Исповедь Дрожащей Злости

---

Огонек ярко вспыхнул, накалился, стал почти багровым, подрожал, затем погас, сделав сырую тьму совсем непроглядной. Было холодно. Особенно это ощущалось по ерзанью и хриплому, сбитому дыханию, вырывавшимся в виде пара, невидимого в темноте, но почти осязаемого. В темноте было не видно, что именно ерзало и дышало, но это «что-то» явно было живым, живым и испуганным.

Страх не просто ощущался — он «вонял», перебивая застоявшийся и въевшийся в стены запах рыбы и древесины. Он пах потом, кровью и солоноватой жидкостью, скорее всего слезами.

Огонек, подмигивая яростным светом, явно этим наслаждался, мерцание его ускорилось, но вскоре он погас насовсем, добавив мраку вкус жженого табака и горького дыма.

«Что-то» зашевелилось сильнее, будто чувствуя опасность за исчезновением этого единственного источника света, будто понимая, что за этим последует. Раздалось приглушенное, но кричащее безнадежностью мычание и звук ткани, шуршащей по дощатому полу, от чего тот застонал жалобным скрипом, протестуя, так как в эту ткань явно было одето что-то большое и грузное. Мычание прекратилось, и «оно» остановилось, словно прислушиваясь.

А прислушиваться было к чему. Чуть поодаль, примерно там, где находился огонек, началось движение, похожее на расслабление стула, с которого кто-то медленно встал. Встал и стоит, наблюдая за «чем-то», лежащим на полу, пользуясь тем, что его не видно.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком падающих сквозь прогнившую крышу капель дождя, прошедшего не так давно. Одна капля… две… три… Этот звук закономерного самоубийства напоминал щелканье метронома, с убийственным хладнокровием отсчитывающего мгновения до чего-то ужасного, того, что лежащая на полу и бесформенная в темноте масса ожидала с обреченностью приговоренного к смертной казни.

А капли все били и били, метроном и не думал останавливаться, ему не помешал даже внезапно раздавшийся кашель, сухой и нервный, оборвавшийся так же резко, как и начался.

— Знаешь, а я ведь никогда не курил. Ни-ко-гда. — Голос, вставший со стула, был тихим и хриплым, в нем чувствовалась усталость, он был абсолютно спокоен.

Стон одной доски превратился в симфонию множества: половицы, словно клавиши расстроенного пианино, зашевелились — тело (а это было именно тело) повернулось в сторону звука.

Шаг — и тело снова замерло, громко и беспомощно сглотнув, булькая явно пересохшим горлом. Еще шаг — и новый звук, новый щелчок, за которым последовала яркая, ослепительная вспышка света, выхватившая из мрака огромный силуэт, принадлежавший связанному по рукам и ногам мужчине, который лежал на полу, скорчившись в позе эмбриона и крепко зажмурившись от внезапно хлынувшего в глаза света.

Мужчина был без верхней одежды и без обуви, лишь в испачканном собственной кровью свитере с надписью «Самый лучший муж» и серых джинсах, из-за налипшей на них грязи и глины ставших почти черными, цвета почвы, по которой их волокли. Огромное рыхлое пузо вывалилось из-под свитера и лежало на полу дрожащей студенистой массой, напоминавшей холодец. На лицо было страшно смотреть: под глазами, спелыми сливами, созрели гематомы; нос, решивший понюхать левое ухо, был почти полностью свернут в его сторону; лоб и щеки были иссечены многочисленными ссадинами, на многих из них кровь уже успела запектись, и из некоторых она все еще текла, тонкой струйкой скатываясь вниз по грязному скотчу, которым был перемотан рот.

Челюсти активно сжимались и разжимались, безуспешно пытаясь разгрызть кусок плотной синей ткани, служившей кляпом. Зубы, как ни странно, были абсолютно целыми, лишь перемазанными кровью, сочащейся из разбитой верхней губы.

Свет мигнул, и мужчина решился открыть глаза. Из-за оплывших синяками бровей широко их открыть не получилось, но он все же смог различить лицо человека, стоявшего над ним. В легком полупоклоне, склонив голову и с интересом художника, созерцающего свой новый эскиз, он пристально глядел на жертву. Их взгляды встретились, и тут случилось неожиданное: жертва разозлилась. Зубы заходили ходуном, исступленно перемалывая намокшую тряпку; глаза, превозмогая боль, раскрылись полностью, от чего капилляры в них лопнули, и белки налились кровью. Где-то в глубине гортани родился глухой, клокочущий звук, больше не походивший на прежнее жалобное мычание, — нет, — он задыхался от злости. Тело затряслось с удвоенной силой, живот затрясся в аплодисментах полу, а голова со свалявшейся и спутанной шерстью, которая раньше была волосами, задергалась взад-вперед, как маятник.

