Искупление

На пышном торжестве настоял папа. Алёну вполне устроил бы и семейный ужин с тортиком. Именно так они, например, недавно отметили день рождения Артёма. Сдержанно и уютно. А тут на тебе – вечеринка на пароходе с живой музыкой, фейерверком, толпой гостей. Алёне было совершенно не по себе, но папу разве переубедишь? Нет.

И была бы хоть дата юбилейная, а то – девятнадцать. Ну ни к селу ни к городу всё это. Да и Жанну Валерьевну лишний раз нервировать не хотелось. Она и без того с трудом терпела Алёну. В том, что случилось с Максимом, обвиняла её. Не прямым текстом, конечно, для этого она хорошо воспитана. И вообще, между собой они едва разговаривали, поддерживая холодный нейтралитет. Но мачеха злилась, и сильно – прорывалось такое иногда. Особенно негодовала оттого, что отец всё чаще отказывал ей в каких-то прихотях и желаниях, для дочери же не скупился. Однако стоило Жанне Валерьевне попрекнуть его, он тут же зверел: «Я твоему сынку каждый месяц на карту скидываю столько, сколько у меня главный инженер получает. Так что помолчала бы уж. И вообще, у меня деньги в обороте. Каждый изъятый рубль – это недополученный доход».

Пролетев с губернаторским постом, отец горевал недолго: подтянул старые связи, вынул из закромов накопленные капиталы, явно немалые, потому что как-то неслыханно быстро раскрутился. Вот и речное пароходство выкупил, правда захиревшее. Совсем на ладан дышало: причальные сооружения обветшали, судов на ходу – на перечёт, да и те ржавые и далеко не ходили. Со скрипом до ближайшего острова и обратно. Отец же сумел всё это гиблое дело каким-то чудом реанимировать, наладил грузовые перевозки в придачу к пассажирским, разнообразил маршруты, обновил парк судов.

У Алёны тоже с позапрошлой осени жизнь кардинально изменилась. После отъезда Максима и злополучного скандала в гимназии отец перевёл её в языковой лицей. 

Сначала учиться там было туго, но упорные занятия с Лилией Генриховной и вузовским репетитором по английскому помогли наверстать пробелы: разобраться в грамматике, поставить произношение, расширить вокабуляр, а к весне она и вовсе выбилась в отличницы. С математикой на экзаменах чуть просела, но с литературой и языками справилась на ура. Недолго думая, отец запихнул её в местный университет на факультет иностранных языков, ну а чтобы поощрить успехи, укрепить достижения, ну и заодно развеять её тоску, отправил на лето Алёну в Англию. Не одну, конечно. Приставил какого-то молчаливого лба, чтобы охранял девочку от всевозможных неприятностей.

Ехать так далеко Алёна жутко трусила, но и хотела – это ж, считай, совсем другой мир. А оказавшись там, просто не верила в окружающую действительность. С ней ли всё это происходит? Или это затянувшийся сон? Могла ли она, чьё детство прошло в трухлявой, прокопчённой сивушными парами избе, подумать, что будет просыпаться в уютном номере резорт отеля в Гринвиче? Да никогда! 

А вообще, отец правильно рассчитал: перемена обстановки и восемь недель роскоши, неги и сплошь положительных и ярких впечатлений повлияли на неё на удивление благотворно. Плюс – погружение в разговорный английский перед первым курсом пришлось очень кстати. 

Домой тогда она вернулась отдохнувшая и, что самое главное, воспряла духом. Ведь правда, минувший год дался очень нелегко. Даже после перевода в новую школу, где, на счастье, обстановка была вполне себе комфортная и дружелюбная, Алёна никак не могла избавиться от затяжной чёрной тоски, что засасывала её, как в болото. Ни с кем на контакт не шла. В любых приветливых жестах или словах новых одноклассников искала подвох. Потому ни с кем и не сдружилась. Умом она сама себе такой не нравилась, подозрительной, неуверенной, замкнутой, но ничего поделать не могла.

Но и не только это её подтачивало. Максим… Первые месяцы о нём вспоминала почти постоянно, с ноющей болью в груди, с глухой, отупляющей тоской. 

Всё время ждала, ругала себя, но всё равно ждала от него хоть весточки, хоть звонка, хоть коротенького сообщения. Но нет. За целый год ни единого слова от него, ни знака, ни намёка. Он как будто не уехал, а исчез, растворился бесследно, порвав все нити, связывающие его с семьёй.

Впрочем, следы были, и нити были, и редкие, обрывочные упоминания. Порой за обедом или ужином, случалось, Жанна Валерьевна проговаривалась о нём. Но смолкала сразу же под тяжёлым взглядом отца. Тема Максима стала в семье почти запретной. Только когда на семейные торжества приезжал дед, крупный, дородный старик с густой шевелюрой и раскатистым басом, о Максиме говорили, как о члене семьи. Только тогда она ловила жадно, хоть и не подавая виду, крупицы информации: где он, что делает, как его успехи, куда планирует поступить. 

Позже нашла его страничку в инстаграме – вконтактный свой аккаунт он удалил и вместо провокационной фотографии, где он всклокоченный, весёлый и с сигаретой в зубах, с экрана таращился раненый Спотти – маскот вк. Расстроилась тогда ужасно, зато, обнаружив Максима в инстаграме время спустя, так радовалась, будто клад отыскала. Отслеживала, сохраняла удачные фото к себе, в скрытую папку, и сама при этом не понимала – зачем всё это? Всякие умные статьи с советами прогрессивных психологов настоятельно рекомендуют «отпустить». Так и говорят: не сложилось – отпусти. Ещё бы сказали, как отпускать, когда это в тебя въелось намертво, проросло в каждую клетку, смешалось с кровью и циркулирует по всему телу.

Помогала не сойти с ума, как ни странно, учёба. Вдалбливая в себя английские времена, модальные глаголы и сослагательные наклонения, Алёна невольно отвлекалась от гнетущих мыслей. Потом подоспели экзамены, единые государственные и жутко выматывающие.

Ну а поездка в Британию помогла понять, что жизнь не остановилась и не закончилась на её личной драме. Да, тяжело было, да, горько, но кругом и приятных впечатлений полно, надо просто им открыться и смело шагать дальше. Ведь сколько всего нового-неизведанного. К тому же и сам Максим, как выяснилось из подслушанного разговора Жанны Валерьевны, не унывал – поступил там в университет и возвращаться сюда категорически не собирался.

Студенческая жизнь её мало отличалась от школьной, особенно в первый семестр. Университет, дом, фонозал, библиотека. Изредка выходила в свет с отцом, а так – сплошная учёба. С одногруппницами, а уж тем более с одногруппниками общалась мало и неохотно. Привет-привет, пока-пока. Вот и весь контакт. Те поначалу куда-то всё норовили её зазвать, но в конце концов оставили попытки.

Ещё по старой привычке Алёна иногда заглядывала в инстаграм. Отмечала, что вот он постригся, вот – наколол себе трайбл-тату на плече, вот – дурачится, висит на перекладине вниз головой, а вот – серьёзный, хмурый, курит. Так возникала иллюзия, будто он почти рядом, будто она может слегка коснуться его жизни. Это дарило странное успокоение. Дарило, пока она не наткнулась на фотографию, где Максим в обнимку с хорошенькой блондинкой. Перешла по отметке в её аккаунт – а там их совместных фото, в том числе и весьма откровенных, видимо-невидимо. Блондинка явно не стеснялась, да и он тоже…

Глупо, конечно, было думать, что он будет жить монахом, да она и не думала, а всё равно увидеть их своими глазами оказалось неожиданно больно. Не так нестерпимо, как прежде, всё-таки полтора года прошло. Кольнуло, поныло и отпустило, оставив внутри неприятную пустоту. Надо жить дальше…

На верхней палубе играл саксофон – отцу, в целом, не большому любителю музыки, джаз нравился, особенно когда выпьет. Рядом с ним крутилась явно перебравшая дама в открытом красном платье. Жанна Валерьевна старательно делала вид, что ничего этого не замечает, но, конечно же, и замечала, и негодовала, и готова была не то расплакаться, не то отправить за борт навязчивую lady-in-red. Артём, на него время от времени поглядывала Алёна, тоже пребывал не в духе. С самого начала вечера примостился в дальнем углу и взирал оттуда на всех с видом мизантропа, что выглядело даже противоестественно, учитывая его ангельскую внешность. Впрочем, когда к нему изредка подходил кто-нибудь из гостей, он сию секунду преображался, но лишь до тех пор, пока вновь не оставался один.

Между столиками сновали расторопные официанты, подносили закуски и напитки.

Алёна откровенно скучала и ждала, когда всё это пиршество закончится. Ну или хотя бы когда можно будет уйти в свою каюту, не нарушив правила приличия. А там уж закрыться ото всех и вся. Не любила она шумные сборища. Чувствовала себя в такие моменты нестерпимо одиноко. Да и ноги в туфельках на высоченных шпильках нещадно гудели.

Заметив, что, в общем-то, гости разбились на кучки по интересам и особенного внимания на именинницу никто не обращает, Алёна решила, что самое время незаметно покинуть «бал» и отправилась в каюту.

Она уже спустилась по крутой и узенькой лестнице в твиндек, когда её нагнал вдруг Артём.

– Сбегаешь с собственного праздника? – спросил он.

– Я просто устала, – пожала она плечами. – И голова болит от шума.

– Ну да, отец любит устраивать показательные мероприятия с размахом, – хмыкнул Артём. – Точнее, нет, вру, как раз не любит. Но так надо, так выгодно... а он любит выгоду, которую ему эти мероприятия приносят. Сам же половину из этих людей терпеть не может.

– Зачем ты так говоришь? – почему-то слова Артёма неприятно царапнули. Зло он это как-то сказал. Зло и ехидно.

– Потому что так оно и есть, – улыбнулся он одними губами. В глазах же сквозил холод.

