ИСКАЖАТЕЛЬ

    «Не каждый, кто приходит с плащом и посохом, — вестник Света. Но если тень идёт впереди него — слушай землю. Она знает, кого несут ноги»
    — из Писания третьего круга, гл. IX, «О следах, оставленных без свидетелей»

перевод на Lingua Veria:

    «Non omnis qui venit cum pallio et baculo est nuntius Lumae. Sed si umbra ante eum ambulat — ausculta terram. Ipsa novit quem portant pedes.»
    — ex Fragmentis Tertii Circuli, cap. IX, “De vestigiis relicti sine testibus”

За стойкой, в мутном свете масляной лампы, корчмарь Харлон протирал вторую по кругу кружку. Воздух в трактире был тёплый, вонял мясом, влажной одеждой и подкопчённой капустой. За ближайшим столом Викар, местный мясник, поедал хлеб, макая его в миску с остатками похлёбки.

— ...ну я ей и гаркнул: «Марта, если эта сука-коза ещё раз в капусту полезет — порежу на гуляш!» А она мне в ответ — «Ты ж её любишь!» Люблю, мать её… с луком, в сметане и чтоб мягкая! — сказал Викар.

Смех раздался с другого стола. Кто-то чокнулся кружками, кто-то уже пьяно орал про баб на ярмарке. Шум стоял — добродушный, но дикий.

Дверь со скрипом открылась. Все как по щелчку — стихли.

Вошёл он. Высокий, тёмный, хрен пойми кто. На плече — посох с железным навершием, весь перемотан кожей, какие-то тряпки болтаются. То ли хранитель, то ли разбойник в рясе. Весь в грязи, но движется уверенно. Под накидкой блеснул металл — кольчуга. Волосы в тонкие косы, борода — как у лешего.

— Супа, — сказал он глухо. — И чего попить. Простого.

Харлон кивнул, налил воды, махнул на кухню. Незнакомец забрал еду, прошёл к углу зала, сел спиной к стене.

— На плащника, мать его, смахивает. Видал, как уставился? Волосы как у тех, северных, — наклонившись к Харлону, прошептал Викар.

— Да хрен его знает. Щас каждый второй в рясу лезет, — буркнул Харлон.

— Притворяется, думаешь? — спросил Викар.

— Ну а чё? В посла — не верят. А в светителя — ещё можно. Хлеба не просит, глаз добрый — и иди спасай, — ответил Харлон.

— Ага… спасай. Я слыхал, тот Дом Тишины, что за перевалом — сгорел нахер. Ни один не выжил. А этот тут сидит, сука, весь из себя живой и важный, — сказал Викар.

— Волосы те же, говоришь? Ну-ну. Надо бы было таких сразу в петлю. Пока язык не успел шевельнуть, — кивнул Харлон.

— Ага… А люд у нас тупой. Придёт такой — рясу натянул, бороду отрастил, и всё — святой, блядь. А то, что под рясой может быть нож — никто не думает, — оглядываясь, произнёс Викар.

Незнакомец ел молча, почти не шевелясь, глядя в тарелку так, будто пытался вспомнить, зачем вообще ест.

Харлон тёр ладонью тёплую кружку, в зале снова царил гул — Викар что-то ржал, встал и вышел на улицу по малой нужде, кто-то чокался, но тут вновь приоткрылась дверь. Прохладный ветер донёс с улицы запах влажной земли.

Вошла женщина — лет сорока с лишним, крестьянка по виду, но на ней были вещи, давно вышедшие из обихода: домотканая накидка, холщовая рубаха с потёртым орнаментом на рукавах, какие носили лет тридцать назад. Волосы собраны в неаккуратный пучок, руки натружены, лицо строгое, сдержанное. Харлон не удивился — видел в жизни всяких.

— Доброго света тебе, господин... — сказала женщина.

Харлон приподнял бровь, от неожиданной вежливости кашлянув в кулак:

— Кхм... доброго... сударыня.

