Искушение.

Воздух в комнате всегда пах одинаково. Кира просыпалась и первым делом вдыхала этот запах , он был каким-то  кисловатый, будто прокисшее молоко, тяжёлый, с ощущением дешевых сигарет, Да, в свои 5 лет Кира уже прекрасно знала, что есть хорошие ,вкусные сигареты, а есть те, на которые хватило денег, их запах был похож на подложенную кору дерева или бумагу,  которая въелась в шторы, в подушку, в её собственные волосы так глубоко, что, наверное, уже никогда не вымоется. Запах водки, который за ночь успевал выдохнуться, но не исчезнуть, запах чужих сигарет, оставленных в пепельнице на столе, и ещё - мужской, резкий, потный, от которого по утрам всегда хотелось открыть окно, но мама почему-то никогда его не открывала, от чего Кира сначала обижалась, а потом привыкла к этому удушающему “аромату”

Кира лежала на старом матрасе в коридоре - своём постоянном месте с тех пор, как себя помнила. Матрас пах пылью и ещё чем-то сладковатым, чему она не знала названия. Сквозь щель во входной двери тянуло холодом с лестницы, и она поджимала ноги к животу, пытаясь удержать тепло под тонким одеялом. Спать больше не хотелось. Она лежала , слушала и рассматривала трещинки на потолке. 

Из комнаты доносилось дыхание чужое, конечно же, мужское дыхание. Мама спала там же, но Кира знала, что просыпается она всегда раньше всех, даже раньше неё. Просто лежит и смотрит в потолок, пока гость не уйдёт или не захрапит снова.

 Сегодня утро начиналось с шагов.

Кира научилась различать их по звуку. Быстрые, нервные - те уходили сразу, не прощаясь. Тяжёлые  и какие-то шаркающие - эти задерживались на кухне, пили чай, иногда пытались заговорить с ней, пока мама не выходила и не выставляла их вон. Сегодняшний шаги были просто тяжёлыми, а еще  уверенными, неторопливыми. 

Сер. 

Она уже знала его по голосу, Он приходил чаще других, И маме он, вроде, даже нравился, хотя Кира не понимала почему, от него всегда странно пахло, а еще у него был шрам на щеке, которого Кира боялась. 

Матрас скрипнул, а значит или мама или гость встал с постели. 

Вот её босые ноги, у мамы шаги были тихие и какие-то плавные, она будто плыла по полу, а не шагала, ступили на пол, вот она прошла мимо - так близко, что Кира почувствовала тепло её тела и знакомый запах: смесь вчерашнего алкоголя, собственного пота и ещё чего-то неуловимого, маминого, единственного в мире. Она всегда проходила мимо неё на кухню. Всегда голая и никогда не смущаясь, мама считала , что Кира в свои 5 лет еще слишком мала, чтобы заботиться о том, что дома нельзя ходить обнаженной.

Мама стояла в дверном проёме кухни , она была  высокая, светловолосая, растрёпанная после сна, с медовыми глазами, которые в это утро казались особенно светлыми. На её теле не было ничего, кроме золотистого утреннего света, который сочился сквозь грязное окно, и в этом свете она была красива той странной, вызывающей красотой, от которой у мужчин, наверное, перехватывало дыхание. Кира не понимала этого тогда. Она просто знала: мама красивая. Самая красивая на свете.

- Проснулась, лиса?-голос у мамы после сна был низким, чуть хрипловатым.  Почему- то именно так мама особенно любила ее называть, хотя как считала кира, в ней не было совсем ничего лисьего. Она улыбнулась - одними уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, что Кира сразу села на матрасе, откинув одеяло.- Не спится?- продолжила мама.

- Жду, когда Сер уйдёт, - честно ответила Кира, она вообще не очень любила хитрить, вернее не понимала для чего, мама практически никогда ее не ругала

Мама хмыкнула. Коротко, но без злости.

-Сер скоро уйдёт. Я его попрошу.