«Он же меня ненавидит», – подумалось вдруг Алёне. 

То есть она всегда понимала, что Артём не питает к ней тёплых братских чувств, и свыклась давно, сведя их общение к минимуму, но вот такая лютая, неприкрытая ненависть стала для неё неприятным откровением.

– Не думаешь же ты, что он вбухал такие деньжищи, исключительно чтобы тебя порадовать? Людей этих наприглашал ради тебя, ага, – продолжал Артём с усмешкой. – Большинство из них даже не знают, как тебя зовут. А назавтра про тебя и не вспомнят. Весь этот маскарад – просто красивый повод утрясти кое-какие дела. Отец там на какой-то остров зарился, уверяю тебя – после твоего дня рождения он его получит. Ну и в очередной раз посверкать перед телекамерами для поддержания легенды – тоже не лишне.

– Какой легенды? Артём, – как можно мягче произнесла она, хотя от его ледяного взгляда хотелось поёжиться. – Ты, наверное, просто чем-то сильно расстроен, вот и говоришь так…

– Пфф, – усмехнулся он. – Глупости какие. Я просто знаю нашего папу гораздо лучше, чем ты. А легенда… ну как же? Забыла, что ли, красивую историю любви бедного городского студента и де… и твоей матери, которых якобы разлучили обстоятельства? А затем не менее трогательную историю счастливого воссоединения отца и дочери. Всё это сочинил Руслан Глушко для журналистов и для публики, чтобы отец на выборах победил.

– Почему сочинил? – глухо спросила Алёна, интуитивно чувствуя, что сейчас произойдёт нечто ужасное, непоправимое. –Так ведь всё и было.

Артём коротко рассмеялся. Ей хотелось уйти или хотя бы заткнуть уши, лишь бы не слышать пугающих слов, но в то же время что-то её останавливало. То ли желание всё-таки узнать правду, то ли надежда, что мальчик сейчас ляпнет совсем уж чушь, и тогда станет ясно, что всё он выдумал со зла.

– Ты серьёзно? Ты правда думаешь, что так всё и было? – он вдруг развеселился, отчего Алёне стало ещё хуже. – Ну ты и наивная. Да плевать он хотел и на тебя, и на твою мать. Если бы журналисты не пронюхали, ты бы так и жила в своём детдоме, ну или где там… Это Руслан Глушко присоветовал отцу тебя взять, чтоб общественность умаслить. А отец ещё долго упирался, отбрыкивался, до последнего искал какие-нибудь другие варианты, лишь бы тебя не брать. Только когда рейтинг окончательно рухнул, согласился скрепя сердце. А как при этом мучился, бедный, – ты бы видела!

Алёна, ни слова не говоря, развернулась и быстро, едва сдерживая порыв припустить бегом, пошла к своей каюте. Спиной, затылком чувствовала пристальный взгляд Артёма, жалящий и, наверняка, злорадный. Безусловно, он ей всё это высказал не случайно, а с умыслом – хотел задеть, ранить как можно больнее. И ему удалось.

*** 

Уединившись, она тут же дала волю слезам, хотя, как могла, сама себя успокаивала. Внушала, что этот избалованный мальчишка сочинил всё. Намеренно наговорил гадостей, потому что злится на неё. Потому что ненавидит и всегда ненавидел. Правда вот за что? Она ведь ничего плохого ему не делала. Но может, ревнует отца? Или обижается. А может, потому что его день рождения отмечали скромно, в узком кругу, а тут такая роскошь, к слову, действительно, слишком уж показная. На душе нехорошо царапнуло. Закралась холодная и скользкая мысль: а вдруг всё же Артём сказал правду насчёт отца? 

Да нет, не может быть такого! Папа столько всего хорошего для неё сделал, сколько ни один человек за всю жизнь. А переживает как по каждому поводу! Такое ведь не изобразишь… Да и зачем бы ему? Так что глупо будет с её стороны поверить злым словам обиженного подростка. 

Вроде бы Алёна и успокоилась, перестала всхлипывать, однако неприятное чувство, несмотря на доводы, не смолкало, неотвязно зудело и зудело, не давая покоя. Даже сон и усталость как рукой сняло. Но и возвращаться на верхнюю палубу, где до сих пор шло гуляние, не хотелось.

Пиликнул сотовый. Алёна встрепенулась, с волнением достала телефон. Ровно год назад ей так же, вечером, прилетела смска от незнакомого абонента с одним-единственным словом: «Поздравляю!». Понятия не имея, чей это номер, Алёна шестым чувством догадалась – поздравление от Максима. 

Потом проверила код региона и точно – Калининград. Туда сослал его отец. Долго тогда думала, как ответить, нервничала, гипнотизировала сообщение, а у самой сердце из груди выпархивало, будто это не коротенькое «Поздравляю», а пылкое признание в любви. Но ведь год молчал, а тут вспомнил. Как не разволноваться?

В конце концов отправила просто: «Спасибо». И потом ещё несколько дней ждала в томлении ещё какого-нибудь привета из Калининграда, мечтала, как у них завяжется диалог и может быть… Ведь есть же, например, скайп. Услышать бы его голос, увидеть бы вживую, губы его, глаза, улыбку, пусть хоть и с экрана! 

Но ничего не случилось. Ровным счётом. Ни строчки. Ни единого слова. Зря ждала, зря надеялась. А потом ещё и та фотография в обнимку с другой.

Надо забыть и жить дальше, в который раз повторила себе Алёна. 

И жила ведь! Были даже и счастливые дни, ну, во всяком случае, приятные. А вот – прилетела смска и сердце снова ёкнуло. Но, оказалось, напрасно. 

Сообщение было от Дениса Яковлева.

«Что ему опять надо?», – раздражённо вздохнула она, открывая конвертик. 

Поздравлял с днём рождения. Надо же, пронюхал где-то и вспомнил. А вот кое-кто другой не вспомнил…

Последние месяца четыре или даже пять, в общем, практически сразу с начала второго семестра этот Яковлев буквально преследовал её. Учился он в том же корпусе, в котором обитал их ин. яз., только на факультете управления и менеджмента, и уже на четвёртом курсе. Среди девчонок котировался довольно высоко. Даже Алёна, а уж как она мало общалась с сокурсницами, и то слышала о нём всякие сплетни и волей-неволей была в курсе, с кем он встречается, да где он качается. Многие девочки на него заглядывались, но у неё вот такие, развязные и самоуверенные, на подсознательном уровне вызывали отторжение.

Яковлев действительно бросался в глаза – прямо истинный «мачо»: рослый, крепкий, ухоженный, само собой, спортивный и, главное, наглый. Впрочем, его наглость была без особого хамства, этакая обескураживающая непосредственность вкупе с эгоизмом и самолюбованием. 

Почти всегда ходил он в окружении себе подобных метросексуалов, но те его не затмевали, поскольку были чуть поплоше, попроще, менее спортивные, менее нахальные. 

Гонял Яковлев на скутере Yamaha Jog, жил в общежитии на Набережной и до прошлой осени встречался с огненно-рыжей Лизой. Потом парочка распалась, и подробности их бурного расставания целую неделю мусолили чуть ли не на каждом углу.

Вероятность того, что этот залюбленный мачо заметит Алёну, была ничтожно мала, поскольку их маршруты, интересы и окружение не пересекались нигде и никак, линии их жизни текли абсолютно параллельно. Они даже учились в разные смены: будущие управленцы – с утра, лингвисты – с обеда. И если бы не девчачий ажиотаж, она бы тоже на него вряд ли обратила внимание.

Единственный раз, когда их траектории неожиданно сошлись на сетке координат в единой точке, пришёлся как раз на последнюю неделю декабря, зачётную неделю. 

Георгий Ильич, преподаватель физкультуры, погнал первокурсниц их потока на лыжную базу университета – сдавать зачёт: три тысячи метров классическим ходом. Беговые лыжи, палки и ботинки выдавали там же, на складе, под залог студенческого билета. 

Свежая лыжня убегала вправо, опоясывала кольцом реденький лесочек и возвращалась к линии старта. 

Девчонки сбились в галдящую стайку. О чём-то спорили, смеялись, мучились с креплениями на лыжах. На зачёт, как ни странно, поехали почти все. Хотя накануне, узнав про забег, многие заявили, что не поедут, мол, далеко, холодно, хлопотно, ненавидят лыжи, не умеют, не хотят. Кто-то стал мутить со справками и освобождениями, кто-то пытался выторговать иной способ закрыть зачёт, хоть бы даже и мыть полы в спортзале, а в итоге явилось большинство. Всё потому что вместе с физруком неожиданно поехал Денис Яковлев. Вроде как помощником.

К лыжам Алёна всегда относилась благосклонно. Правда, не бегала уже давно, но долго ли вспомнить.

В забеге приехала первой, с большим отрывом, получила одобрение от физрука, перехватила заинтересованный взгляд Яковлева и отправилась на склад сдавать инвентарь. 

С тех пор всё и началось. Не сразу, конечно, постепенно. Они встречались то на лестнице в университете, то в холле, то в столовой. Всякий раз он громогласно с ней здоровался, она сдержанно отвечала, больше из вежливости. 

После сессии и зимних каникул Денис стал действовать совсем уж напористо. Поджидал у входа, подкарауливал на переменах, приглашал то туда, то сюда. Буквально проходу не давал. Отказы не воспринимал совершенно. Порой нагрянет в столовою, разгонит всех, кто сел с ней за стол, и пристроится рядом. И кусок в горло не лезет.

Но апогеем стала выходка Яковлева перед самой летней сессией. Тогда он подловил её в коридоре и бесцеремонно втолкнул в пустую аудиторию. Закрыл дверь на ключ, ключ сунул в передний карман джинсов и, ухмыляясь, заявил, что не выпустит, пока Алёна не согласится на свидание. Правда, предлагал ещё забрать этот ключ самой, но, благо, ума хватило хотя бы руки не распускать. Однако на её увещевания и даже угрозы он никак не реагировал. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы спустя четверть часа снаружи не стали настойчиво ломиться. 