Женщина чуть склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, затем повернула её набок и пристально посмотрела в глаза Харлону:

— Нам в деревне — лекарь нужен. Дети болеют. Плохо им...

Харлон сглотнул, взгляд женщины был слишком спокойным, почти звериным — как у лисицы, прежде чем та кинется. Ему вдруг стало зябко.

Харлон быстро отвел взгляд, кашлянул, выпрямился, скрестил руки на груди:

— Ну... знающих людей нынче днём с огнём не сыщешь. Прям лекарей нет. Но… вон тот хранитель, может, чем подсобит...

Он кивнул в сторону незнакомца. Мысленно дал себе подзатыльник: Соберись, дубина!

Женщина поглядела в сторону хранителя, затем вновь на Харлона, с лёгкой тенью иронии во взгляде:

— Благодарю, господин. Сойдёт и этот... если он не пустой внутри.

Харлон уже открыл рот — хотел было предложить похлёбки или вина, но женщина плавно развернулась и пошла к незнакомцу. Тот как раз застыл, глядя в ложку — будто в глубины смотрел. Харлон провожал её взглядом, хмыкнул про себя: Вот же... странная. А взгляд-то какой... звериный, будто нутро разглядела. Ну-с… сейчас поглядим: хранитель он али шарлатан. Откажет — сдам страже, может, медяков насыпят. А пойдёт — так пусть идут оба… подальше от моего трактира.

Незнакомец, сидевший подальше от стойки, поднёс ложку ко рту. Тёплый, густой, с привкусом серого хлеба, кислой капусты и… тмина. Тмина. Точь-в-точь как в том отваре…

Память, точно шип с кровоточащего корня, выдернулась из глубины. Мир вокруг как будто сдвинулся. Ощущение трактира рассыпалось, словно оно было лишь обёрткой.

Запах тмина из супа слился с запахом травы, что они несли в вёдрах… Солнечный луч в высоком окне трапезной стал ярче, ослепительнее… Шум корчмы сменился звонким смехом и плеском воды…

Запахло мылом, ветром с лугов и тем редким солнцем, что пробивалось сквозь пыльные стёкла трапезной. Трое — юный веснушчатый, высокий с насмешливыми глазами и третий, с серьёзным взглядом и чуть сгорбленной спиной — ворвались в каменный коридор хранилища. Вёдра в их руках плясали, расплескивая воду. Пучки травы для отвара вываливались из фартуков. Они неслись, спотыкаясь на неровных плитах, будто за ними гнался сам император с огненной розгой.

— Видел рожу отца Боямира?! Когда котёл взбухнул паром к потолку?! — кричал один.

— Он как рыба был! Вот так! — другой корчил рожу, раздувая щёки.

— Это потому что ты, остолоп, туда крысиного корня подсыпал! Думал, перец?

— Да это он сунул! Клянусь Пресветлыми!

Хохот оглушил каменные своды. Веснушчатый, не удержав равновесия от хохота да ещё и поскользнувшись на луже, грохнулся на плиты, как мешок с репой. Молитвенная доска, которую он нёс, с гулким стуком проехала по полу и встала торчком у самых ног внезапно появившегося в проёме отца Боямира.

Тот стоял, как изваяние гнева. Его знаменитый нос, формой и цветом напоминавший переспелую картофелину, горделиво возвышался над насупленными бровями.

— Так… Значит, мы теперь поливаем каменные полы? Ускоряем рост священной плесени? — спросил он ледяным тоном.

— Чтобы в храме зелень быстрей росла… для украшения алтаря… — попытался пошутить один из виновных.

— Молчи, философ. Завтра весь нижний хор будет звенеть твоими зубами от усердия. И не только твоими, — оборвал его Боямир.

Наказание, как водится, должно было принести пользу. И вот уже троица, понуро переминаясь, драила плиты в кельях старшего священника. Скрежет щёток по камню, запах уксуса и мыла.

