Истинная для Дракона: Право первой ночи

Зеркало врало. Оно показывало невесту в ослепительном платье цвета слоновой кости, усыпанном жемчугом и кружевами, с золотыми волосами, уложенными в сложную башню из локонов и украшенными крошечными бриллиантами, похожими на слезы. Оно показывало лицо с правильными чертами, большие голубые глаза, губы, подкрашенные в тон скромному румянцу на щеках. Оно показывало королеву.


Я же видела другое. Видела Мару, запертую в эту хрустальную тюрьму из парчи и корсета. Видела отражение своих рук, белеющих от того, как сильно я сжимала пальцы, чтобы они не дрожали. Чувствовала, как тяжелый, невероятно дорогой сапфир на моей шее, подарок жениха, давит на грудь, словно пытаясь расплющить сердце.

– Не сутулься, Маргарет. Плечи назад. Подбородок выше. Ты идешь не на плаху, а к алтарю. Хотя, по сути, разница невелика.

Голос отца прозвучал у меня за спиной, холодный и ровный, как сталь клинка. Я вздрогнула, невольно выпрямившись ещё больше, отчего корсет впился в ребра. Он вошел в мои покои без стука, как всегда. Его отражение в зеркале было таким же неумолимым, как и в жизни: седая щетинка, острый взгляд, рот, сложенный в тонкую черту неодобрения.

– Прости, отец, – прошептала я, автоматически. Эти слова были моим щитом и моим белым флагом на протяжении всех двадцати пяти лет.

– Сегодня тебе не за что извиняться. Сегодня ты выполняешь свой долг перед семьей. Благодаря этому браку наши долги будут списаны, а наш дом снова обретет влияние при дворе. Ты станешь королевой, дитя мое. Это величайшая честь.

«Честь». Он произнес это слово так, будто выплевывал косточку. Для него это была сделка. Самая удачная в его жизни. Дочь – разменная монета, которую, наконец, приняли к оплате по самому высокому курсу.

Воспоминание нахлынуло, резкое и болезненное, как удар той самой линейки мадам Гизель, моей гувернантки. Мне было двенадцать, и я путалась в порядке использования дюжины вилок за званым обедом.

– Глупая, неуклюжая девочка! – шипела она, и дерево со свистом рассекало воздух, прилипая к моим костяшкам.
– Ты думаешь, твоя милая рожица и золотые кудри спасут тебя? Мир жесток! Ты должна быть безупречной! Ты должна быть полезной! Иначе тебя сожрут!

Я верила ей тогда. Верю и сейчас. Просто теперь я знаю, кем именно я буду «съедена». Его Величеством Королем Филом I. Дракон высшего сорта…

Гул за дверью нарастал, превращаясь в торжественный звук органа. Пора. Отец протянул мне руку, и я оперлась на нее, чувствуя, как дрожат мои пальцы в перчатках. Он этого не заметил или сделал вид.

Длинный, бесконечный коридор вел к огромным двустворчатым дверям в тронный зал, а оттуда, в собор. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте моего существа. Стражи в синих с золотом ливреях замерли по стойке «смирно», их лица были непроницаемы. Я шла мимо них, как агнец на заклание, и они были лишь частью ритуала.

Двери распахнулись. И звук врезался в меня, как физическая волна. Музыка, гул сотен голосов, поворачивающихся голов, взглядов. Столько взглядов. Любопытных, оценивающих, насмешливых, жалостливых. Мои ноги двинулись вперед сами, отрепетированным шагом, по длинной-длинной алой дорожке, что вела к ступеням алтаря.

По бокам пылали сотни свечей, их дым щекотал ноздри и застилал глаза легкой пеленой. Я смотрела прямо перед собой, на огромное витражное окно с изображением дракона, склонившего голову перед первым королем. Символично…

Я почти не дышала. Корсет и паника сжимали легкие в тиски. Я повторяла про себя слова клятвы, боясь сбиться. Отец отпустил мою руку у первых ступеней. Теперь я была одна. Совершенно одна перед ним.

Я подняла глаза.
Он стоял, ожидая. Высокий, невероятно статный в мундире из темно-синего бархата, отороченного черным соболем. Его волосы, темно-каштановые, были гладко зачесаны, лицо – словно высечено из мрамора холодным, безжалостным резцом: высокие скулы, прямой нос, тонкие губы.

