Искры феникса том 1 Презренное пламя

Спину снова пронзил едкий, как укол, взгляд. Я инстинктивно обернулась, вглядываясь в мерцающую темноту танцпола, а по коже побежали настырные мурашки, заставляя волосы на затылке подняться дыбом.

— Саш, ты чего замерла, как истукан? Я уже тебя потеряла! — прорезал шум голос Тани, и из толпы возникла невысокая фигурка в вызывающе коротком платье с серебристыми пайетками.

Прежде чем я успела что-то ответить, она ухватила меня за запястье и потащила за собой, лавируя в гуще тел прямо к бару.

— Два Лонг-Айленда, красавчик! — Таня, поднявшись на цыпочки, крикнула бармену прямо в ухо.

И, не теряя темпа, звонко чмокнула его в щеку, пока тот, немного ошарашенный, пытался сообразить, что происходит.

Я фыркнула и в комичном ужасе прикрыла лицо ладонью.

— Танюша, ну ты даешь!

Она лишь кокетливо подмигнула, одним изящным движением поправила и без того безупречные черные волосы и изрекла с важным видом:

— Как говорится, детка, куй железо, пока горячо.

Чары моей королевы флирта подействовали безотказно: улыбчивый бармен щедро, через край, наливал в шейкер ром с текилой. А вернувшись со свежими бокалами, сунул Таньке под стакан свернутую салфетку с наспех начерканным номером.

— Вот так, Сашенька, учись у Татьяны Ивановны! Пока я в строю! — с торжеством провозгласила она, надежно упрятав добытый трофей в недра своего кожаного клатча.

Я лишь покачала головой, стараясь сохранить осуждающую мину, но предательская улыбка уже тянула уголки губ. Столько лет дружим, а ее спонтанность все так же способна застать врасплох.

— Ну что, приступим к церемонии? — подмигнула она, намеренно грубо выудив из бокала трубочку и отшвырнув ее в сторону.

Одним этим движением она превратила наш вечер из светского коктейля в настоящую попойку. Но тут же, сделав серьезное лицо, подняла бокал:

— Дорогая Сашенька! Поздравляю с твоим девятнадцатилетием!

Бокалы звонко встретились, ознаменовав конец официальной части. Я сделала первый глоток и чуть не поперхнулась.

— Спасибо, дорогая, — прохрипела я.

Господи, бармен не поскупился: едкий дух спиртного напрочь снес сладкий привкус колы. Но мы пришли сюда явно не за ромашковым чаем. Я сделала еще один решительный глоток, давая горлу привыкнуть к огненной горечи.

— Ух, хоть закусывай! — Танюша с удовольствием глотнула свой коктейль и, причмокнув, смачно потерла ладонь о ладонь, словно старый дед, приступающий к трапезе. — Слушай, Саш, не к столу будет сказано, но... Максим тебя хоть поздравил?

Я лишь молча покачала головой, уставившись на тонущие в бокале кубики льда.

Если честно, я втайне надеялась, что мы здесь столкнемся нос к носу, именно поэтому и настояла на этом баре. Признаваться в этом Тане я, разумеется, не собиралась.

— Да не переживай ты, — отмахиваясь, будто от назойливой мухи, бросила она. — Ты вообще сказала ему, что у тебя сегодня день рождения?

— Не-а.

— А как он, по-твоему, должен был узнать? Телепатией? — она сгладила удивление на лице большим глотком жгучего зелья.

— Должен был запомнить… Ведь дата-то из года в год не меняется, ничего сложного.

— Боже, тебя всему нужно учить! Хоть бы напоминалку в его телефоне завела, а то он сто пудов забыл!

— Как можно такое забыть? Я вот помню, что у него тринадцатого марта, а у тебя двадцатого октября.

— Ну конечно, помнишь, — фыркнула Таня. — А мужчины забывают такие неинтересные вещи. А ты теперь сидишь и в депрессию себя вгоняешь! А рот-то тебе на голове зачем? Им все проговаривать нужно! — умудренная опытом подружка не упустила случая прочесть мне лекцию о женской хитрости.

— Ладно, ладно, в следующий раз буду умнее, — сдалась я, допивая остатки Лонг-Айленда в тщетной надежде, что алкоголь выжжет это глупое чувство обиды. Но заноза в сердце осталась, и я чувствовала, что будет напоминать о себе еще долго — как укоряющий голос разума, вечно запаздывающий с подсказкой.

— Э-эй, полегче… Понравилось? — хихикнула Таня. — Такими темпами мы тут до утра просидим, оставив всю зарплату этому Аполлону.

Она поманила бармена, показала на пустые бокалы и, подняв два пальца, крикнула: «Еще того же!»

Коктейли потихоньку делали свое темное дело, вытесняя обиду на Макса игристыми пузырьками.

Музыка с каждым новым треком гремела все громче и веселее. Настроение неудержимо ползло вверх, а наша болтовня все чаще прерывалась дурацким, ни с чего хохотом.

Мне нравилась Таня со своим неиссякаемым, как горный источник, оптимизм. Вообще, я всегда тянулась к таким легким и солнечным людям. В глубине души я отчаянно завидовала их легкости, мои же собственные «внутренние табу» не позволяли и шагу ступить без оглядки. Порой я смотрела на нее с тихим восхищением: она позволяла себе то, о чем я не смела и подумать. А я? Моя жизнь была не сахар. Говорят, все проблемы во взрослой жизни тянутся цепью из самого детства. Но на мою дополнительно приварили корабельный якорь. Я та самая неиссякаемая золотая жила для психолога.

Всё началось, когда мне было двенадцать. Первый настоящий удар, после которого детство разбилось вдребезги, будто фарфоровая кукла башкой о кафель. Самый главный человек — мама — просто исчезла из моей жизни. Она не умерла, хотя в горькие моменты юности я думала, что смерть была бы честнее. Но нет, она просто однажды решила стереть прошлое, как школьную доску. И мы с отцом оказались ненужным мелом.

Она работала переводчиком и, конечно, встретила своего иностранца. Возможно, это была та самая, всепоглощающая любовь из романов, ради которой не жаль сжечь мосты. Она и сожгла их вместе с городами. Бросила всё и уехала на край света, позвонив лишь однажды — прощальный звонок, холодный и короткий. Не больше и не меньше. Мне её логики не понять. Ради Макса я бы не пошла на такое. 

Она и раньше не была образцом материнства, предпочитая нанять няньку для пеленок и детских слез. Но всё же она была — своим запахом духов, зубрящим отзвуком голоса в соседней комнате.

Теперь я знаю, как сложилась мамина жизнь. Её страница в соцсетях — это чертовски вылизанная яркая открытка, из “правильных” глянцевых журналов. Она родила от того мужчины двойню. Они её дети, так же, как и я. Вот только их она растит сама, щедро делясь с подписчиками каждой их улыбкой и первым шагом. А мне приходят обезличенные смс на дни рождения и денежные переводы, которые я никогда не трачу.

Но судьбу я не кляну и благодарна вселенной за отца. Он в те времена не сломался, не опустил руки. Он просто стал тише, взял свою боль в ежовые рукавицы и продолжил идти — по-взрослому, пережив предательство.

Папа для меня всегда был эталоном мужчины – представителем вымирающего вида. Истинный джентльмен, он ни разу не сказал о матери плохого слова. Возможно, в глубине души он лелеял тихую надежду, что она одумается и вернется. Но чуда не случилось.

В семнадцать меня настиг новый удар. Я осталась одна. У отца оторвался тромб. Реанимация. Та неделя и сейчас всплывает в памяти обрывками, мысли как вязкий кисель. Я существовала в каком-то оцепенении, без слез, без осознания, что его больше нет.

Тогда я впервые в жизни написала матери. Она, не вдаваясь в подробности, сделала внеочередной денежный перевод. На этом я поставила жирную точку. Больше я не пыталась стучаться в закрытую дверь.

В то время я, как мантру, повторяла любимую поговорку отца-сталелитейщика: «Сталь закаляется в огне, человек — в борьбе с трудностями».

Самой большой трудностью для меня стала ежедневная борьба с самой собой. Мне было до жути страшно осознавать свое одиночество. Возвращаться в пустую квартиру, где тебя никто не ждет. Засыпать под звуки из подъезда: гудение неспешного лифта, приглушенные шаги соседей. Чтобы уснуть, я обманывала себя, убеждая, что это шаги отца. Что вот он сейчас едет в лифте, вернулся со смены, и утром всё будет по-старому. Я проснусь под знакомый «бзынь» микроволновки, под бубнящий фоном новостной канал и услышу его голос, согревающий душу: «Доча, завтрак на столе. Вставай, а то всю жизнь проспишь».

Но завтрак папа мне больше не разогреет.

По документам моя мать все еще числилась опекуном, поэтому из опеки никто не пришел. Я спокойно дожила до совершеннолетия одна, на сбережения, что отец припрятал в своей заначке. В колледже я тоже никому ничего не стала рассказывать. Нашла подработку в офисе рядом с домом и сама зарабатывала на мелкие нужды. Именно там я и познакомилась с Максимом. Он, как и я, был парт-таймером и подрабатывал по четыре часа после пар.

Мы сами не заметили, как полупустой вечерний офис, рассчитанный на сотню человек, день за днем пересаживал нас ближе друг к другу.

Я старалась не торопить события, и он с пониманием относился к моим границам. Но время шло, а полтора года легкой романтики с походами в кино и кофейнями так и не переросли во что-то большее.

Папа в этом плане говаривал: «Чем дольше будешь морочить голову, тем крепче будет мужик тебя любить». А тут было непонятно, кто кого мариновал. Все мои намеки на интимность пролетали мимо ушей Макса. Было даже странно, что восемнадцатилетний парень оставался к этому равнодушен.

И на сегодняшнее девятнадцатилетие у меня были совсем другие планы. Но короткий разговор по телефону неделю назад дал мне ясное понимание: Максу не нужны отношения. Как, впрочем, и я.

Я сама удивилась своей стойкости. Да, было сожаление о расставании, какая-то печаль... но ни одной скупой слезы. Я даже попыталась под грустные песни – и не смогла заплакать. Будто все слезы были истрачены тогда, в семнадцать, и теперь внутри осталась лишь пустота.

Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, выяснить, что же так кардинально изменилось. В чем моя ошибка? Но такие вопросы не решаются по телефону. Именно поэтому я оказалась в этом баре и, пока болтала с Таней, украдкой смотрела по сторонам.

— Саш, только, умоляю, без сцен, — Таня отставила бокал и притянула меня к себе, понизив голос до шепота. — Там, похоже, твой Макс с какой-то блондинкой... ну, очень душевно беседует.

Я проследила за её взглядом, и у меня внутри всё оборвалось.

Не-мо-жет-быть! Зрение у Тани было орлиным. У края танцпола Максим осуществлял “своим ртом” далеко не невинный поцелуй.

Меня он так никогда не целовал… Никто меня так не целовал... В груди что-то звякнуло будто взведенный курок, и по телу разлился едкий, унизительный жар.

Мой план встречи с Максом, все мои заготовленные фразы и его предполагаемые ответы — все припасенные слова мгновенно сгорели в пекле. Говорить ничего не хотелось. Но я, как истинный мазохист, продолжала смотреть и не могла оторвать глаз от того, как руки уже не моего парня страстно сжимали ягодицы незнакомки, как он жадно впивался в её губы, ласкал шею. 

Не отворачиваясь от воркующей пары, я сиплым голосом попросила Татьяну заказать сет из коктейлей Б-53. Мне это было необходимо. Бесполезная, нелепая, но отчаянно драматичная сцена.

В голове тут же нарисовалась картинка: вот он оборачивается и ловит мой взгляд, а я с ледяным спокойствием отвожу глаза и начинаю гордо опрокидывать один шот за другим.

Но благодаря убедительности Тани бармен обслужил нас в первую очередь, испортив мой план.

— Да ладно, Шура, не унывай! — попыталась меня встряхнуть подруга.

Она то видела, как моя натянутая смелость испарялась, будто пары спирта, от одного взгляда на рядок горящих зеленым пламенем жутко крепких шотов.

— Ну, была не была!

Я одним движением опрокинула первую стопку под ликующий возглас бармена и подбадривающие крики соседей по стойке. «Какая гадость!» отвратительный, обжигающий вкус ударил в нёбо, абсент хлынул в горло, вышибая слезы. И в этот момент я твёрдо поняла: ни один мужчина не стоит такого самоуничтожения.

Выпив, Таня скривилась, ее лицо исказила гримаса отвращения. 

— Фу-у, это что за керосин! — выдохнула она, закашлявшись.

Одного ее взгляда хватило, чтобы мы, не сговариваясь, разом отодвинули от себя четыре оставшиеся стопки источающие аптечную вонь.

Неутихающая горечь распространялась по рту едкой полынью.

— Нужно это срочно запить! — прорвалось у меня, голос звучал почти панически.

Стоявшие рядом мужчины уловили мою мольбу. Один из них, с насмешливым взглядом, протянул свой, казалось бы, нетронутый бокал:

— Да не бойся ты так, это кола, — сказал он, придвинув ближе стакан с черным, шипучим напитком.

Инстинкт сжал меня изнутри.

— Нет, спасибо. Я не пью из чужих рук.

Мужчина лишь одобрительно кивнул. Хотя, ни для кого не было секретом, что в темноте за баром, тем более в бесплатных напитках может таиться любая дрянь.

Таня в свою очередь, недолго думая, приняла колу от его друга, блондина и залпом опрокинула больше половины.

— А я пью! — бросила она с вызовом, хищно улыбнувшись парням.

Я с ревностной досадой посмотрела на подругу, где бармен? Но он все еще болтал на другом конце зала, не спеша возвращаться на рабочее место.

А внутри все горело. Невыносимая горечь во рту начинала смешиваться с едкой кислотой, подступающей к горлу – верным предвестником рвоты. Таня заметила мое побелевшее, восковое лицо и протянула остатки колы:

— Да выпей ты, я ничего не почувствовала. Нормальные парни... И это — наша благодарность.

Она пододвинула к парням наши скучающие шоты в знак признательности.

Я с недоверием пригубила колу через трубочку, но и она не принесла облегчения. Сладкий напиток казался обманчивым, а на его послевкусии, будто клеймо, проступала та же обжигающая полынь, что и в абсенте. «Нормальные парни», — промелькнуло у меня в голове, пока последний глоток прохлады безуспешно пытался погасить пожар, полыхающий внутри.

— Я больше никогда, Тань, слышишь? Ни-ког-да! — я влезла в её беседу с блондином, схватив подругу за локоть. — Этот абсент – чистый яд!

В очередной раз протяжно выдохнув, ощутила в дыхании проклятый аромат аниса – навязчивый и приторный, как воспоминание о только что совершённой ошибке.

Ко мне обратился второй мужчина с цепкими серыми глазами и рыжей шевелюрой, нагло вклинившись между мной и Таней:

— Не составите нам компанию?— его голос прозвучал совсем рядом с моим ухом.

— Да мы вроде как уже составляем, — усмехнулась я.

Посмотрела на танцпол, но не обнаружила Макса на том же месте и подумала, парни-то появились вовремя. Благодаря их компании я не буду выглядеть так жалко:

— Да мы, вроде как, уже её составляем, — отстранилась я, бросив беглый взгляд на танцпол. Макса на прежнем месте не было. «Парни-то подоспели вовремя», – с облегчением подумала я. 

Их общество было кстати — теперь я не выглядела брошенной и никому не нужной пьянчужкой у барной стойки.

— Как Вас зовут? — спросила рыжего, исключительно из вежливости для поддержания разговора, а сама продолжала, как гребаный Терминатор сканировать каждый уголок зала в поисках Макса.

— Это Эрик, — Он кивнул на белобрысого, который уже успел обвить руку вокруг талии Тани. — А меня зовут Олег. А к тебе как обращаться? — он бесцеремонно накрыл гигантской пятерней мою ручку.

Я резко дёрнула кисть, высвобождая её из нахального захвата. Олег рассмеялся.

— Для вас – Александра, — выпалила я, впиваясь в него взглядом.

— Ох, какие мы недотроги, оказывается, — начал он, но по моему убийственному взгляду тут же понял, что шутка не удалась. — Да ладно, успокойся. Подумал, тебе понравится.

Под усиливающуюся музыку я еще раз взглянула на Эрика и Олега.

Внешне парни выглядели достаточно привлекательно. Хорошо одеты, дорогие часы, чувствовался запах качественных духов. Картинка их рядом с нами не складывалась. Мы с Таней, в наших “брендовых” подделках с ближайшего китайского рынка не были для них выигрышной партией.

С горьким сожалением я вспомнила тот миг, дарованный свыше для спасения, – миг внутреннего раздора, когда тонкий голос интуиции прошептал: «Беги». Но было поздно.

Мое тело внезапно стало ловушкой, тяжелой и непослушной. Я застыла, и в памяти отпечатался лишь внимательный, выжидающий взгляд того парня. Он наблюдал исподтишка, с притворным безразличием, которое мгновенно испарилось, едва он уловил мой страх. 

Моя попытка подвинуть руку по барной стойке окончилась крахом. Ладонь обессиленно соскользнула, не дотянувшись до стопок, которые я надеялась опрокинуть, чтобы привлечь внимание.

Так называемый Олег наклонил голову на бок, и начал алчно рассматривать меня ледяными глазенками. Взглядом скользнул от кончиков китайских Лабутен по обнаженным ногам. Ненадолго замер на границе красной юбки-карандаш, с опасно-глубоким боковой разрезом, идущим до середины бедра. 

Он медленно, придирчиво изучал мои бедра, узкую, перетянутую талию. Я понимала с животной чуткостью: это была его прелюдия. Он жаждал, чтобы я ощутила страх, пропиталась им до холодного пота. 

Казалось, моя слабость доставляла ему особое, извращенное наслаждение.

Сквозь полупрозрачную шифоновую блузку проступал алый бюстгальтер. Расстегнутые пуговицы обнажали нескромный вырез и ту самую вульгарную ямку между грудей. От него не укрылась даже нервно пульсирующая жилка на шее — он провел по ней пальцами, шершавыми и холодными.

Волосы собранные в строгий конский хвост, он как никто оценил по достоинству, сжал кулак, прикоснувшись к кончикам, словно уже намотал их на руку. Дрожащие губы – это все, что мне было доступно. 

Волосы, собранные в тугой конский хвост, привлекли его особенное внимание. Он дотронувшись до кончиков, сжал кулак, с таким видом, словно уже наматывал их на свою руку, овладевая мной целиком. В ответ у меня дрожали лишь губы — лишь этот жалкий, непроизвольный жест мне еще был доступен.

Даже над пересохшими глазами не удавалось взять контроль. Веки отказывались слушаться, не смыкались, заставляя смотреть страху прямо в лицо.  

И от этого паника накрывала новой, леденящей волной, смывая последние остатки контроля. Внутри все кричало: «Чертова кола! Они нам что-то подмешали!» Но крик так и застрял в горле. Пока тело сковывал паралич, разум отчаянно барахтаясь пытался не потерять связь с реальностью.

Ноги подкосились, и я начала медленно оседать на липкий от пролитых напитков пол.

Одни глаза продолжали истерически метаться в глазницах, бешено выискивая спасения, которого не было.

«Вот это мы попали...» 

— Олег, пошли, моя готова, — прозвучал рядом приглушённый голос блондинчика, что держал Таню.

— Моя тоже. Уноси свою первым, а я выйду через минут десять. Подгони тачку.

— Договорились, — отозвался Эрик.

Олег, будто паук, оплел меня цепкими руками и поволок через пульсирующий центр танцпола. Я отчаянно пыталась сделать взгляд умоляющим — мои глаза, полные отчаяния, метались от одного размытого улыбками лица к другому. Но хмель надёжно притуплял их восприятие; кто-то даже подмигивал, принимая мой ужас за часть игры. Никто не замечал, в какую бездну я проваливаюсь.