Алёна уже всерьёз размышляла, что предпринять, чтобы как-то угомонить настырного «поклонника». Но после случая с аудиторией он и сам резко сбавил обороты. Видимо, понял, что перегнул палку. А может, решил сменить тактику. Так или иначе сессию она сдала спокойно, ну а потом отец отправил её на Хайнань «развеяться, отдохнуть, загореть». Жанна Валерьевна с Артёмом тоже укатили, но выбрали другой маршрут – двинули в Польшу, оттуда планировали ещё куда-то. Но Алёна сразу поняла – отправились они к Максиму, а Польша – так, прикрытие, выдуманное для отца, хотя тому и дела никакого не было.

Вернулись домой и они, и она в июле, как раз накануне дня рождения Артёма. Отец тогда тоже только-только прилетел из деловой поездки, поэтому (наверняка, поэтому!) отмечали без фанфар и салюта.

Алёна вновь с горечью вспомнила, как сводный брат с плохо скрываемой ненавистью выплёвывал гадкие слова про отца. И внутри снова едко зажгло. Опять закопошились сомнения: сочинил или… всё же нет?

Хотелось выкинуть всё это из головы, и при этом совершенно ясно было, что выкинуть не получится. Оно уже засело занозой в мозгу. Уже проникло в кровь токсином. И чёрта с два теперь забудется. Оно неизменно будет всплывать всякий раз при взгляде на отца, на Артёма или просто так, ни с того ни с сего, и неизменно будет причинять боль, заставляя терзаться: правда, неправда?

«Я спрошу у папы, вот и всё. Спрошу напрямую. Иначе измучаюсь», ­– решила Алёна. 

Но потом, позже. Сегодня всё равно ничего уже не узнать. Отец там пьяный пляшет, кругом гости, да и вообще такие разговоры не для праздника. Она выберет другой час, другую обстановку. И наверняка он ответит, что мальчишка всё выдумал. Наверняка.

*** 

Поговорить с отцом удалось лишь несколько дней спустя. До этого на него плотно наседала Жанна Валерьевна с бесчисленными претензиями. Отец ходил злющий с самого утра, к нему и подступиться-то было страшно. Потом мчался, будто сбегал, на работу, где пропадал весь день. А вечером его уже поджидала мачеха с неоконченным разговором. Ругались они ужасно. Отец не стеснялся в выражениях совершенно. Жанна Валерьевна вылетала из его кабинета потом вся в слезах. Если ей попадалась на пути Алёна, стреляла в неё убийственным взглядом, но молча. Всегда молча.

В последний день июля им позвонили. Это было воскресенье, отец с раннего утра укатил на «деловой отдых», даже завтракать не стал. Жанна Валерьевна пыталась набиться в компанию или хотя бы Тёму навязать, но отец умело открестился: 

– Нет-нет-нет. Шашлыки и всё прочее – это только антураж, на самом деле мы будем решать серьёзные вопросы.

– Знаю я эти ваши серьёзные вопросы, – тихо буркнула она, но стоило отцу вопросительно на неё взглянуть – сразу поджала губы.

За завтраком Жанна Валерьевна общалась только с Артёмом, демонстративно игнорируя Алёну. «И пусть, – думала та. – Не очень-то и хотелось».

Накануне вечером, даже, скорее, ближе к ночи, она предприняла очередную попытку поговорить с отцом, но так и замерла у дверей его кабинета, услышав непривычно воркующий голос:

– … и я по тебе соскучился, моя сладкая. Не дождусь завтрашнего дня. Целую…

Алёна как-то вдруг растерялась. И ещё больше устыдилась от того, что вот так подслушала чужой пикантный секрет. И хотя отец явно пребывал в хорошем настроении, она так и не смогла к нему обратиться. Ещё и любопытство нездоровое взыграло, уж не та ли это дама-в-красном?

Жанна Валерьевна о существовании «сладкой» если и не знала, то, очевидно, догадывалась. Поэтому и рвалась поехать вместе с мужем. Да и за завтраком с Артёмом обсуждали одно: кто ещё мог быть из общих знакомых на этом «деловом отдыхе». 

– Если они и впрямь по делам собрались, то Кирсанов наверняка будет, – предположил Артём, серьёзный, рассудительный. В отличие от матери своей, он не истерил, но ситуация эта явно ему не нравилась. – Отец без него в последнее время ни шагу…

– Точно-точно! – подхватила мачеха. – Позвоню его жене…

Она взялась за сотовый, но телефон вдруг зазвонил, так резко и неожиданно, что она дёрнулась и чуть его не выронила из рук.

– Незнакомый номер, – озадаченно взглянула она на экран, затем – на сына. – Не люблю незнакомые номера.

– Ответь, – коротко бросил Артём.

Жанна Валерьевна поднесла трубку к уху и настороженно спросила:

– Да?

Голос на том конце был мужской, но звучал очень приглушённо – ни слова не разобрать. Алёна тоже невольно замерла, потому что лицо Жанны Валерьевна стремительно менялось. Из настороженного стало ошарашенным или даже напуганным. Она открывала рот, но ни звука не могла произнести, только как-то судорожно вздыхала. И в глазах застыли страх и растерянность. Алёна почувствовала, как и у самой внутри всё оборвалось: Максим! Неужели с ним что-то случилось? 

– Это очень серьёзно? – с полувсхлипом произнесла Жанна Валерьевна.

Алёне показалось, что кровь в жилах в одно мгновение заледенела.

– К нему можно? Мы прямо сейчас приедем! … Что-нибудь нужно…? Деньги, какие-нибудь лекарства? ... Хорошо.

Жанна Валерьевна обессиленно откинулась на спинку стула, всё ещё сжимая телефон в руке. Потом перевела горестный взгляд на Артёма и со стоном произнесла:

– У дедушки час назад случился инсульт. Он очень плох. Сейчас в больнице, но… Собирайся, Тёма, поедем к нему.

Наверное, это отвратительно, радоваться, что у отца Жанны Валерьевна несчастье, думала Алёна. Да она, в общем-то, и не радовалась, и даже от всей души сочувствовала старику, который всегда казался таким бодрым и полным жизни. Но… узнав, что беда случилась с ним, а не с Максимом, испытала колоссальное облегчение, хотя её всё ещё потряхивало изнутри от нескольких секунд пережитого ужаса.

Сразу после завтрака начались поспешные сборы. Вера помогала укладывать сумки, Артём бубнил: «Куда так много?», мачеха заполошно носилась по дому и пыталась дозвониться до Дмитрия Николаевича, но тот предусмотрительно отключил телефон.

Отец Жанны Валерьевны после ухода на пенсию переселился в посёлок в ста километрах от города. Подальше от смога и суеты. Отгрохал там себе особнячок и жил припеваючи практически на лоне природы. И вот теперь инсульт. Нежданно-негаданно. Из обрывков разговоров Алёна поняла, что старика поместили пока куда поближе – в поселковую больницу, но Жанна Валерьевна уже прикидывала, куда и как его перевезти.

В конце концов они уехали. Внезапно стало пусто и тихо. Поначалу ещё из кухни доносилось негромкое позвякивание посуды, но потом и Вера куда-то исчезла. 

Тишина и одиночество, в общем-то, Алёну не напрягали совершенно. Она и забыла о тех временах, когда у неё были друзья, подруги, приятели. Забыла, как это – делиться своими мыслями и чувствами с кем-то, выслушивать чужие секреты, да или просто сплетничать. Прошлым летом, после возвращения из Лондона, она встречалась с девчонками из детдома. Те поступили в колледж, кто – на парикмахера, кто – на кулинара. Рассказывали с упоением, наперебой, с какими видными парнями признакомились и даже успели вместе «офигенно» отдохнуть на Лягушачьем острове. Жарили сосиски на прутьях, играли в карты на раздевание, потом, само собой, в бутылочку. Ну а дальше по накатанной. Алёна слушала про это «офигенно» и понимала, что между ней и девчонками пропасть. Ей неловко было слушать их интимные откровения и ещё более неловко – рассказывать, что сама она лето провела в Гринвиче.

С девчонками она встречалась в дешёвенькой кафешке – те выбрали место. Уверяли – классное. «Классное. Только клеёнки на столах немытые», – добавила про себя Алёна, заметив пятна и крошки.

По соседству глушили пиво незнакомые парни. Шумные, весёлые, матерились через слово и взрывались таким хохотом, что хотелось вздрогнуть. Потом приметили, что рядом девочки и началось: что скучаете, красопеточки? Давайте скучать вместе.

Девчонки для виду поломались, но согласились присоединиться. Алёна наскоро простилась, насочиняв про срочные дела, обещала не теряться и скорее домой, понимая при этом, что больше она, наверное, с подругами и не встретится.

Отец приехал лишь поздно ночью. Пьяный, весёлый, зацелованный и пропахший женским парфюмом. Разговаривать с таким бессмысленно. Он и новость-то про тестя воспринял как-то несерьёзно. Повращал остекленевшими глазами, растянул и оттопырил нижнюю губу, пару раз кивнул и ушёл к себе.

Утром, правда, расспросил Алёну, Веру, позвонил Жанне Валерьевне, ещё с кем-то связывался насчёт «лучшего врача». Но всё равно видно было, что не расстроен и даже не огорчён. Мурлыкал что-то под нос за ужином. Такое отношение покоробило Алёну. Наверное, потому неожиданно для самой себя она всё-таки решилась.

– Папа, я хочу у тебя кое-что спросить, – начала она, а у самой внутри всё так и задрожало от волнения.

– Да? – взглянул он благодушно, приподняв брови.

– Ты взял меня из детдома, чтобы на выборах победить?

В первый миг он заметно растерялся. Моргал, недоумённо хмурился. Потом помрачнел, напрягся.