Она скрылась на кухне, и через минуту оттуда донесся знакомый звук - нож, режущий хлеб. Кира вскочила и босиком, по холодному полу, побежала за ней, а пол был действительно ледяной, отметила  про себя девушка, что было странно ведь сейчас был уже апрель и солнышко уже грело, даже через стекло. 

Кухня была крошечной - три шага в длину, два в ширину. Стол занимал почти всё пространство, и на нём вечно что-то стояло: грязные чашки, пепельница с окурками, начатая бутылка, рассыпанная соль. Мать не обращала на это внимания. Она стояла у стола в профиль к Кире, и утренний свет рисовал её силуэт золотом.

Она резала хлеб. Движения были спокойными, почти ритуальными: отрезала толстый ломоть, положила на тёмную деревянную поверхность стола,  не на тарелку, просто так,  плеснула сверху масла из замусоренной бутылки. Масло растаяло сразу, впиталось в мякиш, потекло по краям янтарными каплями. Потом щепотка соли -  крупной, серой, она рассыпалась по маслу, заискрилась на свету.

- Садись, - мать кивнула на единственный табурет  который стоял у стола.

Кира забралась на него с ногами, хотя ноги не доставали до пола, и болтала ими в воздухе. Хлеб лежал перед ней, тёплый, маслянистый, пахнущий так, что рот наполнялся слюной. Она откусила - и на мгновение закрыла глаза от удовольствия. Масло таяло на языке, соль покалывала нёбо, хлеб был мягким внутри и чуть хрустящим снаружи, это было вкусно, мама каждое утро делала ей такой бутерброд, но Кире этот завтра совсем не надоедал.

Мать тем временем устроилась в углу кухни, на втором табурете, который вечно шатался. Она обхватила руками согнутую ногу, положила подбородок на колено и смотрела на Киру. В этом жесте вдруг исчезла вся её взрослость, вся усталость, весь этот бесконечный груз, который она носила на себе. Она стала почти девочкой - такой же, как Кира, только больше.

–Сер скоро уйдёт, и мы с тобой пойдём гулять, - сказала она вдруг, обычно Кира сама вымаливала эти слова, но сегодня… 

Голос её звучал мечтательно, мягко, будто она и правда верила в эту прогулку. Кира конечно, тоже верила, всегда верила. Прогулки чаще всего не случались , потому что Сер не уходил, или уходил, но приходил другой, или мама просто засыпала до вечера,  но разве это важно?  Само обещание было важнее. Оно висело в воздухе такое  теплое и сладкое… 

- В парк? - спросила Кира с набитым ртом.

- В парк, - кивнула мать, все еще смотря в грязное окно, которые выходило на другой такой же серый дом.   

-Там дорого.-  с удивлением сказала Кира, конечно она знала, что в парке дорого, они там практически никогда не гуляли. 

-Я заработаю. - Тихо пообещала мама и снова посмотрела Кире прямо в глаза, 

Кира смотрела на неё и верила. Потому что мама говорила это так уверенно, так спокойно, будто деньги уже лежали у неё в кармане, будто карусели уже кружились, а ветер трепал им волосы.

Где-то в комнате заворочался Сер. Мать скривилась, но промолчала.

- А бабушка придёт? - спросила Кира, доедая хлеб.

Мать дернулась, будто ей прилетела пощечина. 

-Может быть, - ответила мама глухо. - Если придёт, ты посидишь в туалете. Недолго. Хорошо? -  Она очень лучезарно улыбнулась и сейчас голос у нее был такой теплый и согревающий. 

- Хорошо, - кивнула Кира. Она уже привыкла. Бабушка приходила редко, но каждый раз почему-то заканчивалось тем, что Киру запирали в маленькой комнатке с унитазом и стиральной машиной, где пахло порошком и сыростью. Она не обижалась. Она рассматривала зайчиков, которые когда то они с мамой вырезали из коричневого и красного картона и приклеили на ярко-синюю плитку , и ждала.