Лицо же «художника» искривилось легкой, язвительной улыбкой — его узнали, и он наслаждался.

— Надо же, ты меня узнал! Почему-то мне казалось, что ты не способен запомнить хоть что-то больше, чем на десять секунд. А прошло двенадцать лет. Молодец!

Улыбка исчезла, но в глазах еще задорно плясали веселые огоньки:

— Ох, знал бы ты, как мне тяжело было тебя тащить. Ты и раньше худым не был, но сейчас ты совсем как хряк стал. Не стыдно?

Но покрасневшая от злости голова не могла ему ответить, а лишь свирепо сверлила его глазами, превратившимися в две огромные, кроваво-красные немигающие лампочки с черной точкой зрачка посередине. Вена на шее набухла и пульсировала давлением, настолько сильным, что казалось, будто серое вещество в мозгу вот-вот закипит, а из ушей пойдет пар. Однако вскоре мужчина расслабился, красные пятна на избитом лице начали потихоньку бледнеть. Он опустил голову на мокрый от его пота и слез пол и перевел взгляд на дверь, своей неясной в полумраке тенью дарившей робкую надежду на освобождение.

Нависающий над ним «собеседник» инстинктивно проследил за его взглядом, повернув голову, и тут же вроде бы смирившееся с участью огромное тело пленника пришло в движение, попытавшись всей своей массой подкатиться под ноги и сбить мучителя вниз.

И у него почти получилось, но, в отличие от жертвы, его похититель не был стеснен в движениях, и он, лишь слегка пошатнувшись, успел отойти назад, задев макушкой одинокий фонарь, свисающий с потолка на длинном оголенном проводе, похожем на уставший нерв. Кружок тусклого света заметался по помещению, вытаскивая из тени остовы старых рыбацких лодок, сваленных кое-как друг на друга, заплесневевших и полусгнивших.

Пленник, не оставляя попыток выбраться из этого влажного ада, начал было кувырками перекатываться к спасительному выходу, но далеко укатиться ему не удалось. На секунду открыв слезящиеся, кровоточащие ссадинами глаза, он успел заметить лишь тупой железный носок сапога, летящий ему в лицо.

Глухой удар, вскрик, заглушенный тряпкой, — и все. Голова дернулась назад, увлекая за собой туловище, и узник перевернулся на спину, потеряв сознание.

Очнулся он от резкого и очень болезненного удара по щеке, опухшей и посиневшей от предыдущего. На его лице созрела свежая слива.

Брови и веки опухли еще сильнее, красными, воспаленными шторами почти закрывая обзор, поэтому открыть глаза полностью было теперь невозможно. Лицо горело и ныло, вторя телу, сменившему положение. Теперь мужчина сидел на стуле, привязанный к нему толстой, жесткой и, судя по всему, очень прочной веревкой, обхватившей и сжавшей его необъятное брюхо, утопившись в него, как обвязка в колбасу.

— Вижу, что не стыдно. Жаль… — Похититель сидел прямо напротив, недалеко, но и не в упор, явно учитывая прошлый опыт. — Хотя хорошо, что вспомнил. Здесь прохладно, как ты, должно быть, заметил.

— Он сидел выпрямившись, чуть склонив голову набок, руки же сложил на коленях, и даже сквозь узкие, болезненные щелочки доступного обзора избитый пленник заметил отражение света лампы на блестящем лезвии топора, лежавшем в одной из них.

Ему стало страшно, но сил бороться не оставалось. Все тело вопило о боли, кожа, покрытая мурашками от ледяного холода, решила проявить солидарность к лицу и начинала синеть. Тряпка во рту исчезла, ее заменило что-то круглое и твердое, напоминающее теннисный мячик, безжалостно засунутый ему в глотку, содрав кожу с нёба. Он молчал. Оставалось только слушать.

— И это правильное решение, мой толстокожий друг! — словно прочитав его мысли, удовлетворенно заметил «художник». — Тебе, наверное, интересно, почему ты здесь? Может, ты и сам знаешь? — Похититель поднял левую бровь, затем резким движением подался вперед, наклонившись, согнув руки в локтях и положив их на колени. Топор подмигнул жертве и отвернулся, глядя хозяину в живот.