– Кто тебе такое сказал?

– Артём, – честно призналась Алёна. 

Это заявление окончательно его обескуражило.

– Ар… Артём? Наш Артём?

– Да. Он сказал, что на самом деле ты и знать меня не хотел. И если бы не журналисты и не выборы, то ни за что не взял бы меня. Что всё это выдумал твой помощник. А тебе просто надо было поднять рейтинг.

С минуту отец молчал, глядя куда-то вбок, потом глухо произнёс:

– Не ожидал я от Артёма такого, если честно.

Отец как будто вмиг осунулся и даже постарел. И взглянул на неё, как побитый пёс. Взглядом этим он словно просил: «Будь же милосердна, пожалуйста». В этот момент она сама себя ненавидела, потому что понимала, подспудно, неосознанно, что может разрушить всё, причинить боль и ему, и себе, но остановиться уже не могла.

– Так это правда?

Он не отвечал, но смотрел так, что и ответа не требовалось. Но она всё равно ждала. Чего ждала? Лжи его? Чуда? Каких-то оправданий и объяснений? Глупая…

Он молчал долго, а потом вдруг усмехнулся. Невесело, даже горько, но её все равно это удивило.

– Врать – это ж так просто. Я даже никогда об этом не задумывался. Не то чтоб я записной лгун, но… что я тебе говорю, ты и сама всё прекрасно понимаешь. Это уже профессиональное – говорить не то, что есть на самом деле, а то, что надо по ситуации или с прицелом на что-то. Я даже сам себе верю, когда вру. А сейчас не могу. Сам не понимаю, почему, но не могу тебе соврать. Хочу, но не могу. Жанне, тестю, кому угодно – запросто, а тебе…

Снова повисла пауза. Долгая, мучительная для обоих.

– Я действительно не хотел тебя брать из детдома и взял, да, из-за выборов этих чёртовых, но ты пойми – я ведь тебя тогда не знал и даже не видел. Ты была для меня совсем незнакомым, чужим человеком. Неважны ведь причины, почему я тебя забрал. Главное, что теперь всё изменилось.

Алёне казалось, что у неё попросту вырвали сердце. Такая боль, такая невыносимая боль пульсировала в груди.

– Ты знал, все эти годы знал про меня? – выдавила она с трудом, чувствуя себя самоубийцей, который взвёл курок, приставил к виску пистолет и вопреки всем законам логики надеется на осечку.

Отец опустил глаза и кивнул. Выстрел. Никакой осечки. Нити, связавшие их, как ей казалось, прочно и навсегда, лопались одна за другой. С треском, с болью, бесповоротно.

Словно неживая, она поднялась из-за стола, направилась на негнущихся ногах к лестнице.

– Алёна, – окликнул её отец.

– Спокойной ночи, – ответила она механически.

*** 

– Никуда я тебя не отпущу! – кипятился отец на следующее утро. – Что за глупости ты удумала. Ты – моя дочь! Ты не можешь…

– Могу. Мне восемнадцать, – напомнила Алёна сухо.

Минувшая ночь была бессонной, мучительной. Была ночью раздумий, болезненных переживаний, слёз. Как тяжело отрекаться от того, кто ещё вчера казался самым родным. Как тяжело отсекать от себя того, к кому привязался всей душой. Но иначе невозможно. Рядом с отцом она теперь задыхалась. Не могла смотреть на него, не могла слышать его голос.

Утром она собрала свои вещи. Хотелось уйти красиво – оставить здесь всё, что он ей купил. Но тогда пришлось бы уходить нагишом. Поэтому взяла всё самое нужное. Ноутбук, деньги на карте, телефон, увы, тоже нужны. «Потом верну», – договорилась она со своей гордостью.

– Куда вот ты сейчас? – вопрошал отец.

На этот вопрос она и сама не знала ответа. Она уходила не куда-то, а отсюда. Со временем, считала, придумает. Снимет там что-нибудь, в конце концов. Главное – уйти.

– Я прошу тебя – не горячись. Этак дров можно наломать. Ты просто пережди время. В тебе сейчас говорит обида, и я это прекрасно понимаю. Я бы и сам на твоём месте… Но ты ведь всегда была такой доброй, солнечной девочкой. Что с тобой стало?

– Я глупой была, – не поднимая глаз, ответила Алёна. – Я всем верила, я тебе верила.

– Но ведь не всё… – начал, было, он.

– Папа, – строго сказала она, прерывая его. Какой фальшью теперь веяло, казалось ей, от этого тёплого и родного слова. – Я не могу сейчас тут оставаться. Я сниму квартиру. Буду жить отдельно. Мне просто надо побыть сейчас одной. Мне надо самой со всем этим разобраться. Я не останусь, прости.

Отец ещё долго спорил, горячился. Убеждал, что незачем ей уходить, что разобраться «со всем этим» можно, и не скитаясь по улицам и съёмным квартирам. Алёна не возражала, просто безучастно пережидала, когда он выплеснет все эмоции и, наконец, поймёт, что она всё равно не останется.

В конце концов, он попытался склонить её к компромиссу. Мол, переждать дня два-три, а там он сам найдёт ей подходящее жильё. Это предложение отвергла она сразу и категорически. Она ведь от него уходила! Как он не понимал? Не надо ей от него ничего. Теперь всё сама, сама.

Сотовый пиликнул – оповестил, что такси ждёт за воротами.

Отец снова вспыхнул:

– Нет, никуда я тебя не отпущу! Бред какой-то. Я понимаю, ты обиделась, но это пройдёт. Из дома из-за этого…

И снова раздался телефонный звонок, на этот раз – по его душу. Отец нехотя, с раздражением ответил:

– Да? ... Что? … Кто? … Когда? – тон его быстро менялся. – Они уже там? Задержи их! Я уже еду!

Отец повернулся к Алёне, кивнул на погасший экран телефона.

– Прости, тут по работе срочное дело. Прошу, дождись меня. Вечером мы всё обсудим.

Дожидаться Алёна не стала. Как только отец умчался по своему срочному делу, она преспокойно подобрала сумки, отнесла в машину и, напоследок с невольной грустью взглянув на окно Максима, устроилась на заднем сиденье. Машина заурчала и тронулась, сначала медленно, минуя уже знакомые соседские дома за кованными оградами, затем, проехав охранный пост и вывернув на трассу, разогналась.

Вот и всё, думала она. Нити порваны, мосты сожжены. Ариведерчи. У неё теперь новая жизнь. На карте были, конечно, деньги. Их, пообещала Алёна сама себе, она будет тратить лишь в самом крайнем случае. И если что – потом вернёт. Пусть будет сложно поначалу – справится. Она вон и маленькой справлялась, а уж теперь-то – тем более не пропадёт.

Таксист привёз её к площади Декабристов – адрес она вообще-то назвала наобум, первое, что пришло на ум. И теперь не могла решить куда дальше двигаться с таким ворохом сумок.

Надо было лучше на вокзал ехать, посокрушалась она. Там, конечно, есть всякий люд, но со своим багажом она вписалась бы в вокзальный антураж идеально. Тут же, сидя в одиночестве на лавочке в сквере, в окружении котомок, она чувствовала себя нелепой донельзя. Кругом гуляли люди, пожилые и чинные, молодые и разухабистые, парами, тройками, толпой. Все налегке, все отдыхали, и лишь она одна здесь разложилась. Неудобно!

Алёна решила поскорее найти более-менее подходящий перевалочный пункт. Объявлений о квартирах посуточно, к счастью, оказалось воз и маленькая тележка. Она принялась выбирать уже по району, по улице, чтобы поближе к площади Декабристов. Но тут телефон взвизгнул и зашёлся в нетерпеливой трели. Звонил Денис Яковлев. С чего бы вдруг? И откуда, вообще, у него её номер? 

Тем не менее она ответила. Как бы ни достал он её в прошлом семестре, сейчас его звонок пришёлся или к месту, или к настроению. Он словно разрушил это гнетущее чувство одиночества, которое сейчас почему-то вселяло дискомфорт. Впрочем, понятно почему. Одно дело упиваться одиночеством в своём доме, когда вокруг ни души, и совсем другое – оказаться всеми заброшенной на всеобщем празднике жизни. Потому-то этот звонок словно приободрил её: заброшена, но не всеми.

– Да? – ответила она, стараясь, чтобы голос её не звучал так уж уныло.

– Привет, – отозвался Яковлев. Доброжелательно и даже, возможно, с радостью.

– Привет, Денис. – Алёна впервые назвала его по имени. Случайно вообще-то. Так уж получилось, но он, конечно же, отметил. Такого ничего не сказал, но тон сразу стал другой, более уверенный, что ли.

– Как день рождения отметила? – поинтересовался он.

– Хорошо. Спасибо за поздравление, – вспомнила она про смс-ку.

– Не за что. Я бы тебе и подарок подарил, если б ты меня пригласила. Кстати, подарок я могу и задним числом…

– Не стоит.

– Эх… – многозначительно вздохнул он. – А что ты сейчас делаешь?

Можно было бы и соврать, придумать что-нибудь, но Алёна ответила честно. Умолчала только о причине своего ухода из дома.

Не прошло и четверти часа, как Яковлев примчался на своём скутере.

Оглядев её пакеты и сумки, он ухмыльнулся:

– Тебя из дома выгнали, что ли?

– Сама ушла, – мрачно ответила Алёна, не разделяя его юмора.

– Что вдруг так?

– Ну вот так. Решила стать самостоятельной.

– Уважаю, – одобрил он. – И куда теперь?

– Думаю вот снять на сутки, а там поищу...

– Делать нечего! Поехали лучше к нам в общагу. Я один в комнате живу.

– Нет-нет… – замотала она головой.

– Приставать не буду, обещаю, – заверил Денис.

– Всё равно, это не дело. Спасибо, конечно, но нет.