Мать вздохнула, отводя взгляд к окну. За ним был серый двор, грязный снег, чужие окна.

-Я не отдам тебя ей, - сказала она вдруг тихо. - Слышишь? Ни за что не отдам. Сделаю все , что в моих силах, но ты будешь счастлива, я тебе обещаю, Лиса. -  в глазах мамы заблестели слезы.

Кира не поняла, о чём она, но кивнула. Потому что мама просила.

Сер ушёл через час. Кира слышала, как хлопнула дверь, как затихли его шаги на лестнице. Перед этим, она слышала , как он кричал на маму, но все же ушел, через полчаса Мать вышла из комнаты в легком платье - старом, застиранном, но чистом, - и посмотрела на Киру.

-Одевайся,- сказала она. - Идём гулять.

Кира замерла. Она не поверила сначала - слишком часто обещания так и оставались лишь обещаниями, но мать уже натягивала сапоги, уже искала ключи в карманах пальто, уже улыбалась - той самой теплой и нежной улыбкой, которая была только для неё, только для ее дочери Киры.

- Быстро, Лиса, а то передумаю. -  строго заметила мамы, стоя уже в своих старых черных сапогах.

Кира оделась за минуту. Они вышли на улицу, и морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил зажмуриться. Мама взяла её за руку,  ладонь у неё была тёплая и сухая, и они пошли через двор мимо скамеек, мимо чужих окон, за которыми текла чужая,  и , наверное, другая, правильная жизнь.

Кира смотрела на маму снизу вверх и думала: “Она самая красивая. Самая лучшая мама на всем белом свете”. Она рассказывала маме о своих снах, о том, что она узнала из сказок, которые рассказывали по радио, которое стояло на кухне, пока Сер был в комнате маму, или пока в комнате мамы были другие мужчины. 

Они гуляли, наверное,  два часа. Потом купили горячий шоколад в бумажном стаканчике на двоих - мать пила первой, потом давала Кире, и шоколад был сладким, обжигающим, самым вкусным в мире. Потом смотрели на карусели. Она просто стояла, прижавшись к матери, и смотрела, как кружатся разноцветные лошадки  за стеклом, как смеются другие дети, и чувствовала себя самой счастливой на свете.

Домой они вернулись замёрзшие, уставшие, но довольные. Мать разожгла старую плиту, согрела суп, который варила, когда у нее было настроение, и они ели его вдвоём на той же кухне, молча, но в этом молчании было столько тепла, что Кира запомнила его на всю жизнь.

-Я люблю тебя, -   сказала мама перед сном, когда укрывала её одеялом на матрасе.

-  Я тоже, - ответила Кира.

И заснула с улыбкой.

Через три дня пришла бабушка.

Кира услышала её шаги ещё на лестнице - тяжёлые, с частым стуком трости. Она всегда узнавала этот звук, и каждый раз внутри что-то сжималось, хотя бабушка никогда не делала ей больно. Просто после её прихода мама всегда становилась другой, мама всегда становилась  злой, усталой и слишком нервной.

Мать заметалась по комнате, как загнанная птица. Бутылки полетели в мусорное ведро, пепельницу быстро ополоснули под краном, окно распахнули настежь, впуская холодный воздух. Кира стояла в углу и смотрела, как мама мечется, как поправляет волосы, как застёгивает халат на все пуговицы.

-В туалет, - выдохнула она, когда в дверь постучали, она быстро сделала со своими волосами какое-то подобие косы. -Быстро. И сиди тихо. Что бы ни услышала - сиди тихо, -  мама обняла ее, сжав практически до боли.

Кира кивнула и скользнула в маленькую комнату. Дверь закрылась, щёлкнула задвижка с её стороны.