Последней надеждой была охрана у выхода — но их взгляды проходили сквозь меня, некоторые вовсе намеренно отворачивались. Да они наверное единственные знали, что происходит. Похоже, у похитителей здесь всё было отлажено, и я двигалась по конвейеру скотобойни прямиком на чей-то праздничный стол.

Меня грубо втолкнули в машину и бросили на неподвижное тело Тани. Мои и без того призрачные шансы «выйти сухой из воды» — окончательно испарились. Ещё пара секунд — и мышеловка захлопнулась с глухим стуком захлопывающейся двери тонированного в ноль авто.

— Никто не спалил? — с деловитым спокойствием спросил блондин, когда Олег устроился на пассажирском сиденье.

— Нет. Зимой с этими шубами – один геморрой. Сейчас проще: вошел – купил, вышел.

«Купил». Вот как они называли похищение. Я не видела мужчин, но каждое их отвратительное слово падало в тишину, словно камень в колодец.

— Эти вездесущие бабки-консьержки нормально бизнес тормозят, — проворчал Эрик.

Я догадывалась, что имена у них не настоящие, но, не имея других, цеплялась за эти, как за единственные ориентиры.

— Как думаешь, гаишники сегодня на выезде? — спросил Олег.

— Вряд ли. Вчера рейд был, полгорода перекрывали. Но на всякий случай... одну – в багажник.

— Сворачивай направо, к гаражам. Там глухо.

Внутри меня заскулил загнанный зверёк. «Нет, только не багажник, пожалуйста, нет!» Я уже чувствовала запах резины и пыли, уже представляла, как захлопнется крышка, отсекая последний глоток воздуха. Но следующие слова заставили забыть о клаустрофобии. Новый страх, заставил пропустить вдох и вытеснил все остальные, перехватив горло.

— Может, их там объездим? — прозвучал вопрос Олега с натужной небрежностью.

— Еб твою мать! Тебе мало платят, что ли? Сними шлюх и делай с ними что хочешь! Этот заказ трогать нельзя! — гаркнул Эрик.

— Да кто узнает-то? Может, их уже в сортире кто-то успел отодрать до нас!

Выбитые искры из зажигалки на мгновение озарили салон, едкий удушливый клуб дыма лизнул потолок авто. 

— Я тебе все сказал! — продолжил Эрик спокойно. — Если у них хоть одна дырка на двоих целая, я себе тачку новую куплю, а ты сможешь на эти бабки половину города отметь.

— Ладно, забей. Я понял. На обратном завезешь меня к девчонкам. Меня, в натуре, понесло от этой. Строптивая сучка. Прикинь, даже не отключилась.

Они сипло заржали.

— Ты во мне таксиста, что ли, увидел? — флегматично бросил Эрик, останавливая машину. — Раз в сознании — место ей в багажнике.

— Та-а-ак. Иди к папочке на ручки, Алексссандра!

Господи, как я его ненавидела! Вся моя душа сжалась в комок от брезгливости. «Он ничего мне не сделает, ему нельзя», — твердила я себе, как заклинание, пытаясь заглушить панику. 

«Просто полежу тихо. Ничего не случится. Главное — не слушать, о чем они говорят...»

Олег втиснул меня в багажник и замер. Я же испугалась до чертиков. Сразу поняла, что затишье не предвещает мне ничего хорошего.

— Сашка, видела бы ты себя со стороны, — он мерзко усмехнулся. — Какой у тебя взгляд... говорящий. На хер меня, поди, послала? А я ведь тебе услугу окажу, будь благодарна, зайка.

Его пальцы накрыли мои веки, погрузив мир во тьму. Шершавое прикосновение скользнуло по щеке.

— Иначе ослепнешь. Ехать нам... о-ох, как далеко.

Лишившись зрения, я ощутила его присутствие острее, кожей. Каждым нервом. Он же пальцем медленно провел по моим губам, по-хозяйски с силой приоткрыл рот. Неторопливо коснулся нижнего зубного ряда и погладил подушечкой ложбинку языка.

От соленого привкуса с примесью табака желудок сжался. Я приказывала себе: Укуси! Сожми зубы! Укуси-и! Мое бесполезное сознание трепыхалось. Я чувствовала его горячее дыхание на своем лице. Слишком близко. Нееет, нет. Мое сознание билось в теле, как перепуганная птица о стекло, — отчаянно, глупо, безнадежно. Все бестолку.

— Б****, ты там колыбельную ей, что ли, поешь? — раздался из салона нетерпеливый голос Эрика, торопя ублюдка.

— Щас иду.

Его губы – мокрые, холодные – прилипли к моим. Он облизывал мое лицо, словно животное. Язык грубо продирался вглубь, до самого горла. В конце он с наслаждением прикусил мою нижнюю губу. 

— Эх, со мной бы ты эту ночь запомнила на всю жизнь, — прошептал он, и наконец-то уложил меня в багажник.

Дверца захлопнулась – и я вздохнула с облегчением... Лучше тут одна, чем ночь с ним. Басистый выхлоп авто стал громче. Машина с прокрутками сорвалась с места, выкидывая гравий из-под колес. Мне оставалось лишь лежать и проклинать всё на свете.

Меня даже искать не будут. Некому. Мысль ударила с новой силой. Никто не вспомнит.

Чужая слюна на лице отказывалась высыхать. Она отзывалась чем-то тошнотворным в душе. Я очень сильно хотела стереть её. И даже когда она высохла, стянув кожу, я продолжала ощущать на себе его запах.

Что самое страшное, я ведь чувствовала прикосновения, и всё, что со мной должно произойти, я тоже почувствую. Отчаяние с новой силой затапливало меня.

Я ведь дальше поцелуев ни с кем не заходила... А сейчас меня везут явно не для беседы.

«Купит себе Эрик новую машину...» Мысль пронзила, как ток. Чёрт! Папа-а! Папочка... Кто-нибудь... Помогите-е-е...

Внутри я выла, разрываясь от ужаса и бессилия. Жалела себя, корила, пыталась взять себя в руки — и снова срывалась в трясину истерики, глухую и безысходную.

Я не знаю, сколько мы ехали. Время в багажнике текло иначе, лишенное ориентиров. Истонченная нервная система наконец отключилась, погрузив меня в тяжелый сон. 

Пришел отец. Он улыбался, что-то говорил мне, но я не слышала — лишь видела движение его губ. Будто кто-то выключил звук, оставив мне лишь немую, бессмысленную картинку.

Я так по нему соскучилась... До этого дня он не приходил ко мне ни разу с тех пор, как умер.

Опять впала в панику, когда проснулась. Не сразу вспомнила, почему не могу пошевелиться и где нахожусь. Сознание возвращалось медленно, обволакивая меня липким ужасом: сначала — необъяснимая скованность в теле, потом — ужасающие воспоминания. Горло саднило и очень сильно хотелось пить. Глаза я уже открыла самостоятельно и через крошечную дырочку в багажнике увидела, утренний свет. Значит, в пути мы провели не меньше пяти часов.

Математика всегда была мне не по душе, но отчаяние заставило ум работать с пугающей ясностью. Пять часов. Если ехали хотя бы по сотне в час... то мы преодолели пятьсот, мать его, километров! Мы уже в другой области или в другом городе. Здесь нас искать не будут. А самое главное — что-то внутри, холодным тяжелым камнем, подсказывало: отпускать нас никто не собирается. Мы с Танечкой просто бесследно исчезнем.

Бедные ее родители... Хорошо, что моим до этого нет дела. Им уже все равно.

Времени на раздумья было предостаточно, и мысли мои дошли до самой черты. Я дала себе слово: при первой же возможности, малейшем шансе — я должна бежать. Ценой любых усилий. Я выберусь отсюда.

Кто-то хочет, чтобы я все чувствовала, и явно не для нежных прикосновений. Но я не доставлю незнакомому ублюдку такой радости. Разобьюсь в лепешку, но уйду с честью — насколько это будет возможно. Я ведь дочь своего о...

Мысль оборвалась на полуслове, потому что машина начала сбрасывать скорость.

От страха по коже пробежали мурашки, и кончики пальцев ответили судорожным подёргиванием. Собрав волю в комок, я снова послала мысленный приказ — и он сработал! Тупая пелена паралича начала медленно, по миллиметру, отступать. Сначала послушался большой палец на правой ноге, затем безымянный. Левая рука сжалась в вялый кулак. 

Слабый, едва заметный лучик надежды растопил лёд в груди. Первая победа. Пусть крошечная, но так много значащая.

Всё тело ныло и затекло, скованное долгой неподвижностью. Кровь, отравленная и густая, начинала потихоньку двигаться, неся с собой обжигающие иголки. Пока была возможность, я заставляла шевелиться всё, что могла, — в попытке вернуть контроль над телом.

Резкий толчок, и машина застыла. Вслед за ней застыло и моё сердце, пропустив оглушительно громкий удар. Я инстинктивно прикрыла веки и превратилась в слух. 

Главное теперь – обман. Выждать. Не выдать себя. В моём состоянии – обездвиженной куклы – это далось проще простого. Я замолкла. Застыла. 

Заскрипели двери, хлопнули — один раз, другой. И тут же пространство наполнилось приглушёнными мужскими голосами. Слова были слитными и неразборчивыми, пока с оглушительно громким щелчком не открылся замок багажника.

— Всё ещё спишь, красавица? — Губы Олега почти коснулись уха. Пальцами он скользнул по моей щеке. — Ну-ка, иди к папочке.

Тело напряглось предательским импульсом, но разум удержал его. Олег достал меня из багажника. Я заставила пальцы расслабиться, и повисла в его руках безвольной тряпкой.

— В спальню их. — Новый голос врезался в сознание – старый, скрипучий, лишённый всяких теплых нот. — В этот раз не обоссались?

Он не повышал тона, но в каждой растянутой ноте слышалось презрительное ожидание отчёта. Заказчик, – беззвучно констатировал мой мозг.

— Да нет, вроде... сухонько, — Олег прошёлся ладонью по внутренней части моих бёдер, проверяя.

— Эта тоже сухая, — отозвался Эрик где-то рядом.