– Ладно, можно и не ко мне, а в другую какую-нибудь комнату тебя пристроить. Сейчас там полно пустых, поразъехались же все, кроме меня. Даже абитура уже свалила. А с комендой я договорюсь.

Алёна ещё немного поупиралась для виду, но в конце концов решила – почему нет? Во всяком случае, хоть какая-то определённость.

До Набережной добиралась на такси, но Яковлев, не отставая, ехал следом, и потом помог занести вещи в вестибюль общежития.

– Ты пока посиди тут, а я найду коменду.

Алёна послушно присела на скамейку. Огляделась по сторонам. Плиточный серый пол, стены, выкрашенные в нежно-зелёный, огромный плакат с длиннющим перечнем, что делать можно, а чего нельзя, в углу навесной ящик с огнетушителем. Слева вестибюль от коридора, куда умчался Яковлев, отделяла вахтёрская будка. Справа – железная решётка, увитая традесканциями. Узкий проход посередине заграждал допотопный турникет-вертушка. Распоряжалась турникетом, решая, кого – впускать, кого – нет, пожилая вахтёрша. Сначала она таращилась на Алёну с нескрываемым любопытством, даже чуть привстала, потом, когда та перехватила её взгляд и приветственно кивнула, отвернулась.

Яковлев вернулся минут через двадцать. Вручил ей колечко с ключом.

– Всё, я договорился с комендой. Можешь пока перекантоваться в пятьсот двадцатой. Пацанов моих обитель. Они вернутся недели через три, не раньше. А ты пока сходи в ваш деканат. Пусть тебе дадут комнату. Должны. Тем более у лингвистов общага не чета нашей.

– Почему?

– Ну, у нас что душ, что сортир на весь коридор в одном экземпляре. А у ваших секционка.

Алёна не знала, что такое секционка, но догадалась, что условия, видимо, там получше. Хотя условия её не так уж и тревожили. Она, кончено, успела привыкнуть к комфорту, но от сибаритства была очень далека. Да и вообще, когда в душе хаос, а сердце разбито, все эти удобства начинают казаться такой мелочью…

И это хорошо, потому что «пятьсот двадцатая обитель», как именовал её Денис, выглядела очень аскетично. Четыре койки с панцирными сетками, поставленные в два яруса, засаленные обои, облупившиеся тумбочки, драный линолеум.

– Ладно, обживайся, – Денис сгрудил сумки и пакеты у входа. – Моя комната в конце коридора, возле душевой. Захочешь чаю – велкам. Пацаны своё барахло сдали на лето на склад, чтоб абитура не расхристала. Так что, если вдруг что понадобится, обращайся. 

Он подмигнул и вышел, но через секунду дверь опять открылась. Сам не стал входить, только голову всунул: 

– А ещё у меня телик есть. Имей в виду.

Снова подмигнул и снова вышел, теперь уже, наверное, с концами.

На Алёну вдруг навалилась отупляющая хандра. Час, наверное, она просидела на стуле мешком, не двигаясь, глядя в одну точку. Утром её здорово подстёгивала злость. Затем Яковлев с его весёлым трёпом худо-бедно отвлекал от тоскливых мыслей. Теперь же накатило… Ведь, ни много ни мало, мир её рухнул. Как с этим жить?

Денис ещё пару раз забегал, интересовался, не нужно ли чего. Принёс печенье и шоколадку. Потом сообщил, что уходит по делам, будет поздно, словно отчитывался, хотя его и не спрашивали. 

Ближе к вечеру Алёна рискнула прогуляться по этажу, посмотреть, где тут что. Длинный коридор с такими же как в холле нежно-зелёными стенами, казался совершенно нежилым. И неинтересным. Тусклый свет ламп дневного света. Вереница одинаковых, хлипких с виду, дверей слева и справа. В уборной ни защёлки на двери, ни кабинок. Это хорошо – сейчас никого, а потом как? Ещё и мужской туалет по соседству.

Душевую Алёна нашла в противоположном конце коридора. На двери скотчем наклеен замусоленный лист в мультифоре с графиком: «Понедельник, среда, пятница – мужской день. Вторник, четверг, суббота, воскресенье – женский». Прикинула, что сегодня мужской день, но тут же усмехнулась. Будь даже и женский, она бы тут мыться не решилась – в дверях здесь в принципе отсутствовал запор. В тесном предбаннике оказалось темно. Лишь из самой душевой проникал тусклый свет, позволявший разглядеть, что по периметру стояли обычный скамейки, а на стенах – крючки. Разумеется, никаких кабинок тут не было в помине. Сплошной коммунизм.

В душевой тоже полнейшая открытость. Пять леек в ряд у одной стены и столько же – напротив, и никаких мало-мальских перегородок, лишь посередине длинная лавка.

Алёна решила, что переночевать она здесь, конечно, переночует. Но потом лучше снимет квартиру. Не в убогой обстановке дело, а в том, что нигде ни малейшей приватности. 

Поспать толком тоже не удалось. Про постельное бельё она попросту забыла, а ложиться на голый матрас с рыжими разводами побрезговала. Задремала сидя, облокотившись на стол и пристроив голову на руки. Ни свет ни заря её разбудила ритмичная дробь. Спросонья Алёна и не сразу сообразила, что кто-то тарабанил в дверь, выстукивая марш энтузиастов. На пороге, ослепительно улыбаясь, стоял Денис.

– Доброе утро! Какая-то ты малость помятая, – прокомментировал он добродушно, – приглашаю тебя позавтракать. Есть батон, колбаса, кофе три в одном.

Упираться Алёна не стала. Живот и впрямь сводило от голода. Да и одной оставаться не хотелось. Так что общество Яковлева было очень кстати.

Всё сложилось как нельзя лучше. Причём само, без каких-либо усилий с его стороны. Неожиданный подарок переменчивой Фортуны. Главное, Денис столько бился, чтобы хоть как-то сблизиться с этой первокурсницей, бегал за ней, как мальчишка, стыдно вспомнить. Позорился, наплевав на собственную репутацию. Друзья его не узнавали. 

– Да забей ты на неё, Дэн, – советовал Костян, с которым они с первого курса жили в одной комнате. – Девки визжат от тебя, выбирай любую. Чего ты на этой первачке зациклился?

– Она будет моей, вот увидишь, – заверил Яковлев.

На самом деле Денис и сам бы хотел знать, чем эта первокурсница так его зацепила, что не получалось просто переключиться на другую. Ведь и не сказать про неё, что красотка. Хорошенькая – да, глаза выразительные, фигурка гибкая, но до канонов красоты не дотягивает.

Впервые он увидел её на лыжном забеге. Физрук обещал проставить парочку спецкурсов, если Денис поможет принять у девчонок зачёт. Дело, вообще-то, плёвое – записывай циферки, когда кто стартанул, когда пришёл к финишу. И всё. Потом, правда, надо было всё аккуратно переписать в протокол. Это тоже мелочи. Ну и поглядывать за девчонками, вдруг какой форс-мажор приключится. Форс-мажор и приключился, только не с девчонками, а с ним. Хотя тогда он этого и не понял. Думал, просто понравилась девушка, как сотни раз бывало.

Выглядела она, конечно, в тот день чертовски привлекательно. В голубой курточке, в белой шапочке с помпоном, шарфик и варежки тоже белые. Этакая Снегурочка. Щёки от мороза горят румянцем. Синие глаза блестят. Из-под шапки чёрные кудри выбились. Загляденье! Денис аж залюбовался. И шустрая какая – при нормативе двадцать две минуты уложилась в восемнадцать. 

Как раз и заполнение протокола оказалось на руку – узнал, как зовут Снегурочку, в какой группе и на каком факультете учится. А дальше уж, решил, дело техники. Вот только техника, многократно проверенная, дала вдруг сбой.

Обычно девчонки сразу таяли от его нахального обаяния, а эта нос воротила. На козе кривой не подъедешь. Он и так, и этак. И в кафе приглашал, и в кино, и в клуб, и погулять. И нежным был, и напористым – толку ноль. Облом по всем фронтам.

И отступиться не мог. Хотелось быть с ней до зуда, переломить эту её неприступность. И чем больше она его отфутболивала, тем сильнее крепло это желание, превращаясь в идею фикс. Не привык ведь получать отказы. А тут ещё и первокурсница зелёная. Да она счастлива должна быть, что он на неё обратил внимания. Вон к нему какие красотки льнут, а он из всех её выделил. Но той, похоже, фиолетово. Как так? Что за нонсенс? 

Правда, потом кое-что о ней удалось выяснить, и это многое объяснило. Друг Ярик, доморощенный хакер, прокачал её в сети и, надо сказать, огорошил добытыми сведениями. Снегурочка оказалась дочерью бывшего губернатора. Так-то. Теперь становилось понятно, почему она близко никого к себе не подпускала. Ладно – никого. Главное, его, Дениса, не подпускала. Видимо, считала, не её он поля ягода. «Да и пошла она», – решил. Даже закрутил с другой, с Викой со второго курса. Тоже домашней и тоже правильной, но без понтов. Хотя там и оснований для понтов особо не было. Тем не менее Вика его худо-бедно отвлекала. А двадцатого июля вдруг торкнуло: у Рубцовой день рождения! Эту инфу, как и номер её сотового тоже нарыл Ярик. Пару раз Денис ей уже звонил, но разговаривать она не захотела. Поэтому решил, что лучше отправить поздравление смской. И неожиданно от неё пришло «спасибо». Надо же – снизошла! Одарила вниманием, радуйся, плебей…

В общем-то, она ничего такого ему не говорила, сам додумался. И разозлился. Конечно, где она и где он, сын обычной сельской учительницы, поступивший на бюджет по целевому направлению. Алёне этой всё лучшее доставалось просто так, с рождения. Он же вынужден был работать и работать, чтобы как-то приодеться, сносно питаться и вообще. На первом-втором курсе хватался за всякую подработку. Гнул спину практически за гроши, в основном, помогая китайцам на шанхайке грузить безразмерные баулы со шмотьём. Чудом из университета не вылетел за постоянные прогулы.