Некоторое время мучитель смотрел на мужчину, почти не моргая, затем снова откинулся на спинку стула и продолжил, насмешливо глядя на пленника серыми, замерзшими глазами. Сомнения в них не было:

— Знаешь, конечно. Все ты знаешь. Но тебе плевать. Ведь это было давно, и для тебя это было лишь забавой. Да?

— Отвечай! — Топор развернулся, угрожающе глядя отточенным острием прямо в заплывший глаз пленника. Тот задрожал, голова неловко затряслась, голые пятки застучали по обледеневшим доскам, откуда-то из глубины горла раздался хрип, но быстро смолк, будто споткнувшись об шарик, непреодолимым барьером заполнивший рот.

Наконец, собравшись, голова мужчины неуверенно качнулась влево-вправо, как пьяный маятник, тут же замерев в ужасе. Пленник явно не знал, что ответить, и любой ответ рисковал быть последним.

Человек напротив иронично усмехнулся, явно ожидая этого, топор задрожал в предвкушении, словно принюхиваясь.

— Нет? Думаю, ты лжешь. — Похититель встал, подняв топор обухом над головой жертвы, и та зажмурилась, мысленно прощаясь. Слезы серебристыми ручейками потекли по грязным, опухшим щекам, проделывая в них чистые русла. Скотч мгновенно намок, слезы перетекли через него и начали капать с мясистого подбородка, крупными, мутными каплями падая на «самого лучшего мужа».

Увидев это, похититель брезгливо поморщился. Однако топор он сначала убрал, а затем и вовсе положил его на старый верстак, стоявший рядом, почти у стены.

Вернувшись, он отодвинул стул и снова молча нависал над пленником, продолжающим беззвучно рыдать. Выражение его лица поменялось: из саркастично-насмешливого оно превратилось в ничего не выражающую, глухую к мольбам, хладнокровную маску убийцы.

Затем он продолжил таким же лишенным эмоций голосом, тихим, с виду спокойным и сдержанным, но безразличным, таким же безразличным, как его топор:

— Лжешь, потому что тогда, когда я лежал на грязной земле, когда я глотал кровь, льющуюся из разбитого тобой носа, ты стоял и довольно хохотал, тебе было весело. Весело, как и твоим дружкам, стоявшим рядом с тобой, злорадно смеющимся, приговаривающим «давай еще, Игорь!», «бей, пока не сдохнет!» — Слова, бурлящие воспоминаниями, текли непрерывным потоком. Он смотрел не на жертву, а поверх нее, словно прокручивая в голове сцену двенадцатилетней давности. Голос же оставался спокойным, лишь ледяной пар, выходящий изо рта, гневно кипел в воздухе полупрозрачной дымкой.

Он замолчал, все так же задумчиво глядя куда-то вдаль, в стену этого заброшенного рыбацкого сарая. Пленник же уже не рыдал, лишь всхлипывал сломанным носом, опустив голову на второй подбородок и беззвучно дрожа.

Молчание нарушил вой ветра, неистово задувшего из многочисленных щелей и дыр.

Его пронизывающий до костей промозглым дыханием крик вывел из оцепенения мучителя. Тот моргнул и снова обратился к узнику, точнее, к его лысеющей макушке, бывшей, наверное, единственным нетронутым местью участком тела жертвы:

— Возможно, ты не оказался бы здесь… — он обвел взглядом помещение, — …если бы, подобно твоим шакалам, боящимся тебя не меньше моего тогда, повзрослел, одумался. Ведь у тебя были хорошие, уважаемые родители, любовь, забота — все. Но вот тебе уже за тридцать, а ты все так же унижаешь и бьешь слабых, только теперь это не забитый одиночка… — он ткнул пальцем себе в грудь, — …а супруга и мать твоего сына. Замечательная женщина…

Покалеченный и замерзший, до этого молчавший, даже будто находившийся в бессознании, бедолага с усилием поднял голову и полуоткрыл один глаз, внимательно наблюдая за кадыком запрокинувшего голову на спинку стула говорившего. Тот же, глядя на хлипкий, черный от гнили потолок, не заметил этого и продолжал рассуждать:

— Я не знаю ее лично, но я вижу суть. А суть заключается в том… — он наклонил голову и посмотрел пленнику в единственный открытый глаз, — …что когда я вижу вас вместе, я вижу наспех замазанный синяк на ее глазу, ссадины на ее руках, и взгляд ее прямо как у тебя сейчас — униженный и сломанный. Только в отличие от тебя она этого не заслуживает. И твой маленький сын не заслуживает смотреть, как отец с довольным гоготом избивает мать…

Послышался хруст. Могло показаться, что это челюсть не выдержала издевательств и решила сбежать от хозяина, но нет, это был треск сломанного ею шарика. Медленно, но верно, терпя вгрызающиеся в плоть пластиковые осколки, рот закрывался, ноздри свернутого носа широко раскрывались и закрывались, как паруса, а зрачок неподвижно застыл на лице «художника».

