алиса задохнулась, вцепилась в его рубашку, притягивая ближе. Коньяк пролился на ковёр, бокалы покатились по полу.

Он подхватил её на руки, даже не спрашивая разрешения, и понёс наверх. Она билась в его руках, царапалась, кусалась — но это была не борьба, это была страсть. Дикая, животная, не знающая преград.

В спальне он швырнул её на кровать и навис сверху. Красное платье затрещало по швам — он просто разорвал его, обнажая тело. Алиса задохнулась от его напора, от жадных рук, которые сжимали её грудь, талию, бёдра.

— Ты моя, — прохрипел он, врываясь в неё без предупреждения. — Слышишь? Моя.

Она вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, как это было правильно и неправильно одновременно. А потом начался ад. Дикий, сладкий ад, в котором не осталось ничего, кроме их тел, их криков, их общего безумия.

Он брал её жёстко, требовательно, собственнически. Она отвечала с той же яростью, царапая ему спину, кусая плечи. Они катались по огромной кровати, сшибая подушки, ломая простыни, и не могли насытиться друг другом.

В какой-то момент он перевернул её на живот, вошёл сзади и, схватив за волосы, прошептал на ухо:

— Кто ты? Кто ты такая, чёрт возьми?

— Твой ад, — выдохнула она в ответ.

— Значит, вместе сгорим.

Оргазм накрыл их одновременно — взрывной, разрушительный, заставивший забыть обо всём на свете. Алиса кричала, впиваясь ногтями в простыни, а Северский сжимал её в объятиях так, что, казалось, рёбра трещат.

А потом была тишина. Только их прерывистое дыхание и треск догорающих в камине дров. Он лежал на спине, прижимая её к себе, гладя по волосам. И это было так странно — нежность после такого звериного секса.

— Ты как наркотик, — прошептал он куда-то в макушку. — Чем больше тебя получаю, тем больше хочу.

Алиса молчала. Внутри неё боролись миллион чувств. Она ненавидела его. Она хотела его. Она презирала себя за эту слабость. Но сейчас, в его объятиях, ей было тепло и почти спокойно. Почти.

Она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как мышцы расслабляются — он засыпал. И тогда Алиса открыла глаза. В комнате горел только камин — света он не зажигал. Рядом на тумбочке лежали его часы, бумажник, ключи. А на стене напротив кровати — дверь. Та самая, за которой, по её расчётам, был его кабинет.

Она замерла, прислушиваясь к его дыханию. Ровное. Глубокое. Спит.

Осторожно, стараясь не потревожить его руку, лежащую на её талии, Алиса начала выбираться из постели. Сердце колотилось так, что, казалось, он должен был услышать. Но он спал.

Босая, в одной разорванной рубашке, которую она успела накинуть, Алиса прокралась к двери. Ручка поддалась без звука. За дверью был тёмный коридор, ведущий в кабинет. Она скользнула туда, как тень.

Кабинет был большой, с массивным дубовым столом и кожаными креслами. Она сразу увидела сейф — встроенный в стену за картиной с охотничьей сценой. Подошла, ввела код: 1503. Щелчок. Тяжёлая дверца открылась.

Внутри лежали деньги, папки с документами, пистолет... И фотография. Алиса взяла её в руки и замерла.

На неё смотрела женщина. Очень похожая на неё — те же глаза, тот же разрез губ. Катя. А рядом с фотографией лежала старая газетная вырезка. Алиса поднесла её к глазам: «Пожар в элитном особняке унёс жизнь дочери миллиардера. Виновный — близкий друг семьи — приговорён к 15 годам».

Она сунула вырезку в карман рубашки, собираясь закрыть сейф, и вдруг увидела на самом дне ещё одну фотографию. Маленькую, потёртую.

Миша.

Её Миша улыбался с этого снимка — живой, весёлый, счастливый. А на обороте была надпись, выведенная твёрдым, мужским почерком: «Заказано. Оплачено. Исполнено».

У Алисы потемнело в глазах. Земля ушла из-под ног. Руки задрожали так сильно, что фотография выпала на пол. Она не слышала шагов за спиной.

— Ну что, нашла? — раздался ледяной голос.

Она обернулась. В дверях кабинета стоял Северский. Совершенно голый, с пистолетом в руке, направленным прямо на неё. И в его глазах не было ни капли той нежности, что была час назад. Только холодная, смертельная ярость.

— Игра закончена, Валерия... Или как тебя там на самом деле?