— Ну чего встали, как бараны? Сказал же – в дом их. Зойка еще не уехала, — старик торопил, но делал это с какой-то раздражающей неторопливостью. — Эрик, переночуешь в гостевом. Завтра – в обратную дорогу. Олег, за девками смотри в оба. Как начнут приходить в себя – будь начеку. Завтра к вечеру у нас важные гости.

— Все сделаем в лучшем виде, начальник! — браво рявкнул Олег и тронулся в путь.

Когда меня закачало в такт его шагам. Моё сознание, отбросив панику, начало судорожно строить чертёж. Я стала радаром, улавливающим мир за пределами век. Звуки, повороты — всё складывалось в схему побега, который, я знала, должен случиться. Я впитывала каждый запах. И воздух не пах чем то особенным, лишь травами, сыростью и недавним дождем. 

Пятнадцать шагов по двору. Потом девять ступенек. Скрип несмазанной дверной петли. Ещё десять шагов и аромат роз. Опять ступеньки, много ступенек. Олег даже начал тяжело дышать, когда лестница закончились. Сорок один шаг по гладкому полу — видимо, плитка. Сухой, чёткий щелчок — замок с ключом. Скрип, рождаемый поворотом дверной ручки.

Меня бросили на что-то мягкое, и в следующую секунду рядом грузно шлепнулось другое тело — должно быть, Таня. 

— Как думаешь, правда завтра уедем? Или опять на неделю застрянем? — Эрик проговорил шепотом и его слова повисли в тишине помещения.

— Без понятия. Шеф сегодня дерганый, как наркоман в ломку, — Олег ответил таким же приглушенным шепотом, с явной насмешкой.

— Может, девки не понравились?

— А ты пойди, спроси у него, чего он не в духе. Может, мало котят на этой неделе угробил, — усмехнулся мой мучитель.

— Да ну его, еще пристрелит и тут, в глухомани, прикопает.

— Совсем дурак? Нафига копать? В километре водоемчик есть. Водичка голубая-голубая. Говорят, хариус водится. Каменюку к ножкам — и-и-и-и… на дно. Хариусу тоже кушать хочется, — Олег растянул слова с мрачным сладострастием.

— Да пошел ты, балабол! Девок лучше стереги, а я спать.

— Ну конечно, не ваше барское это дело. Слушай, притащи хоть пожрать чего-нибудь. А то я щас с голодухи сдохну.

— Щас принесу.

Дверь с грохотом захлопнулась, ключ дважды повернулся в замке с угрожающей четкостью.

— Э-эй, красотка, открой глазоньки, — Олег пропел эти слова.

По полу прозвучали тяжелые шаги. Скрипнула ткань где-то в паре метров от меня. — Я же знаю, что ты не спишь.

Я застыла, старалась дышать ровно и глубоко, как спящая.

— Слышишь, красавица? Подружка твоя более везучая. До завтра в отключке проваляется, а ты не фартовая баба. Маленькую дозу транка выпила. Ну ничего, мы терпеливые. Только если по-маленькому соберешься, ну или с генеральскими планами… свистни. Я мигом прилечу на помощь, — он закончил фразу с театральным пафосом, от которого по коже побежали мурашки.

В замке снова щелкнуло. Послышалось дребезжание посуды. Потом дверь вновь закрылась, в этот раз на три полных оборота. Пока Олег шагал в угол комнаты, пространство наполнялось дразнящим запахом жареного мяса с картошкой – запахом нормальной, человеческой жизни, которая осталась где-то там, за пределами ловушки.

Я могла сдерживать дыхание, могла притворяться беспамятной. Но мой предательский желудок, почувствовав запах добычи провыл на всю комнату, словно голодный волк – заточенный в тесной темнице моего тела.

— Говорю же, не спишь, притворюшка, — он заторопился ко мне. — Давай открывай свой едальник, топлива подброшу. Ну и худющая же ты, смотри у меня, с голоду не помирай. — Он поднес кусок жареной картошки прямо к моим губам. 

Темнота под веками наполнилась аппетитными картинками, а слюны хлынуло так, что я едва не подавилась, громко сглотнув комок стыда. Тишину снова, постыдно и громко, нарушил зов моего живота. Я признала, что проиграла. Тело взяло верх над волей.

— Просыпайся, деточка, я ужин для тебя разогрел, — его слова обожгли меня.

Он невольно породил в душе сомнение. До боли знакомая, почти отеческая интонация на мгновение обманула сознание. Защита рухнула в одно мгновение, и я открыла глаза, полные невыплаканных слез.

Олег держал у моего рта вилку с кусочком мяса, от которого тянулся дразнящий пар. От переизбытка чувств моё тело забилось крупной дрожью, словно кто-то резко окунул душу в чан со льдом. Все накопленное и невыплаканное со смерти отца лавиной горечи изливалось наружу.

— Эй, мне тут сырость разводить не надо! — он ловко съел наколотый на вилку кусочек и демонстративно облизнул нижнюю губу. — Не люблю я ваши бабьи сопли, эти слёзы-слюни. Ну да, подруга, встряла ты шикарно. Чего рыдать-то теперь? Ты не подумай, ничего личного, чисто работа. Да и слезами горю не поможешь. И мой тебе совет: шеф – не я. С вилочки кормить не станет. И еще он обожает дамские слезки. Чем естественнее будут твои рыдания, тем дольше продлятся страдания. О, как звучит, будто строчка из стихотворения! — Олег самодовольно усмехнулся и отправил в рот очередной кусок жареной картошки. — Тебе никто стихов, случаем, не посвящал? — он замер в ожидании ответа.

Я растерянно покачала головой.

— Ну, тогда я первым буду. Чего уставилась? Есть будешь? Или я сейчас сам все прикончу.

Мой голос прошуршал, словно несмазанный механизм, выдавив хриплое:

— Во-ды-ы...

— А, точно, сушняк, — оживился Олег. — Вы вчера с подружкой знатно так нахлобулись. Удивляюсь, куда в тебя столько влезло?

Он отошел к стеклянному столику, где начищенный до блеска графин отбрасывал на стену радугу. Я использовала эту паузу, чтобы осмотреться  по сторонам.

Комната была ловушкой с неожиданным выходом: вся правая стена была стеклянной, огромные панорамные окна тянулись от стены до стены, а распахнутая посередине дверь вела на узкий балкон с до смешного низкими перилами. Опрометчиво похищенных держать здесь – мелькнуло в голове.

Олег, будто поймав ход моих мыслей, бросил через плечо:

— На балкон даже не смотри, тут третий этаж. Упадешь, убиться – не убьешься, но ножки красивые переломаешь. А потом собаки покусают.

Словно по команде в подтверждение его слов раздался многоголосый отдаленный собачий лай. 

Мои пальцы уже послушно сжимались в кулак, но остальное тело все еще было тяжелым, не понимая моих желаний. Когда Олег вернулся с наполовину полным стаканом, я замерла расслабив руку, чтобы не выдать себя врагу. 

Он демонстративно потряс перед моим лицом упаковкой аспирина, вытряхнул одну таблетку, и она, шипя, утонула в воде. Олег принялся размешивать осадок обратной стороной вилки, а заметив мой застывший, недоверчивый взгляд, с усмешкой отхлебнул лекарство сам. Лишь затем он аккуратно приподнял мне голову и начал поить остатками из стакана. 

Вода, с обжигающим холодом, проталкивалась сквозь пересохшее горло. Я подавилась первым же глотком, и жидкость хлынула на волю через нос.

— Тише, Сашка, не фонтанируй. Рано ещё, — усмехнулся он, вытирая белой салфеткой капли с моего лица.

Каждое его движение было отточено до автоматизма, будто он повторял этот ритуал несчетное число раз. Сколько же девушек побывало на моем месте? – пронзила пугающая мысль. Сколько их этот подонок сюда привез?

Он отставил стакан на железный поднос и с деланной любезностью поднес к моим губам вилку с запеченной помидоркой. Вертеть хвостом можно, пока его не откусили, – мелькнуло в голове. Я смиренно разомкнула губы, подавив приступ стыда. Мне кажется, в ту минуту мы оба поняли правила этой игры: он не тот, кто станет уговаривать, а я не та, кто станет просить. Поэтому, мне было проще перешагнуть через гордость и брать, пока дают, отложив ненависть на потом.

Уголки его губ дрогнули в торжествующей ухмылке:

— Вот и умница. Война войной, а обед, как говорится, по расписанию. У нас еще будет время повоевать, не сомневайся. — сказал он подмигнув.  

Несмотря на терзающие душу противоречивые чувства, я покорно принимала его заботу, словно послушная игрушка. Внутри клокотал протест, а губы безвольно раскрывались для очередного куска. Мне понадобятся силы, чтобы спастись. Каждая капля воды, каждый съеденный кусок – все это повышало мои призрачные шансы на выживание.

В какой-то момент мне показалось, что ему вправду хочется позаботиться обо мне. Но не из-за угрызений совести; сомневаюсь, что последнее слово вообще имелось в его словаре. Этот тип наверное априори не имел такого чувства.

Накормив меня, он молча подсунул подушку под мою голову – теперь я могла разглядывать всё в деталях.

Он же неспешно вернулся к столику, утонул в коричневом кожаном кресле и принялся доедать скудные остатки трапезы. 

В другой жизни я, возможно, сочла бы его привлекательным. Бессмысленно отрицать то, что было очевидно еще вчера. На вскидку ему было лет тридцать, не больше – он определенно был старше меня. Весь помятый после долгой дороги, с взлохмаченной копной красно-рыжих волос, застывших на затылке в форме подголовника. Виски, выстриженные под ноль, обнажали поломанные уши. Его выдавала шея — массивная, как у быка. И, конечно, уши — измятые, типичная визитка борца. Я вспомнила одногруппника-самбиста с одним таким же. Но у Олега оба уха были изломаны с каким-то зловещим изяществом, в уродливой гармонии. Возможно, рыжий цвет волос толкнул его на этот путь – при выборе столь жестокого увлечения.

Его черты, грубые и по-мужски красивые, напоминали лица викингов из сериалов: упрямый подбородок в короткой щетине, тонкие губы, задранный в меру нос и широкие скулы.