Тот заметил это, и рот его искривился в усмешке:

— Злишься опять? Аа… За живое задел? — Он рассмеялся, и смех, хоть и был звонким и заливистым, ничего хорошего узнику не предвещал.

Тот это понял и решился на последнюю попытку. Превозмогая невыносимую боль и захлебываясь теплой, свежей кровью, он стиснул зубы и, оттолкнувшись ногами, резко рванулся вперед головой вместе со стулом. Если бы получилось, он сбил бы мучителя на пол и придавил его своим огромным, тучным телом.

Но на сей раз тот был готов. Он резко дернулся в сторону и успел ударить жертву сапогом в живот, от чего та резко согнулась и с оглушительным грохотом завалилась на бок.

Оказавшись на полу, он закашлялся, давясь лезущими в горло острыми кусочками шарика, раздирающими гортань. Он попытался выплюнуть их, но скотч, примотанный ко рту в несколько слоев, выдержал, лишь кровь тонкими струйками протекала из-под него, найдя выход. Оставшись привязанным к стулу, который, несмотря на ветхость, выдержал удар, заложник выглядел теперь вдвойне жалко и беспомощно.

Похититель же, понаблюдав за ним немного, глубоко вдохнул и взял со стола топор, ехидно сверкнувший лезвием, словно говоря жертве: «Ну вот, наконец-то я дождался!».

Обойдя Игоря, он встал над ним со стороны спины и наклонился к уху, ласково, почти шепотом, добивая его затухающий от боли и страданий разум:

— Не сдаешься? Молодец, но все напрасно. Приговор тебе уже вынесен, и зачитал ты его себе сам. А я… — он снова глубоко вдохнул, взяв двумя руками топор и неторопливо занося его над головой жертвы, — …я всего лишь исполнитель.

Дятел, увлеченно долбивший клювом кору сосны, вдруг отвлекся и беспокойным взглядом посмотрел вниз, на маленький домик у старого причала. Его отвлек глухой, но громкий удар, донесшийся оттуда. Повертев головой и убедившись в отсутствии новых звуков, он успокоился и продолжил заниматься своими птичьими делами.

---

В дверь осторожно постучали. Сидевший за столом мужчина отвлекся от письма и вскинул брови, но затем медленно опустил взгляд и продолжил читать. Пышные, аккуратно причесанные черные усы напряженно шевелились вслед за губами, стиснутыми почти добела. Указательный и большой пальцы обеих рук нервно теребили края бумаги, словно пытаясь высечь из нее искру.

После небольшой паузы зазвучали приглушенные голоса, и стук возобновился, став более настойчивым. Мужчина тяжело выдохнул и, аккуратно свернув лист пополам, открыл ящик письменного стола и положил письмо внутрь.

Потом, неторопливо протерев лицо ладонями снизу вверх, отчего усы немедленно встопорщились, негромко ответил:

— Заходите.

Ответа не последовало, но голоса за дверью смолкли, прислушиваясь. И он повторил, уже громче:

— Ну заходите же!

Дверь открылась, впустив в кабинет двух человек и легкий, эфемерный запах валерьянки. Мужчина, сидящий за столом, удивился: если Артема он ожидал здесь увидеть, ведь тот был его заместителем, то Маша, диспетчер из дежурной части, была у него гостем крайне редким.

— Э-э, здравствуйте… Андрей Соломонович, это Мария, она у нас диспетчером работает, у нее тут… э-э, проблема, но она наотрез отказывается объяснять, что случилось, говорит, только вы ей поможете, вот… — Артем был слегка растерян, даже смущен, отчего его обычно резкая, четкая речь сбилась, став неуверенной, словно сама затея привести Марию казалась ему неудачной.

— Конечно, Маш, заходите, присаживайтесь. — Андрей Соломонович тепло улыбнулся Маше, жестом предлагая занять кресло напротив себя. Затем он снова посмотрел на своего зама, устало, но шутливо добавив: — И да, Артем, я помню всех, кто у нас работает. Не мегаполис, поди. Свободен!