В туалете пахло порошком и сыростью. Кира забралась на стиральную машину, поджав ноги, и стала смотреть на зайчики, которые плясали на кафельной стене. Сначала было тихо - только голоса из кухни, неразборчивые и напряженные. А затем она услышала крик

-Это ты меня такой сделала! Ты не дала мне ничего и теперь винишь меня?

Голос матери - резкий, злой, срывающийся на визг. Кира зажмурилась. 

-Ты всю жизнь меня контролировала, держала в цепях. Ни шага без твоего разрешения. Скажи, помогло мне твоё воспитание вырасти нормальным человеком? 

- Я хочу, чтобы Кира жила по-человечески, - ответил старый, твёрдый голос. - Она спит в коридоре, где постоянно шастают твои мужики! Это ненормально! 

- Я люблю её! Она - единственное, что у меня получилось!

-Любовь - это не только слова, -  перебила твердо бабушка маму, а Кира начинала злиться на эту “старую каргу”, именно такое выражение она недавно услышала по радио.

Кира открыла глаза. На её ладонь упала слеза. Она не заметила, когда начала плакать.

Голоса стихли. Потом хлопнула дверь, это бабушка ушла. Кира сидела на стиральной машине и ждала. Мама не открывала.

Она сама отодвинула задвижку и вышла.

Мама сидела на кухне, за тем же столом, где утром, как обычно, резала хлеб. Перед ней стояла бутылка, уже начатая. Она смотрела в окно и не оборачивалась и  курила сигарету

-Мам? - шепотом спросила Кира 

-Иди в комнату, Кира. Я потом приду. - тихо ответила мама и отвернулась от дочери. 

Кира постояла на пороге, глядя на её сгорбленную спину, на светлые волосы, которые в этом свете казались седыми. Хотелось подойти, обнять, сказать что-то важное. Но она не знала что.

Она ушла в комнату, легла на мамину кровать и долго смотрела в потолок. Больше мама не водила ее гулять.

В тот день, когда в дверь постучали, Кира снова была в туалете.

Стук был другой. Не такой, как у бабушки - не тяжёлый, не требовательный. Не такой, как у маминых знакомых - не развязный, не нетерпеливый, а ровный и спокойный.

Кира, сидя на стиральной машине, почувствовала, как воздух в квартире изменился. Даже сквозь закрытую дверь, сквозь шум воды в трубах она ощутила это - плотную, звенящую тишину, которая вдруг заполнила всё пространство. Гости матери никогда не приносили с собой тишину. Они приносили шум, запах сигарет, громкий смех или злость. 

Кира  спрыгнула с машины, бесшумно приоткрыла дверь и выглянула в щёлку.

Из коридора она видела только часть кухни. Мать стояла у стола, растерянная, с поднятым подбородком, и машинально приглаживала волосы. А напротив неё...

Кира замерла.

Мужчина сидел за столом прямо, не разваливаясь, не закидывая ногу на ногу. Он был высоким и светловолосым, но волосы его не были растрепаны, как у маминых знакомых,  они лежали аккуратно, будто каждую волосинку положили на место специально. Свет из окна делал их почти сияющими, но это сияние было холодноватым, как зимнее солнце, когда оно светит, но не греет.

Лицо у него было чистое. Кира вдруг поймала себя на том, что рассматривает его, как рассматривают картинку в книге - там не было ничего лишнего: ни морщин, ни небритости, ни той усталой складки у губ, которая была у всех мужчин, приходивших к матери. Он повернул голову в сторону Киры и просто спокойно смотрел на нее. 

Костюм сидел на нём так, как сидит одежда на куклах в витрине магазина, которую Кира видела однажды, когда мать вела её мимо центрального универмага. Ткань не собиралась в складки, не тянулась на плечах, и даже ботинки , она видела край его ботинка под столом, казались слишком чистыми для их лестницы.