Но больше всего на лице выделялись шальные глаза – длинные коричневые ресницы, по-нездоровому расширенные зрачки в плену едва заметных серых радужек. От этого он сам казался мне непредсказуемым и диким.

Мы с Таней ещё пытались что то строить из себя … Таким роковым мужчинам девушки сами приносят душу на блюдечке, а уж выпить из его рук сомнительный коктейль – и вовсе не вопрос. Его респектабельная внешность, атлетическое телосложение, широкие плечи… Передо мной сидел идеальный похититель. Пожалуй, разбитых им женских сердец было куда больше, чем девушек, побывавших на моём месте.

Олег тоже поглядывал на меня, но, пока жевал, молчал. Я невольно ловила себя на мысли, что благодарна за это молчание. Криминальных татуировок на нём я не увидела, но разговаривал он так, будто совсем недавно вернулся из мест крайне отдаленных.

С напускной интеллигентностью он стер жир с губ той же салфеткой:

— Че, малая, возненавидела уже меня? Ну и ладно, я тебе потом пару «добрых» советов подброшу, а уж ты на досуге покумекаешь, что к чему. Чёрт, и впрямь слишком добрый сегодня.

Я понимала, что бесполезно — выпрашивать пощады у таких как он. Но отчаяние заставляло попробовать:

— Отпустите нас... пожалуйста, — голос опустился до шепота. — Мы никому ни слова. Я клянусь.

— О-о-о, нет-нет-нет! — он покачал указательным пальцем, будто отчитывал ребенка. — Нытье твоё слушать не хочу. И на мать твою мне плевать. Ждет она тебя или нет – не моя проблема. Если заведёшь эту шарманку, мое хорошее настроение тут же испарится и я перестану быть таким милым.

Горькая усмешка сама сорвалась с моих губ:

— Да ей на меня плевать, как и мне на нее.

Внезапно я поймала его заинтересованный взгляд на своей руке, и поняла, что при разговоре автоматически сжимала и разжимала правый кулак. Чёрт! 

Олег резко поднялся, громко втянул воздух:

— Слишком ты борзая, Сашка. Боязно мне оставлять тут вилки рядом с тобой. – сказал он собирая посуду на поднос. — Еще глаз мне выколешь, пока я в отрубе.

По пути к выходу он воображаемой вилкой показал, как глаз себе выкалывает. В конце представления замысловато постучал по двери.  

Раздались повороты ключа. Дверь приоткрыл охранник, безликий мужчина в строгом костюме и галстуке. Он мазнул безразличным взглядом по мне и Тане, молча принял поднос и, отступив, снова захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Олег вернулся на прежнее место и рухнул в кресло, с наслаждением растянувшись в нем:

— Поел – можно и поспать. — бросил он, устраиваясь поудобнее.

И почти мгновенно, едва голова его откинулась на мягкий подголовник, дыхание стало ровным и глубоким. Он отключился с такой легкостью, будто в этой комнате не было двух пленниц, и других забот. Его способность мирно спать с грязной совестью пугала до мурашек.

Пока его глаза были закрыты, я жадно, по крупицам, собирала детали. Пространство комнаты было залито слепящим, слишком мирным солнечным светом. Лучи буквально плавились на бежевом ламинате, наполняя воздух древесной, успокаивающей ленью. Справа, в паре шагов от массивного изголовья кровати, зиял темный проем в смежную комнату – без двери.

Единственная кровать, широкая, с огромным матрасом, казалась новой, купленной для нас. А кресло Олега, примостившееся рядом с круглым столиком на витой ножке, стояло как страж в углу, ближе к выходу из клетки.

Я мысленно перебрала все в комнате – ничего. Ни одного предмета, который мог бы стать оружием. Значит, искать нужно было на себе. И тут я вспомнила о своих туфлях-шпильках, идеальных десятисантиметровых стилетах... Но их на мне не было.

Когда они слетели? Остались ли они на липком полу бара, когда меня тащили через танцпол? Мелькнуло унизительное видение: я, пьяная и беспомощная, болтаюсь на руках у незнакомца… ужас.

Представила, как мы выглядели со стороны, выходя из бара. Босая, не способная удержаться на ногах девка, снятая парнем за выпивку. Впрочем, какая теперь разница? Я почувствовала себя наивно и глупо. Чужое мнение и опороченная репутация – последнее о чем мне сейчас стоило волноваться.

Волосы... В моей прическе не было ни одной заколки, только резинка. Танька и вовсе ходила с распущенными. Ни ремней, ни пряжек. Ирония судьбы — самое смертоносное, что осталось при мне, была жалкая, обтянутая силиконом косточка от бюстгальтера. В лучшем случае ею можно было бы поковыряться в зубах. Жалкая пародия на оружие для жалкой пленницы.

Мои мысли метались в безысходной панике, в то время как Олег преспокойно причмокивал во сне. Я недоверчиво покосилась на него: как можно спать с такой младенческой безмятежностью, будучи монстром? Сейчас, нежась под солнечными лучами, он напоминал огненного демона. Его рыжие волосы, раскиданные по подголовнику, были похожи на языки остывающей лавы. Мой взгляд всё чаще начал останавливаться на нем.

Выждав минут двадцать, я осторожно принялась толкать Таню в бок. Сложно было предугадать, как она отреагирует на пробуждение здесь – криком, истерикой? Но мне одной не справиться с этим мужиком.

Спустя час Таня так и не отреагировала на мои попытки. Её дыхание оставалось ровным и неестественно глубоким. Может, это и к лучшему. Я бы и сама предпочла до последнего оставаться в блаженном неведении, а не мучиться часами, в ожидании неминуемой беды.

Мне нравилось смотреть в окно. За ним открывалась ухоженная территория с идеально подстриженной травой. И по этому газону, то вдалеке, то почти под самыми окнами, бесшумно шныряли огромные, коричневые псы. И вправду могут загрызть, – уже спокойно констатировал внутренний голос.

По границам участка тянулась глухая стена забора из красного кирпича, и сразу за ним виднелась настоящая тайга.

Олег спал. Таня не приходила в себя. А я, заточённая в ловушке, обречённо слушала, как где-то в лесу воркует горлица. Её нежная песня больно ранила душу. Красивый звук помогал мне отвлечься от уродливой реальности, но также попутно вселял безнадежную печаль…

Солнце клонилось к закату, а вместе с ним таяли и мои силы. Внутри сжался тугой узел, и мне все сложнее было бороться с низменными позывами. Выпитая с утра вода настойчиво требовала выхода. Я понимала, что терпеть уже нет возможности. Беспокойно ерзала на кровати, боясь малейшим скрипом разбудить Олега. В голове прокручивались унизительные варианты, вплоть до самого отчаянного – напрудить в постель. 

Вздохнув, я собрала волю в кулак и начала медленно, крадучись, сползать на пол. В этот момент боковым зрением уловила движение в кресле. Резко обернувшись, я застыла на полпути, так и не коснувшись ногами пола.

Олег сидел собранно и тихо, словно кот следящий за мышью. Ни следа от недавней дремоты. Его оценивающий взгляд скользнул по мне, заставляя внутренне сжаться.

— Мне нужно в туалет, — пробормотала я, оправдываясь, и все же поставила тяжелую, одеревеневшую ногу на пол.

— Сейчас грохнешься, — равнодушно констатировал он. — Дай подсоблю.

Олег неспешно подошел, а я… я не стала сопротивляться. Что ж, раз уж выбрала роль слабой и беспомощной, придется играть ее до конца. Пусть ведет меня в уборную, пусть смотрит как я сгораю со стыда. Таня часто говорила, что женская слабость — самая изощренная форма хитрости. Пусть он верит в мою беспомощность. Пусть думает, что я не сделаю и шага без его поддержки и уж тем более не решусь на побег.

Однако на деле его помощь оказалась очень кстати – едва я встала, в ногах проявилась неподдельная слабость. Без его поддержки я бы рухнула.

Крепко взяв за талию, он потихонечку повел меня и я невольно приникла к нему, в попытке сохранить равновесие.

Соседняя комната без двери оказалось уборной. Стерильный кафель на полу, стенах и потолке блестел белым холодом. «Кровь со стен смывать удобно», — промелькнула невеселая догадка. Вся обстановка была аскетичной: раковина, биде, унитаз и душевая лейка в углу. Никакой душевой кабинки — только поржавевший слив в полу.

Отдельным испытанием стала моя облегающая юбка-карандаш. Еще один насмешливый укол судьбы в моё и так потрепанное достоинство. Сама бы я с ней не справилась, и мне пришлось сообщить об этом ему.

Обманывать может все что угодно, но не мужской похотливый взгляд со зрачками-блюдцами. Его глаза пугали меня, и, чтобы спрятаться от этого блеска, я прижалась лбом к его груди, нервно вцепившись пальцами в шею.

— Только слово попробуй сказать! — прошипела я, пока он задирал юбку и стаскивал трусики, усаживая на холодный фаянс. — И я мимо лужу сделаю!

— А не боишься, что мордочкой натыкают?  — снизу послышалось унизительное журчание.

— Бояться уже поздно, Олежа. Поезд уехал, перрон пустой, — ответила я на понятном только ему языке, вспомнив старый фильм про шпану.

— Уважаю! Моя школа, — потрепал он меня по макушке, будто послушного пса между ушей. 

Ловко притянув обратно к груди, он закинул мои руки себе на шею. Пригвоздил взглядом. Казалось, он сочувствовал моему жгучему смущению и пытался избавить от лишних унижений, не разглядывая меня снизу. Но, возвращая на место трусики, он делал это подозрительно медленно. Я бы даже сказала, что этот гад явно растягивал момент, наслаждаясь своей властью. В отличие от трусиков, юбка соскользнула на место разом — словно он боялся сорваться. 

Я не доверяла ему. Он разрушил мою жизнь, но в тот миг я была благодарна даже за такую, с позволения сказать, тактичность. Понимала: не каждый матерый преступник стал бы церемониться с пленницей. Видимо, я плохо скрывала эмоции, и что-то из того, о чем думала, отразилось на моем лице.