— Я ж говорил: не чихай в хоре! А ты как рванул – у Боямира аж накидка трепыхнулась, как парус на ветру! — шипел один.

— Он сам виноват! У него ж портки на заднице вон висят, как флаг победы после пиршества! — огрызнулся другой.

— Представь, если б они заговорили… «Ишь ты, снова пост на неделе! Живот подвело!» — добавил третий.

— Тише! Я в хоре от твоего чиха чуть не подавился просфорой! — вспомнил первый.

— А я – чуть не обоссался от смеха! В прямом смысле! — признался второй.

Вечер заглядывал в высокое окно. Они сидели на корточках в старой часовне, натирая до блеска уже и без того чистый пол. Усталость смешивалась с тихим довольством. Один вдруг прошептал, глядя в пыльную розетку окна:

— А ведь хорошо бы… чтоб мир всегда таким был. Тихим. С ветром в окно. Без дурацких правил… без людей, которые их придумывают.

— Без наставников с картофельными носами и флагами на задах, — добавил второй.

— Без вас двоих было бы чертовски скучно, болваны, — ухмыльнулся третий.

И они засмеялись. Сначала тихо, сдерживаясь. Потом уже не скрывая — смех катился по каменному полу, отскакивал от сводов, звенел в темнеющем небе за окном. Даже если услышат. На этот миг им было плевать.

— Сударь благодетельный... — раздался голос.

— Помогите нам... — повторил он.

— Вы тут?

Незнакомец отдёрнулся на уже третий зов какой-то женщины. Он поднял взгляд от супа и посмотрел на неё.

Она странно улыбалась — уголки рта едва приподняты, но глаза оставались настороженными, словно боялись моргнуть. Черты её лица были словно вытерты временем: острые скулы, тонкие губы, кожа с сетью мелких морщин, как высохшая глина под солнцем. Лоб высокий, волосы собраны в узел, из которого выбивались пряди — не то седые, не то покрытые пылью. Одежда — мешковатая, крестьянская, но с налётом чего-то неуместного. Суконный серый плащ, облепленный дорожной пылью, выцветший передник с узорами, каких давно не ткут. На ногах — тяжёлые мужские ботинки. Она выглядела как женщина с тракта… но в её спокойствии было что-то неестественное. Не утомлённое — чуждое. Пальцы жилистые, с землёй под ногтями, царапинами на коже. Но при движении руки незнакомец заметил: пальцы едва дрожат. Не от усталости. От напряжения — или страха.

Женщина села напротив без приглашения.

— Хранитель с Севера… Нам нужна помощь. Детям худо. Ты можешь лечить? — спросила она.

— Откуда уверенность, что я с Севера? — спросил он.

— Бывали у нас такие, как ты. И другие… тоже. Давным-давно. Я помню, — ответила женщина.

— Допустим. Что с детьми? — уточнил незнакомец.

— Тела истощены. Сутками не спят. Стонут. Не едят. Один — перестал чувствовать боль. Глаза… как стекло. Мы давали травы, обряды делали, но ничего. Они будто зовут кого-то… — пояснила она.

— Похоже на заражение. Отравление. Галлюцинации, лихорадка, расстройство. Могли отравиться через воду. Попробуйте мяту, чёрный молочист, настой из золопня, — посоветовал он.

— Мы давали. Не помогает. Они... меняются. Нам нужен не просто лекарь. Нам нужен тот, кто умеет молиться к Свету. Кто знает обряды. Кто не испугается, — настаивала женщина.

— Возможно, я помогу. Если дорога не дальняя, — согласился он.

— Слыхал ли ты о месте, что звалось… Келвеан? — спросила она.

— Нет. Впервые слышу, — ответил он.

— То и славно. Значит, не боишься. Там — по старому тракту. Западный путь, мимо развилки на Кеседрею. Полдня пути, не больше. За труд мы платим щедро, — сказала женщина.