Женщина рядом с ним сидела так тихо, что Кира сначала почти не заметила её. Тёмные длинные волосы, гладкие и тяжёлые, блестели так, будто в них никогда не попадала пыль. Платье обнимало её фигуру мягко и красиво, и даже когда она просто сложила руки на столе, в этом жесте было столько грации, что Кира засмотрелась. Она напомнила ей иллюстрации из бабушкиных книг - там тоже были женщины с прямой спиной и глазами, такими красивыми глазами! 

Мать заговорила первой.

-Мне не нужны деньги,-  сказала она быстро, почти испуганно. - Я хочу, чтобы Кира выросла в достатке. Чтобы у неё было всё, чего не было у меня. Я не могу дать ей этого. И моя мать…, -Кира увидела , как мама сжала подол своего халата,-  она скоро заберёт её.- Кира затаила дыхание. - Она будет растить её по своим правилам, в строгости, в безумии, в котором растила и меня. Я не хочу, чтобы Кира жила так, как я.

Мать потянулась к пачке сигарет, лежащей на столе, и отдёрнула руку, будто обожглась.

-  Вы не против? - спросила она у гостей, кивнув на сигареты.

Мужчина промолчал. Женщина чуть заметно кивнула.

Мать закурила. Руки у неё дрожали. Кира видела это даже издалека.

Женщина заговорила. Голос у неё был таким тихим, что Кире пришлось задержать дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

-Мы не хотим забрать её у вас навсегда. Мы хотим дать ей место, где она сможет расти спокойно, учиться и быть в безопасности. Это монастырская программа попечительства, всё официально.

Слово “монастырь” прозвучало тяжело и правильно, как удар колокола, иногда звуки церкви доносились до их дома и Кире нравился этот звук

Мать посмотрела на мужчину. Будто именно он должен был подтвердить.

-Там ей будет лучше? - мама не верила в Бога, но слово “Монастырь” все же внушало доверие.

Он не спешил отвечать. В этой паузе не было желания мучить или тянуть время, а лишь уверенность. 

- Там она сможет стать тем, кем должна стать.

Кира не поняла этих слов, но почувствовала, что они важные. И в этот момент мужчина перевёл взгляд в сторону двери.

Их глаза встретились.

Кира не отшатнулась. Она просто смотрела на него, а он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни удивления, ни неловкости. Он смотрел так, будто уже давно ждал этой встречи. Будто знал, что она стоит за дверью, и хотел, чтобы она увидела его.

В его глазах она не увидела жалости., а только что-то твёрдое и спокойное, от чего ей вдруг стало легко. Будто он взял на себя часть того груза, который она носила в себе все свои пять лет. Хотя какой груз может быть в пять то лет?

-Вы ведь понимаете, - сказала мать, и голос её стал мягче, - я люблю её больше всего. Я не отдаю её. Я делаю для неё лучшее.

- Именно так, - ответил мужчина, и в его голосе было столько согласия, что мать поверила.

Кира смотрела на него сквозь щель и не чувствовала страха. От него, наверное, представила Кира,  пахло дорогой, снегом и чем-то очень чистым. И если он говорил, что будет лучше, значит, так и будет.

Через неделю Кира уехала в монастырь.

Мама не пошла провожать. Она стояла в дверях, кутаясь в старый халат, и смотрела, как чужая машина увозит её дочь. В руке она сжимала маленькую фотографию, с загнутым уголком - ту самую, где она смеялась светло и открыто, в той жизни, где ещё не было ни тесной комнаты, ни тяжёлых ночей, ни бесконечных гостей.

Кира оглянулась только раз. Увидела мать в дверном проёме - высокую, светловолосую, красивую даже в этом старом халате. Увидела, как та поднимает руку, будто хочет помахать, но не машет. Просто держит её на весу, сжимая какую-то фотографию, Кира не удержалась, подбежала к маме и крепко-крепко ее обняла , а затем зачем-то забрала фотографию из маминых слабых рук, Мама повела ее к машине, посадила на заднее сидение, провела ладонью по лицу девочки, а потом быстро захлопнула дверь. 

Машина свернула за угол, и мать исчезла.