Его голос прозвучал прямо над ухом:

— Сашка, если хочешь – молись. Но учти: здесь твои молитвы никто не услышит. Земля тут гнилая, место проклятое. А люди... – еще мерзотнее. Жить вам с той телкой, — он кивнул в сторону соседней комнаты, — осталось сутки. На охоту мужиков много приедет, а баб, как видишь, раз-два и обчелся. Два плюс два сложила? — его внимательные серые глаза предупредительно вглядывались в меня слишком близко.

От слов, штырь страха вонзился под кожу у копчика и пополз вверх зябкой волной по позвоночнику, поднимая волосы дыбом на затылке.

— Будут давать порошок нюхнуть? Нюхай жадно, как не в себя. Обдолбись в стельку. Поверь, хуже уже не будет. И та к утру очухается. Предупреди, чтоб удила закусила и не рыпалась. Иначе раньше времени на тест-драйв пойдет.

Он усадил меня на кровать, поправил в штанах вставший колом член и направился в туалет.

Вернувшись, он снова уселся в кресло и уткнулся в телефон. Я отчетливо поняла: если Олегу позволят, то он в ту же минуту, с тем же спокойствием на лице, сразу свернет мне шею и не станет наблюдать за моими мучениями.

Больше он не произнес ни слова. А я тем временем все глубже погружалась в объятия липкого, всепоглощающего страха.

Господи, пусть кто-нибудь услышит! Я никогда ни о чем не просила, ни на что не роптала. Я буду благодарна за всё, согласна на всё, лишь бы кто-то пришел на помощь. Я отдам всё, что у меня есть, за шанс выбраться отсюда. Приму любую цену, любую судьбу, которую ты мне пошлешь. Только услышьте меня! Кто-нибудь... пожалуйста...

Мой взгляд снова и снова возвращался к открытой балконной двери. Жаль, у меня нет крыльев, чтобы улететь прочь и забыть это, как кошмарный сон.

Если будущее предрешено и мне все равно не выбраться, зачем ждать завтрашнего «праздника», где развлекательным гвоздём программы стану я?

Сомнения боролись с наивной надеждой. А может, все не будет так ужасно, как рисует воображение? Может, обойдется? Выживу, перетерплю, сделаю все, что прикажут. Буду послушной овечкой, и меня... отпустят? Нервная дрожь пробегала по телу, то накатывала оглушительной пульсацией в висках, то отступала.

Я представила, как грязные мужики будут удовлетворять плотские желания с моей помощью. Чужие руки будут лапать мое тело. Если бы в желудке было что-то, кроме кома страха, меня бы вырвало.

Подсознательно выбор был уже сделан. Не радостный, но единственно возможный. Оставалось лишь принять его. И, как назло, в голове всплывали идиотские суеверия о великом грехе. Но самый страшный вопрос был в другом: хватит ли мне духу в решающий миг? Или я струшу? Я буквально накачивала себя решимостью, понимала — второго шанса не будет.

А что, если не получится? Побьют, наверное, по-настоящему. Меня в жизни никто никогда не бил — ни ремнем за провинности, ни даже подзатыльником в наказание. Поэтому должно получиться. С первого раза.

Я смотрела на Таню, и сердце сжималось от стыда. Бросить подругу одну... Но иначе мы пропали обе. От моего присутствия здесь ничего не изменится. Я не смогу ее защитить. Разве что... прямо сейчас накрыть подушкой ее милое личико со вздернутым носиком и смешливыми веснушками. Чтобы ни одна тварь не посмела ее запачкать, не отняла ту светлую радость, что жила в ней. Чтобы избавить ее от грядущих мучений собственными руками.

До какой же степени отчаяния нужно дойти, чтобы рождались такие мысли? Меня передернуло от омерзения к самой себе.

«Прости меня, родная. Я ничем не могу тебе помочь».

Я и не заметила, как на улице стемнело. Я пребывала в каком-то оцепенении. Собачий лай за окном зазвучал особенно пронзительно и истерично, будто чуткие животные чувствовали надвигающуюся беду. Олег тоже обратил на это внимание и вышел на балкон.

«Сейчас или никогда» – эта мысль пронзила мозг, как ток, и тут же погасла, оставив после себя пустоту. Я погрузилась в странное оцепенение; моё сознание, перегруженное переживаниями, наконец, сдалось. И тогда из самых потаенных уголков разума поднялся тихий, неслышный прежде голос. Он нашептывал, что всё будет хорошо. Нет, это был даже не голос — скорее, ощущение, сигнал, чуждая воля мягко вплеталась в мои мысли. Она не пугала. Наоборот, она ласково гасила страх, и я, обессиленная, позволила ей собой завладеть.

— О, смотри, северное сияние начинается! — внезапно, воскликнул Олег с балкона. — Слышишь, Сашка? Иди сюда! Оно такое... ярко-синее. Прямо над нами.

Иду, иду, Олежа, – беззвучно откликнулось что-то внутри меня.

Собрав остатки воли в пружину, я рванула из темноты комнаты в открытую дверь. Метила прямо в его спину. Двигалась стремительно и не жалея сил, оттолкнулась от пола так, будто он был раскаленным. Я хотела в прыжке впиться пальцами в его рыжую голову, и попытаться выкинуть его нафиг с балкона.

Но он почуял неладное – мой топот, возможно вырвавшийся свист воздуха из легких. Он обернулся. Слишком быстро. Весь мой хрупкий план – выкинуть его и самой приземлиться сверху, смягчив падение, – рассыпался в прах.

В следующее мгновение мир опрокинулся. Я не успела даже вскрикнуть. Чью-то руку – его руку? – я почувствовала на талии, и мы, сцепившись в жутком падении, полетели вниз, затягивая друг друга в бездну.

Последнее, что я успела увидеть – это белизну тротуарной плитки. И сияние. Оно пылало в небе ядовито-синими всполохами, не холодным северным ветром, а сжигающим газовым пламенем, заливая двор нестерпимым светом, благодаря которому я смогла разглядеть каждый стык, каждую трещинку на приближающейся земле.

Я зажмурилась. Последний раз.

Оглушительный, мерзкий хруст на секунду разорвал тишину. И тут же всё сменила абсолютная, непостижимая пустота.

Седовласый мужчина повторил вопрос:

— Эрик, я пока по-хорошему спрашиваю, — его голос был обволакивающе-спокоен, но окровавленная рука, вцепившаяся в мокрые волосы парня, противоречила тону. — Куда подевался этот рыжий ублюдок с моей девочкой?

— Не знаю… Не знаю… — забормотал Эрик заплетающимся языком, его распухшие губы едва шевелились.

Седой, начал медленно разрезать плоть на бедре парня.

— Не знаю-ю-ю-а-а! — его истерический крик, ударившись о стены устремился в распахнутую балконную дверь.

Временами голос Эрика сливался с собачьим воем, но из раза в раз он угасал где-то в недрах спящей тайги.

— Ну что ты, милый! Нет, нет, без отключек, — сиплый смешок мучителя не предвещал ничего хорошего. — Ты ведь не девчонка в беду попавшая? Те, кого ТЫ привозил, и не такое выдерживали. Давай попробуем еще разок? 

Старик небрежным жестом швырнул в пасть овчарки отрезанный с ноги парня лоскут кожи. Собака проглотила, не прожевывая.

— Видишь, как Сайга уже измаялась? — он повернул Эрику голову, чтобы тот увидел, как густые слюни собаки предвкушающе срываются с пасти, образуя под лапами мутную лужу.

— Олег только о ней и твердил! Шеф… клянусь! Я ни при чем! Он мне все мозги вытрахал из-за этой девки!

Парень, подвывая, судорожно отодвигал лицо от приближающегося скальпеля.

— А-а-а-а-а! — новый вопль, полный первобытного ужаса, разорвал пространство. — Не зна-а-а-ю я-а-а, как они ушли-и-и! Я спа-а-ал!

— Ах, спал! Посмотрите на него! — голос шефа внезапно вспыхнул наигранным весельем. — Ну ничего, теперь выспишься впрок!

Эрик, даже через агонию, несмотря на филигранную работу палача, пытался отвечать на вопросы, которых больше не задавали.

Быстрое, точное движение скальпелем – и крики сменились горловыми, пузырящимися хрипами. Кровь хлынула из горла.

Мучитель приблизился. Лицо и дряблый, оголенный  торс покрывались взвесью из мелких брызг крови, вылетающих при каждом выдохе из измученного тела. Больной, блестящий взгляд был прикован к покрасневшим глазам Эрика. Старик до последнего мгновения всматривался в них, пытаясь уловить именно тот момент, когда душа покидает кусок бренной плоти.

Кап…

Кап…

Кап…

Тишину внезапно разорвало треском, рация на поясе мужчины зашипела:

— Прием. Шеф, девушка похоже с балкона упала. Тут много крови и клок волос. Головой наверняка ударилась.

Шеф положил скальпель на столик, оставив на стекле красную дорожку из стёкших с рук капель. Его взгляд на мгновение задержался на кровати, прежде чем он поднес рацию к губам:

— Ты хочешь сказать? Что этот дебил мертвую девку на плече в тайгу поволок?

— Ну не инопланетяне же её похитили. — прозвучал ироничный ответ с другого конца.

— Спускайте собак. Этот долбо-Рембо не мог далеко убежать с такой ношей.

За окном послышался резкий, призывной свист.

— Будет сделано! — раздалось из рации.

— Дорогой, приберись здесь, как следует, — бросил шеф, стоявшему рядом подчиненному.

В его голосе не было ни злости, ни раздражения – лишь усталая констатация факта, будто он просил принести чашечку кофе.

Мужчина в черном костюме кивнул и вышел из комнаты вместе с мохнатой собакой на строгом поводке.

Оставшись один, босс недовольно поерзал в кресле. Оно хранило верность прошлому хозяину, и в его мягкой глубине все еще угадывался чужой силуэт.

В наступившей тишине внезапно прозвучал слабый, растерянный голос с кровати:

— Мама... где я?

Брюнетка осмотревшись, начала неуверенно отползать, прижимаясь к деревянному изголовью кровати.