Потом случай свёл его с Рахметом. Настоящее это его имя или прозвище – он не знал и не интересовался. В таких делах чем меньше знаешь, тем спокойнее живёшь. Рахмет научил его быстро и без особого труда зарабатывать. Без труда, но с риском, причём нешуточным. Потому что то, чем они занимались, попадало под вполне конкретную статью уголовного кодекса. А именно двести двадцать восьмую – незаконное приобретение, хранение и сбыт наркотиков. Поначалу от предложения Рахмета Денис отказался наотрез, не думая ни секунды. Даже опешил от такой дикости. Что он, унтерменш какой? Он нарков и за людей-то не считает, а чтоб ещё их снабжать… фу…

Затем всё-таки подумал – просто гонорар Рахмет озвучил такой, что трудно было забыть – но опять отказался. И почти успокоился, но время от времени представлял, как бы можно было тратить такие деньжищи. Но потом, прямо как назло, позвонила мать. Рыдая, сообщила, что Митя, младший брат, взрывал с мальчишками на пустыре самопальные бомбочки. И довзрывался: контузия, ожог лица, повреждение глаза. Нужны деньги – денег нет. 

В общем, предложение Рахмета Денис принял.

С совестью он договорился быстро: всяких школьников и прочие невинные души он не окучивал. Народ не травил. Никого не принуждал. И вообще, никому ничего не предлагал. Все клиенты обращались сами. И клиенты кто? Торчки одни, которые себя по доброй воле пустили в разнос. Так что моралью особо Денис не заморачивался.

Но зато боялся. Первое время так прямо панически. До тошноты, до озноба. Плохо спал, плохо ел, от каждого стука в дверь вздрагивал и шарахался. Потому что это только на словах выглядело легко: «Делишь товар на чеки, прячешь закладки в разных укромных местах, понемногу – а то забудешь. И места выбирай разные, а то нарики ушлые. А дальше – всё просто. Бабки упали ­– говоришь координаты, где спрятана закладка». На деле же – сплошной стресс.

«Не бойся, нарки про своих кормильцев не треплют. Но даже если вдруг тебя словят, при себе-то у тебя нет ничего. Прикрутить тебе нечего, – убеждал его Рахмет. – Главное, найди надёжный схрон для товара и никому о нём не говори».

Ну ещё бы он о таких вещих говорил! Дурак он, что ли? Во-первых, болтать в этом деле вообще категорически нельзя, особенно когда вокруг тебя постоянно всякий люд отирается. Ну а во-вторых, вряд ли такое кому-то из своих понравится. В общаге некоторые пацаны, конечно, баловались травкой. Кто-то – изредка, кто-то – регулярно. Но даже среди последних банчить хардкором считалось делом, не достойным уважения. Вряд ли ему кто-то что-то стал бы за это высказывать, но и молчаливо терять свой престиж не хотелось. Поэтому даже Костян, лучший друг и руммейт, был не в курсе, что за пакет Денис хранил в спортивной сумке в шкафу, куда постоянно уходит и откуда у него завелись деньги. 

Деньги… вот это единственная приятная сторона вопроса. Настолько приятная, что вскоре Денис почти и бояться перестал. Испытывал теперь не столько страх, сколько опасения. И убеждал себя, что скоро-скоро со всем этим покончит, только подкопит ещё чуть-чуть и всё, завяжет. 

Это «чуть-чуть» длилось уже почти год. Просто трудно было отказаться от лёгких денег. Даже на лето к матери не поехал. Что он там забыл? А тут, в городе, хорошо: прибыль капает ежедневно; Вика, такая покладистая и безотказная, только свистни и тут как тут; и вообще всегда есть куда пойти. Всучил комендантше конфеты и коньяк и пожалуйста – живи хоть всё лето. Скучновато только – народ с середины июня поразъехался. Нет девчонок – не у кого поесть горяченького на ночь глядя, нет пацанов – не с кем потрепаться, покурить, попить пивка, нет первачков – некого гонять и строить. Всё самому приходится делать. Абитуру тоже не напрячь – они все с родителями. Но это всё равно лучше, чем киснуть в затрапезном родном городишке.

Алёне он позвонил просто так, со скуки, ни на что особо не рассчитывая. А она неожиданно с ним заговорила и вполне по-человечески. По имени назвала и даже не отказалась встретиться. Он тотчас отменил свидание с Викой и помчался на эту встречу. А всё вышло даже лучше, чем он мог себе представить.

Интересно было, конечно, почему Алёна ушла из дома, но приставать с расспросами не стал. В конце концов, какая разница? Главное, что ему этот уход только на руку.

Разве не чудо, что она согласилась приехать к нему в общежитие, переночевать в комнате пацанов. Лучше бы, конечно, у него, но не всё же сразу. Это уже большой прогресс.

Вечером он мотался по делам, а подходя к общежитию, увидел, что свет в её окне не горит. Успел расстроиться, что уехала, но вахтёрша успокоила – на месте, никуда не выходила даже. Значит, спит, решил Денис, и не стал её тревожить. Лучше завтраком её накормлю, придумал он. Завтрак – дело не менее интимное, чем ужин. Лишь бы не отказалась, а то кто этих богатеньких знает. Сегодня из дома ушла, а завтра ещё какая блажь в голову ударит.

Не отказалась. И вообще, выглядела такой несчастной и потерянной, что Денису по-настоящему захотелось о ней позаботиться, как-то помочь… 

Квартиру, хоть и небольшую (зачем ей одной большая?), но в довольно приличном состоянии удалось снять очень быстро. Буквально на следующий день. 

Алёна искала то, что поближе к университету и подешевле, с расчётом, что впоследствии сама будет платить за жильё. 

Первый взнос, как это ни претило, придётся оплачивать папиной картой. Однако за скромные деньги варианты были совсем плохонькие. Загаженные подъезды, убитые квартиры или вовсе комнаты в малосемейке с орущими соседями за стеной.

С поиском ей вызвался помочь Яковлев, она и не просила, но отказываться не стала. Мало ли на какой приём можно нарваться. К тому же созванивались с его телефона – свой она со вчерашнего дня не включала. Да и на скутере всё же не так утомительно мотаться по городу, как на маршрутках. Так что спасибо ему.

На пару они прошерстили объявления в Авито. Уже сошлись на мнении, что надо либо ценовую планку поднимать, либо расширять зону поиска, как на глазах, после очередного обновления страницы, появилось свеженькое: «Сдам приличной девушке без вредных привычек однокомнатную квартиру в хорошем состоянии. Оплата поквартально». Цена приемлемая. Прилагались и фото – тоже вполне себе. Но главный плюс – буквально в двух шагах от университета. Туда и рванули немедленно.

Квартира понравилась. Маленькая, чистая, ухоженная, бюджетный вариант евроремонта. Хозяйка, средних лет дама, явно строгих правил, сообщила сразу:

– Квартиру содержать в порядке. Вещи и мебель беречь. Если что сломаете – ущерб возмещаете дополнительно. Это всё прописано в договоре. Категорически нельзя шуметь, распивать спиртные напитки, курить в доме или в подъезде, громко слушать музыку, заводить животных. Соседи тут, в основном, пенсионеры, очень бдительны… – Затем, с неодобрением покосившись на Яковлева, добавила: – Не хотелось бы, конечно, чтобы вы водили мужчин, но я понимаю, дело молодое. Ну… разве только по-тихому… Но бедлам и разврат тут не устраивать! Имейте в виду, если на вас пожалуются соседи, выселю без разговоров.

Яковлев попытался вставить слово, но Алёна его предостерегающе дёрнула за рукав.

Заплатив сразу за квартал вперёд, Алёна пометила себе в уме, что обязательно вернёт и эти деньги отцу. Возможно, не скоро, но вернёт.

С ним самим ни встречаться, ни разговаривать не хотелось, но чувство долга так просто не унять. Поэтому, обустроившись на новом месте, она всё же позвонила отцу – понимала ведь, что он места себе наверняка не находит. Ищет, волнуется. А может, и не ищет, и не волнуется. Кто теперь разберёт? Но во всяком случае, если она сообщит ему, что с ней всё в порядке, то избавится от неуютного чувства, что сама поступает жестоко.

– Ты где? – сразу завопили в трубке. – Я тебе со вчерашнего дня звоню! Ты уехала, телефон отключила! Что я должен был думать? Я все морги, больницы, обзвонил. Нина с ребятами – все гостиницы и хостелы объехали. Я чуть не свихнулся!

– Со мной всё в порядке, – как можно более бесстрастно ответила Алёна, хотя взвинченное состояние отца передалось и ей.

– Где ты сейчас? Я пришлю за тобой машину.

– Папа, не надо. Я не вернусь. Не проси. Я сняла квартиру. Буду жить… сама… одна.

– Что это ещё за глупости?! Ты ребёнок совсем. Ты – моя дочь, ты…

– Папа, перестань, – его голос разрывал ей сердце. Хотелось кричать в ответ: «Я была твоей дочерью и десять лет назад, когда ты про меня знать не хотел! Где ты был, когда я едва не умирала от голода и холода? Когда я, семилетняя, тащила пьяную мать с улицы домой? Где, в конце концов, был, когда мать превращалась из молодой, здоровой, красивой женщины в жалкое, уродливое существо, которое и человеком назвать трудно? Самое страшное, что ты знал про меня, с самого начала знал, но предпочёл забыть». 

Мысленно она уже десятки раз бросала ему в лицо хлёсткие фразы и обвинения, но вслух произнести не могла. Слова комом застревали в горле. Жалко было и себя ту, маленькую, несчастную, никому не нужную, и, как ни странно, его. Ведь теперь он, слышно же, был искренен. И страдал по-настоящему. И она страдала. И, может, проще было бы всё забыть, простить его великодушно и попробовать, хотя бы попытаться жить, как будто ничего и не было. Но не могла. Не получалось переступить через себя. Не хватало, видимо, великодушия. И потом, оказывается, чем дороже человек, тем сложнее простить его предательство, потому что ранит оно сильнее.