Артем, кивнув, поспешил ретироваться, дверь мягко закрылась, и начальник участка полиции номер двадцать четыре обратился к посетительнице:

— Здравствуй, Маш. Что случилось, и почему именно ко мне?

Она не спешила с ответом, лишь часто-часто моргала распухшими от слез глазами и так же часто дышала, периодически смачивая языком пересохшие губы. Запах валерьянки усилился, но, как заметил хозяин кабинета, эффекта от нее было немного: девушка явно была встревожена и напугана.

Молчание затянулось. Только слезы капали на рукав тонкой курточки, уже изрядно намокший.

— Маш, что такое? Опять бьет?

И она впервые посмотрела прямо на него. Этот вопрос задал ее врасплох, но, подумав, она замотала головой и с усилием выдавила из себя, быстро протерев мокрым рукавом глаза:

— Н-нет, он… он пропал… — После этих слов она глубоко втянула ноздрями воздух, заставляя себя успокоиться, и продолжила медленно и очень тихо: — Пропал двое суток назад, на телефон не отвечает, у друзей и родственников его нет…

И Мария замолчала, вновь опустив глаза. Грудь все так же тяжело и часто вздымалась и опускалась, но слезы прекратились.

— Успокойся, Маш, найдется он. А почему в розыск не подали? Город маленький, давно уже бы нашли, ну или сам объявился бы, нагулявшись. — Андрей Соломонович внимательно смотрел на нее, смутно подозревая, что это не все.

— П-потому что вот… — И трясущейся рукой достав из кармана куртки небольшой клочок бумаги, она протянула его Андрею. Тот, коротко и чуть недоуменно взглянув на Машу, взял его и развернул.

Текст был коротким, написанным от руки гелевой ручкой, в местах расплывшейся от крупных мокрых пятен. Но буквы все еще были различимы, и Андрей Соломонович зачитал послание вслух:

«Мария, твой муж у меня. Передай это письмо своему начальнику, Пискареву Андрею Соломоновичу, и только ему. Скажи ему, что сосны красивы, рыба массивна, а лодка должна быть в тепле».

Он задумался, перечитывая снова и снова, но уже про себя. Почерк, неровный, скошенный вправо, с истерично подпрыгивающими буквами, казался ему знакомым. Как и фраза в конце.

Маша, успокоившись, с интересом смотрела на него. Наконец она не выдержала и спросила:

— Андрей Соломонович, а что это за загадка с соснами? Это место? Где оно? Кто это писал? Вы его знаете?

Тот ответил не сразу. Усы вновь зашевелились, брови нахмурились так, что могли поспорить с ресницами, а пальцы вновь нервно зачесали несчастный, грязный и промокший клочок бумаги.

Он посмотрел в сторону, вспоминая, и почти сразу же плавным, но очень быстрым движением повернулся и вновь уставился в текст. Брови вернулись обратно, пальцы остановились, и когда он обратился к Маше, голос его показался ей будто… ошарашенным?

— Не уверен, но возможно, я понял, про что речь. Отвечая на твой вопрос, Маш, да, это место.

— А кто это? И зачем ему мой муж? Врагов у него достаточно, и крови он много кому попил, но чтоб похищать? А вдруг он убил его?

За долгое время работы в полиции Андрей Соломонович вместе с профессиональной деформацией приобрел ценный навык — он стал рентгеном, просвечивающим чувства и эмоции других людей и умеющим определять истину, просто глядя в глаза. И вот сейчас он ясно и отчетливо видел, что за слезами и паникой у этой миниатюрной, обаятельной и скромной девушки скрыто стыдливо спрятанное в уголках долго не спавших глаз иное чувство, которое, наверное, и сама Маша боялась признавать.

Имя ему было надежда. Надежда, что живым ее муж не вернется. Маша не была прямой подчиненной Андрея, и встречался он с ней редко, но от Артема он наслышал про ее мужа, неработающего, любившего выпить и любившего бить. Знал, что она в одиночку тянет и его, и их маленького сына, и при виде ее подумал, что насилие зашло слишком далеко.

Поэтому за это гаденькое чувство он ее не винил. Лишь снова ободряюще улыбнулся и ответил:

— Маш, все будет хорошо. Мы найдем его. Писать заявление и объявлять в розыск пока не будем, я попробую разобраться сам. А ты постарайся взять себя в руки и успокоиться. Возьми отгул, отдохни и жди вестей. Все будет хорошо, — повторил он еще раз.

И Мария, коротко кивнув, встала с кресла и, уже подходя к выходу, обернулась, словно желая что-то добавить, но передумала, и дверь за ней тихонько закрылась.