Мужчина медленно, с едва слышным шуршанием, отлепил от стеклянной столешницы окровавленный скальпель. Лезвие блеснуло синевой в свете лампы.

— На Земле, моя маковка, — ответил он приподнимаясь с кресла.

Два высоких синих бирга в нервном молчании замерли у мед-капсулы, их пальцы порхали над сенсорами, бесконечно корректируя параметры. Воздух резонировал от тревоги.

— Арбо, это не наяда, — прозвучал голос, и семипалая рука мужчины в белом медицинском комбинезоне снова метнулась к монитору, заглушая противный звуковой сигнал очередной ошибки.

— Саманхар наяде под хвост! — выругался Арбо. Четырехрукий инопланетник резко щелкнул по переключателю, и капсула с шипящим звуком начала разгерметизацию. Прозрачная мембрана неспешно, словно нехотя, стала складываться. Арбо вытащил из-под серой униформы пилота небольшой датчик и вновь приложил его к телу пациентки.

— Сейчас узнаем, — пробормотал синюшный бирг. Всеми четырьмя руками он тыкал по сенсору датчика, словно пытался раскармливать двадцатью восемью пальцами старого тамагочи. Его глаза расширились. — Эрра! Она эрра! — повторил он, будто сам не верил в сказанное.

Не думая о датчике, он отшвырнул его прочь и бросился к выходу, стремясь быстрее добраться до капитанского мостика и инициировать гиперпрыжок.

Оставшийся Вег в тысячу раз взвинтил собственный метаболизм. Он превратились в размытый силуэт, порхающий над панелью управления. В этот момент звенящая вибрационная волна прокатилась по корпусу корабля – так Огненный Сол предупреждал, что чувствует Эрру.

Вег вводил команду за командой, но на каждое его действие мед-капсула отвечала лавиной новых предупреждений. Прозрачная, словно стекло, мембрана по его приказу покрылась мелкой металлической сеткой. Следующее касание – и ячейки начали стягиваться, превращая капсулу в массивный стальной саркофаг.

Брошенный напарником, бирг лишь самодовольно расправил широкие плечи, когда вибрация внезапно прекратилась. Сверкнув оскалом, он ввел финальную последовательность, и капсулу затянуло последним, зеркальным защитным слоем. Надоедливый сигнал тревоги резко оборвался, а с экранов разом исчезли все предупреждения.

— Арбо, — Вег нажал на полосу датчика, активируя ком-линк на своем горле.

— Мы в тригоне от гиперпрыжка, — тут же отозвался голос с капитанского мостика. — Теперь Огненный Сол не притянет наш шаттл.

— Саманхар Огненному Солу! Арбо должен Вегу пять кредитов, — ехидно протянул Вег, одной рукой все еще прижимая датчик к шее, а тремя другими уже укладывая разбросанные по медотсеку инструменты в металлические кейсы.

— Вег получит десять на Шанаре*, как только мы продадим эрру распределителям, — довольно парировал Арбо.

Закончив уборку, Вег рухнул в кресло, защелкнул ремни и приготовился к прыжку.

— Как думаешь, сколько за нее предложат? — не унимался он, тыкая в гало-браслет, чтобы голографическая проекция Арбо возникла прямо рядом.

— Будет зависеть от её силы. Ветер Сола сильно её обжег, — голос Арбо переключился на гало-браслет.

Вег непроизвольно сморщил нос, вспомнив, в каком состоянии они переместили эрру на телепортационную площадку шаттла. При прохождении атмосферы закрытой планеты ее тело было сильно изранено энергетическими штормовыми потоками.

Еще бы немного – и обугленная кожа, покрытая волдырями, сползла бы с костей вместе с тканью. Они успели буквально в последний момент, запихнув ее в единственную свободную медкапсулу.

— То есть, хочешь сказать, эрра — пустышка? — уточнил Вег.

— Повреждения критические, — подтвердил Арбо. — Через три… два… один… прыжок.

Блестящий корпус корабля, максимально приблизившись к раскаленной поверхности звезды, качнулся и нырнул в гиперпространство, оставив на солнечной плазме лишь быстро тающие завихрения.

Вег встряхнул головой, пытаясь избавиться от остаточного головокружения. Недовольно щелкнув замками ремней, он подошел к саркофагу с добычей и принялся отключать системы защиты. Его пальцы глухо постукивали по дисплею. Теперь можно было не тратить в пустую драгоценный запас энергонакопителей на огнестойкий блокиратор.

Следующая заправка по сходной цене была в стороне от их маршрута, а с таким опасным грузом на борту пришлось бы делать крюк, обходя очередную звезду. Иначе гравитационная воронка излучаемая эррой затянет их прямо в пекло, испепелив и корабль, и самих биргов.

Таких, как они, называли мародерами. Они бороздили космос, откликаясь на сигналы бедствия. Для тех, у кого хватало кредитов, Вег и Арбо были перевозчиками с дорогим медоборудованием – межгалактическим такси. Но куда чаще они собирали «гиблых» – тех, кто никогда не оплатит лечение. Чтобы затем, на вполне законных основаниях, не нарушая правил Межгалактического Конклава, окупить расходы, реализовав невостребованный товар.

Сегодняшний рейс оказался на удивление удачным. Пройдя тринадцать галактик, они забили каюты-камеры под завязку. Они даже сомневались, стоит ли брать этот вызов, пролетая мимо заповедной Зуговской планеты. Остановка в ней сулила одни проблемы: на Шанаре* придется выложить сотню кредитов за перепрошивку бортового журнала, чтобы стереть факт включения телепорта в этой галактике. Иначе можно запросто лишиться лицензии.

Но сигнал бедствия был четким, повторился дважды. Точка эвакуации — в глуши, вдали от городов. Все по правилам. Они и решили, что кто-то проворачивает на закрытой планете грязные делишки. А за такую услугу можно было запросить триста пятьдесят кредитов, получив чистыми полтораста. Сотня — на перепрошивку, еще сотня — за перемещение к ближайшему порту-Шанаре вместо стандартных пятидесяти.

Сначала они и не поняли, какой куш сорвали. Арбо даже предлагал утилизировать женскую особь, чтобы не тратить понапрасну энергоблоки медкапсулы.

Тогда-то они и заключили пари на пять кредитов. Вег настаивал: если особь еще дышит в таком состоянии, значит, тому есть причина. Он чувствовал, что с ней не все просто, да и скоро предстояла замена энергоносителей на Шанаре. Попутчиков до нее все равно не предвиделось.

Была, конечно, одна населенная планета по курсу, но Вег и Арбо предпочитали не связываться с зугами*. Слишком они проблемные. Посели одного истощенного зуга в камеру с тремя «невостребованными» — и по прилету можно запросто недосчитаться трех единиц товара. Прожорливые саманхар им в глотку!

Погруженный в размышления, Вег наблюдал, как точечные лазеры биоинженёры скользят по телу эрры. Придется внести в список покупок еще несколько баллонов трансплантата – на восстановление самочки наверняка уйдет весь резевный запас.

Он не понимал, как она оказалась на заповедной планете, но не мог не радоваться столь ценному товару.

Ему уже не терпелось увидеть конечный результат. Эрры славились своими отличительными знаками. Проверив в последний раз показатели, Вег направился в каюту. Восстановление займет еще много времени. Оценить результат удастся только на подлете к Шанаре, когда кожа «невостребованной» окончательно нарастет.

*Бирг – название мужской особи. Разумная высокоразвитая раса колонизаторов. Столица планета Биргит. Состоит в межконтинентальном имперском содружестве. Имеет подтвержденные права на три планеты. Обращение к женской особи- Бирга.

Класс опасности- красный (достойные бойцы).

*Наяда — многочисленная раса инопланетян. Строение тела похоже на человеческое. В содружестве конклава чаще всего выполняют роль прислуги. Отличаются от людей внешне, плохо развитыми крыльями на спине, так же туго умностью, крайней плодовитостью, при этом обладают слабым здоровьем, подвержены многим межгалактическим инфекциям.

Класс опасности- белый (не опасны).

*Саманхар – неразумные животные. Мелкий, крайне вонючий зверь, покрытый ядовитыми чешуйками.

Класс опасности- красный (смертельно опасен без наличия антидота).

*Эрра – особь женского пола. Уровень силы проявляется на теле Эрры огне линиями.

Раса возникновения- доступ ограничен.

При выявлении Эрры инструкция предписывает - незамедлительно сообщить в МСИ (Межгалактическое содружество империи). До дальнейших указаний следовать на ближайшую планету содружества.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ- избегать приближения к орбитам энергетических сол высокой активности!

Перевозить в мед капсуле повышенной прочности, с включенной функцией потребления тепла- уровень 99.99%.

Класс опасности- черный (уничтожить при сопротивлении).

*Тригон – 30 миллионов километров.

*Огненный сол – сол - название звезд, испускающих колоссальные массы энергии разного спектра. Огненный сол- инопланетное название Солнца.

*Шанара – Свободный торговый порт. 284 галактика Межгалактического содружества империи.

*Зуги – разумная раса. Планета столица Зугра. Крупные колонизаторы имеют подтвержденные права на 18 галактик. 7 галактик являются заповедными зонами- закрыты для посещения.

Всем известны своим финансовым банком, аккредитованы лично имперским домом, имеют главный банк империи.

Отличительная особенность - питаются биохимическими составляющими, другими словами - кровью других существ, вне зависимости от разумности.

Обладают быстрым метаболизмом, повышенной физической силой, быстротой реакции.

Класс опасности- красный (один голодный зуг, в крайней степени истощения- представляет серьезную опасность для всего экипажа. Уничтожение зуга влечет, всестороннее рассмотрение ситуации. Судейство осуществляется межгалактическим конклавом, в полном составе).

Первым моим ощущением стало сознание. Вторым – странная речь. Рычащие мужские голоса доносились будто из-за глухой стены.

Яркий свет прожигал закрытые веки. Я попыталась прикрыть их рукой, но та оказалась неподъемной. Все мое тело вдавливало в твердую поверхность, словно сила притяжения удесятерилась.