– Пожалуйста, возвращайся, – просил он уже почти спокойно.

– Я не могу… и не хочу.

Повисла пауза. Тягостная настолько, что Алёна не выдержала, нарушила молчание первая, спросив:

– А как отец Жанны Валерьевны?

– Там… да плохо всё. Он в коме. Придёт ли в себя – неизвестно. Жанна просит перевезти его сюда, в платную клинику. Но врачи отговаривают. Нельзя, мол, в таком состоянии больного куда-то везти… Мы врачей отсюда пригласили, невролога, нейрохирурга… Жанна с Артёмом там пока живут, в его доме. Пока не разрешат сюда перевезти. Алёна, приезжай. Ну или хотя бы давай встретимся, лично поговорим?

– Я пока не могу. Папа, мне нужно время. Не дави на меня…

После разговора с отцом вновь накатило уныние. Вдруг отчётливо подумалось, что в целом мире она одна, совершенно одна. Нет никого, кто бы её любил, кому бы она была нужна. А это ведь самое главное для человека – быть кому-то нужным. Отношения отца она не понимала, не верила ему, пусть даже он сейчас и беспокоился. Наверное, если бы он её не взял себе, было бы даже лучше. Не о чем было бы и сожалеть. А теперь, узнав, что такое родительская любовь и забота, очень тяжело этого лишиться. Пусть даже это всё оказалось фальшью.

*** 

Хозяйка, Роза Викторовна, не соврала – соседи оказались очень бдительными. Пройдёшь мимо этих бабулек, что день напролёт сидят на лавочках у подъезда, а ощущение будто тебя просканировали на томографе. Алёна с ними здоровалась приветливо – знала же, что пожилые любят вежливость и почтение. Те отвечали, но всё равно смотрели с прищуром, подозрительно. Яковлев с ними вообще не здоровался, так на него они и вовсе глядели, как на вторженца, от которого жди беды.

Захаживал он каждый день. Просто так – повидаться, поболтать. Приносил то шоколадку, то тортик. Сначала его присутствие её слегка тяготило, с некоторых пор она сторонилась людей, а непонятное внимание и вовсе сразу настораживало. Но затем постепенно привыкла, убеждая себя, что так и до паранойи недалеко. А потом он, можно сказать, спас её от разъярённой бабки – соседки снизу, да и от хозяйки тоже. Нет, ярость обеих была вполне оправдана. Алёна устроила потоп, нечаянно, но очень основательно.

Вообще, это закон подлости, конечно. Две недели практически безвылазно сидела дома, если не считать пятиминутных отлучек в магазин за углом, и всё было хорошо. А решила устроить себе маленьких отдых, прогуляться в центральном парке, пока лето не закончилось, и на тебе – потоп. Вина её, бесспорно. Утром пожарила омлет, затем решила вымыть сковородку, открыла кран, но вместо горячей воды раздалось фырканье, чихание, а потом и вовсе всё стихло. Воду, вообще-то, и раньше отключали, но всегда уведомляли заранее. Она спустилась вниз – и в самом деле, на подъездной двери висело объявление о том, что в связи с какими-то неполадками горячего водоснабжения не будет весь день. Поразмыслив, греть тазик или подождать до завтра, Алёна оставила всё как есть и пошла гулять. Ну и загулялась. Приехала вечером, в самый разгар событий.

Воду, оказывается, дали раньше обещанного. Сковорода закрыла сток в мойке и из незакрытого крана вода хлестала полдня, пока не приехала хозяйка.

К счастью, Роза Викторовна, которую соседская бабка немедленно вызвала, оказалась более или менее вменяемой. Ругалась, естественно, но выселять не стала, правда, с условием, что Алёна за свой счёт и в кратчайшие сроки устранит последствия аварии. А последствия были нешуточные. Ламинат по всей кухне уродливо взбух. У бабки снизу – ещё хуже: потолок изуродовали потёки, обои отслоились, а самая трагедия: вода попала в телевизор – старый, ламповый, маленький такой. Стоял у неё на холодильнике. В нём что-то там перемкнуло, щёлкнуло, и больше он не включается. Вот за это, за телевизор свой, бабка больше всего и голосила. 

Алёна от такого шквала криков, претензий, угроз и предупреждений совсем растерялась. Лепетала хозяйке, что всё исправит, а как – даже представить не могла.

Тут и появился Яковлев. Так кстати, так вовремя! Никогда она ему так не радовалась, никогда и не думала, что будет ему так радоваться. Белозубо улыбнулся оголтелой соседке, заверил, что все неприятности лично ликвидирует и даже телевизор починит, а если не починит, то подгонит новый. Та неожиданно стихла и убралась восвояси. Хозяйка проинспектировала все углы, заглянула даже в ванную, напомнила ещё раз про испорченный ламинат и тоже ушла.

– Это какой-то дурдом! – выдохнула Алёна. – Сама виновата, конечно… О чём только думала? Но спасибо тебе, что хоть на время их успокоил, а то у меня уже голова шла кругом. Ничего от их воплей не соображала.

Она благодарно улыбнулась Яковлеву, тот в ответ расцвёл.

– Бывает, но насчёт всего этого не беспокойся. Я сказал – я сделаю.

Ещё до обеда на следующий день Яковлев приволок почти такой же телевизор, что был у соседской бабки. Подключил, настроил каналы, пообещал, что в течение недели устранит и остальные следы потопа. И слово сдержал. Каждый вечер приходил – белил, красил, клеил обои, менял ламинат. Алёна, как могла, как умела, помогала ему. И бабку как подменили, она вдруг прониклась к Денису самыми добрыми чувствами. Улыбчивая стала. А после трудов кормила молодых свежей выпечкой и ещё с собой давала.

Неделя эта выдалась странная. С одной стороны – заполошная. А с другой – вся эта суматоха как-то вытеснила личную драму. 

С утра к Алёне приезжал Денис, вместе они ехали в строймаркет, закупались там то одним, то другим, то третьим – на маленьком скутере за раз всё не увезёшь. Алёна просила предъявить список всего, что нужно – она бы и сама приобрела, и машину наняла бы. Всё доставили бы в одну ходку, но Денису хотелось самому поучаствовать. И десять раз гонять на скутере туда-сюда, говорил, ему совсем не в тягость.

А потом почти до темна работали на пару шпателями, кистями, валиками. Мылись в душе по очереди, а затем набрасывались на бабкины пироги и беляши с волчьим аппетитом. Денис уходил к себе уже затемно. Благо до общежития – рукой подать. А Алёна падала на кровать без сил и тотчас засыпала.

Этот стихийный ремонт их здорово сблизил. Она уже не стеснялась его совершенно. А порой даже улыбалась про себя от мысли, как бы вытянулись лица девчонок с их курса, узнай они, что сам Денис Яковлев перестилал в её комнате ламинат и щеголял перед ней в старых трениках, с ног до головы заляпанный извёсткой.

В последний день он предложил отметить завершение грандиозной работы шампанским.

– Я не пью, – замотала головой Алёна. 

– Ты и не пей, – добродушно согласился Денис. – Просто поддерживай видимость. Чокнись, смочи губки, этого будет достаточно. Главное – церемония и традиции. А по традиции, как ни крути, большое дело стоит отметить. А шампанское – это вообще не алкоголь, если что. А так, газировка.

Шампанское они закусывали соседскими ватрушками. Алёна всё-таки уступила уговорам, попробовала «газировку». Кисленько, но не противно. А после бокала шипучего напитка стало необыкновенно легко и весело. И Денис – пригляделась – оказался очень симпатичным. И добрым каким! Отзывчивым…

– Знаешь, что я про тебя думал? – усмехнулся он. – Что ты такая вся из себя важная. Смотришь на всех свысока, сама такая небожительница, других считаешь презренным плебсом. А оказалось, ты вообще нормальная. Без этих всяких понтов и закидонов.

– Что? – Алёна аж опешила. Уж в чём–в чём, а в снобизме и надменности её точно никогда не упрекали. – С чего вдруг ты так решил?

– С чего? Да к тебе ж не подступиться было! Я с твоими одногруппниками разговаривал – сказали, что народ ты избегаешь, ни с кем не контачишь. Что тут думать? Потом ещё и узнал, что отец твой сам Явницкий… Почему, кстати, у вас разные фамилии?

– Моя – по матери.

– Странно… – пожал плечами Денис.

– Ничего странного. Отец меня удочерил два года назад. Нет, он мой родной отец. Просто… в общем, так получилось. А вот то, что я ни с кем не общаюсь… это не поэтому.

Шампанское развязало язык, и Алёна выложила ему всё то, что до сих пор камнем лежало на душе. Про гимназию элитную, про то, как её встретили одноклассники, даже про унизительный спор. Не рассказала только про Максима. Даже ни словом не упомянула. Не хотелось всё-таки ставить его в один ряд с теми. И не хотелось, чтобы кто-то знал её тайну.

– Жесть… – пробормотал Денис, покачав головой. – Вот же суки! Прости, но других слов для таких нет. А этих двух уродов-спорщиков я бы лично похоронил.

В этот раз Денис не пошёл к себе. В двенадцать общежитие закрывалось. Добрые вахтёры впускали подгулявших студентов, но сегодня дежурила «мегера», пояснил он. Такая, сказал, притворится мёртвой и до шести утра ни за что дверь не откроет, хоть исстучись.

Алёна постелила ему на полу – не на диване же рядом с собой укладывать. Но Денис и не возражал. Растянулся на тонком матрасике, зевнул сладко, а вскоре и захрапел.