Андрей Соломонович же остался сидеть неподвижно, лишь изредка моргая. Выражение теплого сочувствия застыло на его лице.

«Сосны красивы, рыба массивна, а лодка должна быть в тепле». Он вспомнил это место, как и то, что кроме него о нем знал только один человек.

Андрей Соломонович вышел из оцепенения, открыл ящик стола, в котором продолжало белеть сухим, официозным прямоугольником письмо, достал его и положил во внутренний карман куртки, сложив в два раза. Затем снял телефонную трубку с аппарата, медленно набрал номер и, дождавшись ответа, деловым, ничего не выражающим голосом сказал:

— Артем, мне надо отойти. На сколько — не знаю, на пару часов, может, а может и на весь день. Участок на тебе.

— Понял… Андрей Соломонович, что-то случилось? — Любопытство Артема так явно читалось в его голосе, что казалось, будто его желающий все разнюхать нос вот-вот выскочит из трубки и уткнется начальнику в ухо.

— Нет, все нормально.

— Хорошо, понял.

Андрей положил трубку и какое-то время просто сидел, сложив ладони корабликом и прижав их к глазам. Совсем как Маша недавно, только слез у него не было. В глазах был лишь страх.

---

Дверь принадлежавшего когда-то Андрею рыбацкого домика, в котором он хранил лодки и снасти, была приоткрыта. Осторожно открыв ее, он прислушался. Было темно, лишь в центре помещения угадывались очертания чего-то большого, чего-то живого, молчаливого, но дрожащего.

Зайдя внутрь, Андрей Соломонович поблагодарил судьбу за привычку носить с собой фонарик и достал его. Луч белого света заметался по полу, но тут же сфокусировался на источнике звука, и открывшееся перед ним зрелище даже у видавшего виды опытного полицейского вызвало ощущение ужаса пополам с брезгливостью.

На старом, чудом устоявшем от тяжелой ноши стуле сидел, привязанный к спинке, человек. Голова его напоминала боксерскую грушу для целого улья пчел, тренировавшихся, пожалуй, слишком усердно. Лицо, сплошь покрытое ссадинами, бугрилось от вздувшихся синяков, глаза полностью заплыли, превратившись в два лиловых персика, а нос, свернутый в сторону, жалобно сопел сквозь искривленную перегородку.

Ноги пленника были заботливо прикрыты старой брезентовой тканью, служившей раньше чехлом для лодок. Из-под нее кокетливо выглядывали огромные раздутые от холода темно-фиолетовые ступни, на пальцах мертвенной черной тенью цвела гангрена.

Но пленник хотел жить.

Запрокинув голову назад, он жадно хватал разбухшим, в порезах языком капли воды, стекающие из подвязанной к потолку горлышком вниз бутылки, в крышке которой была проделана издевательски маленькая дырочка, выдавливавшая по капле в пару секунд прямо в обсохший, измученный жаждой и болью израненный рот .На свет фонарика и державшего его Андрея пленник не обратил внимания, так он был поглощен тем единственным, что позволяло ему отвлечься от своего медленно умирающего тела и протянуть еще часок-другой.

Пощупав светом фонарика стены и потолок домика, в котором он не был больше двадцати лет, Андрей нашел и выключатель, и лампочку, которая явно была недавно заменена. Осторожный щелчок - и свет, яркий и холодный, как в операционной, залил "пациента" ровным мерцанием.

— Игорь, живой? - Андрей все видел и сам, но нужно было привлечь внимание бедолаги.

Тот вздрогнул и поднял голову, вода же продолжала капать, постукивая по макушке. Глаза оплыли настолько, что видеть, кто перед ним, он не мог, но голос был другой, это был голос, обещающий спасение. Однако на радость сил уже не осталось. Игорь лишь едва мотнул головой, подтверждая очевидное, даже попытался что-то промычать в ответ, но не смог и потерял сознание. Голова опустилась на грудь, туда, где вместо надписи "самый лучший муж", вырезанной из футболки, скотчем к коже был приклеен отсыревший тетрадный лист, так похожий на заплаканный Марией клочок бумаги. Под еле слышное хриплое сопение сломанного носа Игоря Андрей Соломонович наклонился поближе и узнал тот же почерк, что на записке с указанием места. Посередине листа огромными, аккуратно выведенными буквами было лишь одно слово:

"ДОМ".

И приписка внизу, помельче:

"P.S: Возможно, ты успел, и самый лучший Игорь, хе-хе, еще жив. Но если нет, лично я жалеть не стану. В общем, жду. Приходи один."