— Ты не пойдёшь со мной? — уточнил он.

— Мне в город… за водой. А тебя — уже ждут, — ответила она.

Харлон, разносивший кружки между столами, будто случайно задержался рядом — спиной, но с ухом навостренным. Слова "обряды", "Свет", "Келвеан" зацепились в памяти, как заноза. Он хмыкнул про себя, отвернулся, сделал вид, что следит за пьяным мясником. Вот и хранитель, и ведьма какая-то… Чую, будет от этих гостей морока, — подумал он, наливая следующую порцию тёмного эля.

Женщина слегка кивнула хранителю, будто кланяясь, и бесшумно исчезла за дверью.

Через пару минут дверь снова скрипнула, и в трактир, оглядываясь через плечо на улицу, зашёл Викар. Подойдя к стойке и уставившись на Харлона со слегка удивлённым и встревоженным лицом, он сразу начал:

— Ну и баба, мать её… Стою, ссу за сараем, никого не трогаю — вдруг эта тварь подходит, как из тумана. Становится рядом, не мигает, в глаза мне сверлит — и голосом таким: «Приятного вам вечера, сударь.» — садясь и вытирая руки об штаны, сказал Викар. — Ссущий, блядь, сударь. Я аж струю перебил! — сплюнул он.

— Викар, ты опять обоссал мне стены?! Сколько можно, а? Вся таверна уже в вонище, — поставив перед ним кружку, спросил Харлон.

— А ты сортир нормальный построй, мать твою! Сколько лет уже глотаем твоё пойло — пора бы уже не сортир, а целую баню отгрохать. А то скоро тут все захлебнутся в собственной моче, — огрызнулся Викар.

— Может, мне этих ведьм по углам расставить? Будут отгонять сыкунов вроде тебя, — саркастично предложил Харлон.

— Да ты всё сделаешь, лишь бы гроша не выложить, жопошник ты прижимистый! Хе-хе! — засмеялся Викар.

— Мда… Может, и построил бы. Только приходят тут всякие — глазками похлопают, хрень какую спросят — и вон. Ни благодарности, ни толку, — вздохнув и бросив тряпку на стойку, сказал Харлон.

— Чё, этот хранитель всё ещё тут? — нахмурился Викар.

— Уже уходит… Похоже, пошёл за ней. Или за тем, что за ней, — глядя как незнакомец-хранитель собирается, ответил Харлон.

— А баба-то… она с этим делом связана? — спросил Викар.

— Как говно к сапогу, — кивнул Харлон, криво усмехаясь.

Хранитель в этот момент молча прошёл мимо, положил на стойку одну монету — ни больше, ни меньше. Кивнул и вышел.

Либо честный, либо сраный скупердяй, — подумал про себя Харлон.

Когда корчма осталась позади, Незнакомец с посохом выдохнул в утреннюю сырость. Воздух был тяжёл, как перед дождём. У коновязи под навесом терпеливо ждал гнедой мерин — высокий, сухой, с шрамом на крупе. Не боевой, но выносливый. Он проверил сумки: свёрток с настойками, нож, запас корней, крохотная книга с записями. Рядом — кожаный футляр с простым светилищным жезлом, тёмным от времени. Погладил коня по шее:

— Кто-то из нас должен вернуться, — сказал почти шёпотом.

Мерин не отреагировал — только тихо фыркнул.

Он уже поднялся в седло, когда с крыльца донёсся голос Харлона:

— Эй, хранитель! — Корчмарь прикрыл глаза от света. — А как звать-то тебя? Вдруг ещё пригодишься… Ты же лекарь, как-никак.

Пауза. Лошадиное фырканье.

— Не факт, что вернусь, — сухо ответил всадник. — Асколь. Асколь из Хавгринда.

Он слегка тронул поводья, и конь двинулся прочь, оставив за собой только пыль и тишину.