Утром Алёна проснулась от запахов – Денис орудовал на кухне, жарил яичницу с колбасой. Она быстренько прошмыгнула в ванную, переоделась, умылась, почистила зубы, мало-мальски прибрала копну встрёпанных кудрей. А когда вышла, то он уже поджидал её с улыбкой на лице, с лопаточкой в руке.

– Ну ты и спать! – прокомментировал. – Я уже завтрак нам сварганил.

Алёна уж не стала уточнять, что если бы он не храпел как иерихонская труба, не давая спать всю ночь, то она бы и встала пораньше. И сама бы, возможно, приготовила завтрак. Подумала, зачем язвить? Когда можно просто поблагодарить человека за старание.

– Всё очень вкусно, – улыбнулась она ему. – Спасибо, и не только за завтрак. Ты вообще такой молодец. 

Он, глядя куда-то в сторону, закусил губу, кивнул, соглашаясь. Потом взглянул прямо на неё.

– Ты тоже, – криво улыбнулся. – Слушай. Я с тобой, если честно, вообще не знаю, как себя вести. С другими как-то всё просто получалось, само собой, а с тобой... Но ты мне очень нравишься. Я понимаю, что не ровня тебе. Ты у нас элита, я обычный…

– Стой, – изумилась Алёна. – Тебя куда-то совсем не туда понесло. Какая элита? О чём ты? Я самая обычная! Сижу на съёмной кухне, ем яичницу, пью кофе три в одном. Это так, по-твоему, элита завтракает? – засмеялась она. – В общем, ты эти разговоры брось. Ты всё про меня навыдумывал.

– То есть тебе… то есть ты могла бы встречаться со мной?

– Ну… – Алёна замялась. 

Понимала, что он не в принципе спрашивал, не гипотетически, несмотря на расплывчатую формулировку, а вполне конкретно. Хотела ли она с ним встречаться? Нельзя сказать, что хотела – любви-то нет. Но и не сказать, что не хотела. Было как-то всё равно. К нему относилась она хорошо, очень, он ей даже в определённой степени нравился. С ним однозначно было лучше, чем в одиночестве. Да если б не он с этой, подчас навязчивой, заботой, она бы, наверное, свихнулась уже. С ним весело и интересно. Он видный, спортивный. И льстит, конечно же, что многим нравится, а выбрал её. Но вот когда начинала обо всём этом думать, сразу почему-то вспоминался Максим. Он и был, пожалуй, единственным препятствием, чтобы ответить Денису согласием. Вспоминалось, как внутри всё звенело натянутой струной просто в его присутствии, как от одного его взгляда сердце обрывалось, как случайные, мимолётные прикосновения ощущались ожогами, как от его голоса тело покрывалось мурашками. Невозможно такое забыть. Но такое, может, и не повторится никогда. Ведь сам Максим живёт другой жизнью. Так что же ей похоронить себя, увязнув в воспоминаниях? К тому же, что там вспоминать? Максим принёс ей только боль. Предал её, унизил, бросил на растерзание своим приспешникам. Единственное, что держало её – тот его горящий взгляд напоследок. И жгучий след поцелуя на губах. Но это ведь глупо и саморазрушительно – отказываться от всего из-за воспоминаний. Прошлое надо отпускать. Надо жить дальше. Все эти мысли, доводы, образы пронеслись в голове молниеносно.

Алёна посмотрела на Дениса. Он улыбался, но за улыбкой явственно читалось напряжение.

– Могла бы, – ответила она, – почему нет?

Напряжение спало. Он просиял.

– Ну ты же понимаешь, что вот теперь я от тебя не отстану?

– То есть? – улыбнулась она, изобразив лёгкое удивление. Это была приятная игра.

– То есть буду ходить, канючить…

Его слова резко прервал сотовый. Звонил отец. Алёна извинилась, вышла с телефоном на балкон.

Разговоры с отцом последнее время стали настоящим испытанием для нервной системы. Потому что ходили оба по кругу: «возвращайся – не могу». Но на этот раз отец говорил с ней иначе. Без эмоций, глухо.

– Алёна, – он выдержал короткую паузу, за которую она, тем не менее, успела передумать всякого. – У нас несчастье. Вчера утром скончался Валерий Тимофеевич. Послезавтра будут похороны. Я прошу – приезжай. Прощание будет проходить в ритуальном зале на Волжской. В два часа дня. Похороны на Смоленском кладбище. Поминки в ресторане будут. Приезжай. Ты нужна, ты же член семьи, что бы ты там ни думала…

– Я приеду, – пообещала Алёна.

– Что случилось? – озабоченно спросил Денис.

– Дедушка умер…

Вдаваться в подробности – чей именно он дедушка – она не стала, и так вчера разоткровенничалась излишне.

– Сочувствую! – Денис скроил трагическое выражение. Сначала Алёна подумала: «И этот туда же – паяц». Потом себя же устыдила. А как он должен был реагировать? С каменным лицом сидеть? Да и сама она не лучше – вспомнилось, как она обрадовалась, что беда не с Максимом, а со стариком.

– Спасибо… – Только и промолвила она.

***

«Прощание в ритуальном зале на Волжской. В два часа дня».

Слова отца отпечатались в памяти. 

Видеть его по-прежнему не хотелось, но не пойти – нельзя. Никак нельзя. Личные обиды в такие моменты кажутся ничтожной пылью.

Денис подвёз её к двум к ритуальному залу. Алёна намеренно не приехала чуть раньше – не хотела лишних встреч и лишних разговоров. Даже ехали – просила Дениса не гнать, когда он вдруг спохватился, что время поджимает. Вместе с ней он не увязался, слава богу, хватило такта. Чмокнув в щёку – вроде нежность, а вроде и собственнический жест – он укатил. Договорились, что вечером он заедет к Алёне. Дотянуть бы ещё до вечера!

Для себя она решила твёрдо – будет только на церемонии и на похоронах. А затем сразу улизнёт. На поминки не поедет ни за что.

Перед массивными дверьми ритуального зала она вдруг заробела. Даже озноб пробрал. И неизвестно почему. Суевериями она не страдала, покойников не боялась. Три года назад ночь целую наедине с мёртвой матерью провела и ничего. Неужели так из-за отца? Впрочем, ударяться в самокопания она не стала. Пересилив себя, приоткрыла двери. Юркнула в образовавшуюся щель и, стараясь не смотреть по сторонам, бочком-бочком вдоль стены подобралась ближе. Людей в зале было очень много. Они стояли тесным кольцом вокруг постамента, на котором, как можно было догадаться, стоял гроб с усопшим. Отца, Артёма, Жанну Валерьевну она не видела. Их, видимо, загораживали чужие спины. И хорошо. Если она не видит отца, то, значит, и он её не видит. 

Прощальную церемонию вёл почему-то священнослужитель, что немного удивило Алёну – ни за отцом, ни за Жанной Валерьевной, ни за остальными членами семейства особой религиозности она не замечала. Более того, отец всегда весьма категорично отстаивал свои атеистические убеждения, когда заходила речь о небоустройстве. Впрочем, то могла быть воля покойного, а с покойными не спорят.

Священнослужитель призвал родных не горевать, ибо это эгоизм, а наоборот порадоваться тому, что усопший отправился в лучший мир. Потом призвали попрощаться с Валерием Тимофеевичем – толпа зашевелилась, люди цепочкой по очереди подходили к гробу, возлагали цветы, некоторые касались губами воскового лба покойника, и отходили, скорбя. Алёна приблизилась, положила розы и сразу ушла, слившись с толпой уже простившихся. 

Перед зданием выстроились рядком машины и микроавтобусы с траурными логотипами. Она узнала отцовские машины, но, следуя за группкой людей, села в один из автобусов. Ждали минут тридцать, когда рассядутся по машинам остальные, только потом тронулись. Ещё столько же добирались до Смоленского кладбища, затем длинным кортежем проехали через кованные ворота. Люди выходили из машин и микроавтобусов, пристраивались к каким-то знакомым, сбивались в группы. В такой толпе она не сразу нашла отца. Кивнула ему, он в ответ подал какой-то знак – может, давай поговорим позже. Она гадать не стала, сразу отвернулась. Подумала, что нужно бы подойти к Жанне Валерьевне, выразить соболезнования, но её окружали плотным кольцом многочисленные родственники и близкие друзья. Не расталкивать же… И вдруг она напоролась на чей-то пристальный взгляд. Ещё осознать ничего не успела, но сердце уже судорожно сжалось, на долгую секунду замерло, а потом замолотило неистово, как безумное, сотрясая всё тело. Максим. Он стоял рядом с другими родственниками Жанны Валерьевны. Его время от времени кто-то звал, дёргал, но даже отвлёкшись на миг, он снова и снова впивался в неё взглядом. Алёна и сама не могла оторвать глаза, жадно впитывая каждую чёрточку, каждую деталь, узнавая и не узнавая его. Как он возмужал! Как вытянулся! И волосы стали как будто темнее. А вот взгляд всё такой же тяжёлый и вместе с тем проникающий в душу.

Как он здесь оказался? Хотя понятно – дедушка же… Но когда приехал? Почему отец ничего не сказал? И сам он… даже не сообщил. Впрочем, кто она ему? Никто. Вот и не сообщил. Только почему сейчас так смотрит, что внутри всё переворачивается?

Но какой же нелепой и горькой получилась эта встреча, о которой она когда-то столько мечтала! Представляла себе разные обстоятельства, рисовала в воображении ситуации, а получилось в скорбный час, среди могил… 

Его опять окликнул кто-то из родственников, раз, другой. Максим отозвался не сразу, но когда отвернулся, она хоть выдохнуть смогла, а то ведь не дышала. Стояла, замерев каменным изваянием, хотя внутри будто шторм бушевал – рвал сердце, оголял нервы, выжигал душу.

Она ушла. Сбежала, пока он отвернулся, пока не видел, не смотрел, не парализовал её своим взглядом. Пока она ещё могла справиться с собой…