" Но зачем так-то? К чему эта жестокость?" - мысленно спросил записку Андрей, но та не ответила, клетчатым пластырем продолжая висеть на грязной, в кровоподтеках, груди.

Потом он спохватился, достал из кармана вельветовых штанов мобильник, и быстро набрав номер, стал ждать ответа. Не прошло и трех гудков, как трубку сняли, и Андрей услышал скучающий голос диспетчера.

— Скорая, слушаю вас..

— Нужна бригада,срочно. Лодочная станция,домик у причала номер семнадцать. Внутри молодой человек, лет около тридцати еле живой, видны признаки насильственных действий.

— А вы.. - Но Андрей уже сбросил звонок. Он знал, что скорая приедет, знал, что у него есть алиби, остальное его не очень волновало.

Но действовать надо было быстро. Взяв двумя пальцами за край листа, он плавно и аккуратно потянул его на себя, бережно,насколько мог, отлепляя скотч с кожи Игоря. Сняв послание с настрадавшейся груди пленника, он сложил его и засунул во внутренний карман куртки, ставший временным хранилищем неприятных известий.

Затем он посмотрел на верстак. Там, голодным обухом глядя в потолок, торчал из столешницы вогнанный в нее до половины лезвия топор, служивший, видимо, чтобы напугать жертву. Крови на нем не было.

Зайдя в домик, Андрей Соломонович, опытный полицейский, пусть уже и начальник, а не оперативник, забыл сделать то, что сделал бы любой обыватель, зайдя в незнакомое помещение- оглядеться. И сейчас, стоя около избитого и покалеченного Игоря, он запоздало обшаривал фонариком углы и лодки, нет ли там кого, не нападет ли сзади тот, с кем много лет назад он готовил снасти, проверял мотор и чистил пойманную рыбу. Но никого, кроме Андрея и Игоря, чье освобождение было совсем рядом, не было. Только капли дождевой воды упорно бомбардировали пол под тревожную песнь свернутого носа.

Оставив включенным свет лампочки, Андрей Соломонович вышел из домика. Машина осталась у участка, сюда же он добрался на автобусе. Стараясь не сходить на землю с настила, и напомнив себе, что надо сменить обувь, Андрей вышел на дорогу и направился на остановку. Где-то недалеко вовсю надрывалась сирена.

В подъезде старого многоквартирного дома пахло сыростью и канализацией. Краска на стенах осталась такой же, как и во время последнего пребывания Андрея, разве что из желтой превратилась в грязно-бурую и шелушилась, крупными лоскутами опав на бетон перекрытий и лестниц. Странно, но спустя столько лет Андрей Соломонович все еще помнил номер кодового замка, который так и не поменяли на домофон, поэтому в подъезд он попал без проблем. Поднявшись на четвертый этаж и подойдя к нужной двери, Андрей прислонил к ней ухо и прислушался. Ни звука.

Решившись, он уже занес кулак, чтоб постучать, но передумал и просто нажал ладонью сверху на ручку замка, слегка подталкивая вперед. Как он и ожидал, она поддалась.

Внутри было темно и тихо. В нос сразу же ударил мягкий, но беспощадный больничный запах лекарств и медицинского спирта. Включив свет, Андрей Соломонович увидел все тот же тетрадный лист, приклеенный к стене прихожей, так, что его невозможно было не заметить. Надпись на листе была лаконичной: "Кухня".

Повинуясь указанию, Андрей прошел через коридор мимо закрытой двери спальни и повернул направо.

— Остановись.

Молодой человек сидел боком к окну, облокотив левую руку на подоконник и внимательно смотрел на тлеющий кончик сигареты, будто застрявшей у него между пальцев, пульсирующих мелкой дрожью. Сделав последнюю, глубокую затяжку, он бросил ее в банку из-под кофе, служившую пепельницей, и повернулся к Андрею.

И тот молча смотрел в собственное, более молодое отражение. Тот же волевой, чуть выдвинутый вперед подбородок, те же искрящиеся голубым светом глаза и брови, тяжелые и густые, тот же прямой и острый нос.. Только не было ни бороды, ни шикарных усов, лишь щетина колола взгляд черными волосками после недавнего бритья.

Улыбка, язвительно искривившая тонкие губы была не его, однако он узнал ее. Спустя двадцать с лишним лет на него, чуть вскинув брови,смотрела его первая жена.

— Я полагаю, копию письма из больницы ты получил? - В глазах не было злости, там не было обиды, там было лишь опустошение и глубокое, бездонное горе.