Память возвращалась отрывочно. Я прокрутила в голове последние мгновения – и не ощутила прежнего страха. Я сделала всё, что могла, в последние секунды своей жизни. А может, и после.

Теперь я понимала: в мой разум тогда вторглось нечто инородное, внеземное. Хотя в тот миг я решила, что это голос Бога. Может, так оно и было…

Он велел довериться – и я доверилась. Он дал шанс прожить жизнь заново, с одним условием: на Землю я больше не вернусь.

Он велел принять всё, что случится дальше. Но, Боже… Тело ломило так, будто по мне проехал бульдозер. Даже попытка пошевелить пальцем отозвалась пронзительной болью, и я оставила эту затею.

Мужской голос прозвучал совсем рядом, но сквозь какую-то плотную завесу.

Я почувствовала, что кровать плавно движется. Прищурившись, я попыталась разглядеть окружающее пространство. Глаза слезились, всё плыло. Я проморгалась – и увидела нечто нереальное.

Мягкий, но навязчивый свет исходил от стеклянного купола, накрывшего меня целиком. Но это была еще ерунда… Рядом с моей плывущей кроватью шагал совсем не гном из «Спящей красавицы», а четырехрукий гигант в белоснежном комбинезоне.

Он напоминал индуистское божество Шиву. Лысый, огромный, с кожей цвета темного индиго, он смотрел на меня белыми, бездонными глазами без зрачков. Его взгляд был пустым и незначащим – точь-в-точь как если бы Шива взирал сквозь меня на асфальт.

И тут по моим жилам разлилось странное, неестественное спокойствие. Я отдавала себе отчет – это не действие препаратов. Мой разум был чист и ясен, а самодиагностика на предмет шизофрении в такой момент – занятие бессмысленное. Даже если моя «кукуха» и поехала, с тем, что я сейчас вижу, её уже не вправить. Я помнила свое имя. Помнила, откуда я. Пока что этого было достаточно.

Я поняла, что это не Земля, едва открыла глаза. С неба, сквозь желтоватое марево, на меня давил свет двух солнц…

Воспоминание ударило, обжигая изнутри. Тот огонь в нутре… и голос. Голос, твердящий о даре. Он впивался в сознание, словно леской стягивал кожу, резал плоть впиваясь в кости. Он говорил об услуге. Навязывал непонятные правила игры, в которой моя жизнь отныне принадлежала ему.

Голос сжигал дотла и парализовывал волю. Он наполнил меня силой неведомого масштаба – увы, не физической. Сейчас я и пушинки не смогла бы поднять. Но он дал что-то другое, природу чего мне еще предстояло понять. Меня научат ею пользоваться – так он обещал. Не знаю кто. Я выменяла новую жизнь на кота в мешке и не должна об этом забывать. Чтобы этот «Бог» однажды не напомнил о долге гильотиной, опускающейся на мою прекрасную шею.

Глаза постепенно привыкли к свету, и мне приходилось лишь безучастно наблюдать. Мы находились на подобие взлетной площадки, где то и дело приземлялись странные летательные аппараты. Пейзаж напоминал выжженную пустыню – до самого горизонта тянулись песчаные барханы. Я буду скучать по зеленой планете.

Чем ближе мы подходили к выходу с аэродрома, тем больше существ нас окружало. Место было колоритное, некоторые особи особенно цепляли взгляд. Я быстро поняла, что в этом мире не все равны – по ошейникам на шеях некоторых существ.

Мои синие проводники периодически останавливались, чтобы поболтать с себе подобными, и каждый раз кивали в мою сторону.

Было странно видеть, как в многих случаях двое конвоиров, вели целую колонну из десятка, а то и больше, ошейниковых. Некоторые рабы, казалось, совершенно не тяготились своим положением. Они мерно шагали и беседовали, словно обсуждали, чей ошейник наряднее – ведь кроме него, на их телах не было ничего.

Но в иных взглядах читалась разумная загнанность, тяжкий груз от осознания своей участи.

Большинство рабов, к моему удивлению, были очень похожи на людей. Лишь потом я начала замечать отличия. Крошечные, нелепые крылышки на спинах, абсолютно бесполезные на вид. Крылатые, как раз, шествовали особенно бодро, гордо неся свои ошейники. Глядя на них, хотелось плюнуть, несмотря на стеклянную преграду.

Попадались и такие существа, которые больше напоминали зверей: кто-то был сплошь покрыт шерстью, кто-то – лысый, со звериной мордой. Изредка в этой веренице мелькали странные существа без рабов и ошейников, шагающие в одном с нами направлении.

Давящий на шею металл четко обрисовывал мое новое амплуа. Но я отказывалась верить, что меня продали, как этих несчастных. Меня спас кто-то свыше не для того, чтобы я прожила остаток жизни в рабстве. Я в это не верила. И слава Богу, что я тогда не знала, на что променяла свою смерть…

Возможно, землянам потребуются века, чтобы создать нечто столь же совершенное, как инопланетные космические шаттлы, но принцип пересечения границ почти не отличался от Земного. И со взлетной площадки всех прибывших направляли на контроль. 

Бесконечная лента турникетов тянулась, наверное, на километр. Проверяющие существа на контроле разительно отличались от приезжих – приземистых, притихших. Контролёры были облачены в строгую униформу с десятками карманов. Они оказались ростом выше моих синих на две головы. Их мощные фигуры с горделивой осанкой возвышались над толпой. Четыре узких глаза, золотисто-ржаные, как песок, волосы… Они, словно живые волнорезы, рассекали цунами из существ на покорные ручейки.

Но когда один из таких контролёров принялся изучать «груз» моих конвоиров – то есть меня, – мне стало по-настоящему жутко. Вы когда-нибудь видели четыре желтых глаза на одном лице, двигающиеся независимо друг от друга? Нет? А я – да! Один глаз пристально рассматривал меня. Второй – скользил по дисплею прозрачного саркофага. Третий следил за одним синим, а четвертый — за вторым. То ещё зрелище – на любителя.

Их речь оказалась столь причудливой, что я даже не рискнула бы ее повторить. Нечто среднее между скрипом и нагромождением гласных: «Ао-оа-оы-иа»… Звучало интересно, но абсолютно непонятно. Поразительно, как мои четырёхрукие синюшки умудрялись с ними объясняться! Если язык спутников еще можно было попытаться выучить – в их речи проскальзывали подобия слов, – то здесь я сдалась, как только он рот открыл.

Я невольно истерично ойкнула – от чего проверяющий удостоил меня вниманием сразу двух глаз! Правого нижнего и левого верхнего. Я тут же подумала: не обозвала ли я этого дылду чем-то обидным своим «ой»? Но он лишь качнул головой и пропустил нас дальше. Браслеты на запястьях моих конвоиров вспыхнули зеленым как и распахнувшийся металлический турникет.

Меня поражало многое в этом новом мире. К примеру, два ярких солнца, которые почему-то не согревали сквозь стекло, хотя синюшки то и дело смахивали со лбов капли пота.

Ни единой травинки на всем пути – лишь песок и желтая пыль. За проходной начались строения, больше похожие на холмы, с широкими дверными проемами, напоминающими вход в подъездный лифт. Вспомнив земные пустыни с одним стандартным солнцем, я поняла: местные, наверное, проводят большую часть жизни под землей.

Вскоре мы зашли в один из таких холмов, и подобие грузового лифта начало плавно опускаться.

В лифте не было никаких кнопок. «Может, сила мысли?» – мелькнуло у меня. Я вспомнила, как в прошлый раз, когда меня похищали, наивно считала шаги и ступеньки… А потом, в панике, забыла все. Здесь же бежать было некуда – на поверхности я долго не протяну.

Когда двери открылись нас встретила инопланетянка – такая же четырехглазая. Высокая, хоть и на голову ниже мужчин своей расы, она все равно надменно возвышалась над моими синюшками. Комплекция у нее была мощной для женщины: широкие плечи, мощная атлетическая грудь. На ней было надето нелепое черное платье с глубоким декольте. Похоже, зеркал на этой планете не водилось, как и луж, в которых она могла бы разглядеть свое нелепое отражение.

Когда она заговорила с синюшками, мои уши подверглись особой пытке. Ее высокий, пронзительно писклявый голос, ей-богу, напоминал комариный писк, временами переходя в едва уловимый ультразвук.

Синий один и синий два последовали за четырехглазой красоткой, уводящей нашу разношерстную компанию вглубь заведения. Здесь, кстати, все выглядело не так гибло, как снаружи. Мы двинулись по длинному, слабо освещенному коридору, будто отлитому из цельного куска метала. По обе стороны от широкого прохода тянулись вереницы одинаковых глухих дверей без опознавательных знаков.

В самом конце пути, почти у тупиковой стены, мы зашли в единственный открытый проем и попали в просторный зал, заставленный такими же прозрачными гробами, как мой.

Пока я разглядывала обстановку, мои конвоиры завели с мадам Писклей оживлённый спор. Они что-то горячо доказывали, тыча множественными пальцами в планшет на моей капсуле.

Это могло означать только одно. Меня продавали. И вскоре я стану чьей-то собственностью.

Не успела я осмыслить этот вывод, как прозрачный купол над моей головой начал плавно уходить вниз. Легкие впервые за долгое время наполнились не Земным воздухом – и он оказался на удивление знакомым. Здесь пахло затхлостью, влажными гниющими листьями и обычной плесенью. Я будто в овощную яму за ведром картошки спустилась. 

Инопланетянка, пропищала что-то синюшкам, с легкостью подняла меня с их ложа и перебросила в местную гробину, будто пустой мешок. Затем она отцепила полоски ткани прикрывающие мои стратегически важные места и с отвращением швырнула ими в конвоиров, что-то злобно процедив сквозь зубы.

Гадина оставила меня совершенно голой. И хотя я не воспринимала синюшек как мужчин в человеческом понимании, мне стало дико стыдно. Всё-таки существа разумны, мужского пола. Я чувствовала, как лицо заливает горячей краской, пока мой аквариум снова затягивало стеклом.

Пискля что-то ввела в планшет, и меня резко, неумолимо начало уносить в объятия явно искусственного сна.