Андрей медленно кивнул и попытался что-то сказать, но его собеседник поднес палец к губам, призывая к тишине, и тот осекся.

— Говорить не нужно. Кивать можно. - Юноша вновь повернулся к окну, наблюдая за плывущими по стеклу каплями дождя. —Как Игорь? Живой? Слегка скосив глаза, он заметил кивок Андрея и приподнял уголок рта. — Выжил, значит. Хотелось бы, чтобы урок он усвоил, но думаю, через какое-то время все забудется, он расслабится, а Маша опять будет прятать синяки и ушибы..Если, конечно, не уйдет от него. Но иногда - он грустно, по-философски усмехнулся - иногда мне тяжело понять людей. Она ведь не ушла от него, даже футболку эту ему подарила.. Значит, нашла в нем что-то, что заставляет терпеть ее все остальное..

А дождь все лил и лил, упорно барабаня по окнам.

Андрей не выдержал и проговорил, голосом, полным участия и неподдельной заботы:

—Саш, я..

—Ого, и имя помнишь! – картинно раскрыв глаза и вскинув брови, воскликнул его сын. Он развернулся к Андрею, сложив руки на коленях и подавшись вперед, и продолжил свой монолог, опустошение в голосе сменилось еле скрываемой ненавистью и болью: — Тебе все равно ведь, ты ушел от нас тогда, бросив без средств к существованию, когда мне было десять а мама осталась без работы, бросил нас!!

Последние слова прозвучали криком, отозвавшись от стен и ударив Андрея в лицо, лишенное эмоций, опустившее, спрятавшее глаза в потертый линолеум кухни.

Саша замолчал, тяжело дыша, губы нервно и беззвучно шевелились, затем он совладал с собой и продолжил, уже спокойнее, но говорил быстро, словно боясь, что Андрей его снова перебьет:

— Ты ушел и забыл. А мама - нет. Много ночей я слышал ее слезы, заглушенные подушкой, много раз я видел, как она пригорошнями глотает успокоительные.. В конце конце концов она нашла другого, -он с интересом посмотрел на отца, ожидая увидеть отклик на его лице, но Андрей Соломонович остался внешне безучастным, лишь изредка шевеля усами -но тот оказался таким же "лучшим мужем", как и наш крошка - Игорь. Только бил он и мать и меня.. Саша вновь развернулся к окну, словно стекло стало проектором, отражающим прошлое. Голос вновь стал задумчивым, философским,темп его замедлился:

— Потом, как она заболела, ушел и он.. Мне было восемнадцать, я собирался поступать в универ, но пришлось срочно искать работу и заботиться о ней..Восемь лет я был рядом с ней, восемь лет кормил ее, ухаживал за ней и колол ей уколы, забыв про себя, ведь лишь она была со мной рядом, когда ты ушел, она не бросила меня..

Андрей снова хотел что-то сказать, но Саша нетерпеливо вскинул руку: —дай мне закончить.

Андрей кивнул, но поднял глаза и пристально наблюдал за знакомой формы предметом, который был спрятан под правой рукой его сына

— И вот три дня назад ее страдания прекратились. На похоронах был только я. Ты получил письмо сразу же после констатации смерти, ты знал - но снова предпочел спрятаться, скрыться..

Саша замолчал, глядя вниз, рука же сжимала холодный, тусклый металл небольшого пистолета, готовясь решиться. Готовился и Андрей, незаметно приблизившись к сыну на полшага, нащупывая пальцами в кармане фонарик, требовалось лишь выждать время.

— Теперь же я остался абсолютно один.. У меня нет друзей, у меня нет другой родни, ты последний.. Но теперь ты, а не я, будешь растерянно смотреть, как тебя покидают!

Рука с пистолетом резко взметнулась к подбородку, но взмокший от волнения палец соскользнул с предохранителя и это дало Андрею драгоценные доли секунды. Мгновенно вытащив из кармана фонарик, он вскинул его и включил на полную мощность, направив прямо Саше в глаза, отчего тот зажмурился, затем рывком подпрыгнул к нему и выбил пистолет из руки. Тот с грохотом упал, и тут же ногой Андрей отшвырнул его назад.

Саша же бессильно упал на колени, головой уткнувшись в пол, спина беззвучно затряслась, и Андрей впервые заметил насколько его сын худой.

Андрей опустился рядом, положив лоб ему на затылок а рукой обняв за плечи, и лишь тихо приговаривал: —извини, извини, извини...

КОНЕЦ.

-