И глаза. Боги, его глаза. Цвета зимнего моря, того, что у дальних северных берегов – ледяные, пронзительные, лишенные всякой теплоты. Они скользнули по мне сверху вниз, быстрая, профессиональная оценка товара. Ни искры интереса. Ни тени волнения. Лишь холодное подтверждение: да, соответствует описанию.

Моя рука, непослушная, задрожала сильнее. Он протянул свою, облаченную в перчатку из самой тонкой кожи. Я вложила в нее свои пальцы. Прикосновение было ледяным, даже через ткань. Казалось, холод от него просочился в мою кровь и побежал по венам, сковывая изнутри.

Архиепископ заговорил, его голос гулко разносился под сводами. Я слышала лишь обрывки. «…соединяетесь… перед лицом Богов и людей… долг и верность…»
Потом наступила моя очередь. Воздух пересох в горле.

– Я, Маргарет Элинор Вэй… – мой голос прозвучал тонко, как паутинка, и тут же задрожал. Я видела, как брови короля чуть заметно поползли вверх.
– Обещаю… быть верной… и п-послушной… – В зале кто-то сдержанно кашлянул. Мне показалось, это был смех. Жар стыда залил щеки. – …любить и б-беречь… в горести и в радости… доколе д-дыхаю…

Наступила тишина. Вся моя жалкая, запинающаяся клятва повисла в воздухе, вызывая всеобщее смущение. Фил медленно, с непередаваемым выражением превосходства и легкой скуки, отвел глаза к архиепископу, будто говоря: «Ну, долго ли еще это будет длиться?» Затем он вздохнул, так тихо, что услышала только я, и произнес свою речь.

Его голос был идеален. Низкий, бархатистый, безупречно несущийся под своды собора. Ни единой запинки, ни тени эмоции. Это был указ. Закон. Приговор.

– Я, Фил I, Король Альбарийский, принимаю тебя в жены. Обещаю защиту и покровительство. Буду твоим владыкой и господином. Отныне и навеки.

Слова «владыка и господин» прозвучали особенно весомо. Это не были слова любви. Но… Любовь ведь не бывает с первого взгляда, да?

Затем из бархатной шкатулки он извлек кольцо. Фамильный перстень. Массивный золотой обод с огромным, мрачным сапфиром темно-синего, почти черного цвета. Камень Холода, как я позже узнаю. Он взял мою руку, и его пальцы сжали ее с такой силой, что стало больно.

Холод металла коснулся кожи, и кольцо, слишком большое, тяжелое, чужое, соскользнуло на мой безымянный палец. Оно тут же потянуло мою руку вниз, будто надевая на меня первые невидимые цепи.

– Объявляю вас мужем и женой перед лицом Богов! – возвестил архиепископ. – Что Боги соединили…

Фил повернулся ко мне. В его глазах не было ничего, что полагалось бы видеть в этот момент. Ни нежности, ни волнения, ни даже простого любопытства. Он наклонился. Я замерла, почувствовав запах дорогого парфюма, морозного апельсина и снежного кедра.

Его губы коснулись моих. Сухие, холодные, бесстрастные. Поцелуй-печать. Поцелуй-штамп. Он длился ровно столько, сколько требовал этикет. Ни секундой дольше.

Отпрянув, он тут же отпустил мою руку, как будто прикосновение ко мне могло осквернить. И в этот миг, прежде чем он повернулся к ликующей толпе, я поймала в его взгляде последнюю, самую страшную эмоцию. Не презрение даже. Пустоту. Бескрайнюю, всепоглощающую пустоту, в которую, казалось, можно провалиться и исчезнуть навсегда.
Орган грянул торжественный марш. Фил взял мою руку снова, положил ее на свое предплечье, и мы пошли обратно по проходу, теперь уже как единое целое. Я шла, улыбаясь сквозь навернувшиеся слезы, глотая ком в горле, чувствуя, как холод от сапфира на шее и кольца на пальце медленно расползается по всему телу.
«Поздравляю, Мара. Ты только что продала душу. Постарайся в этой сделке выжить».

Дорогие читатели! 💖
Представляю вам свою новую историю, в которую я вложила много сил, драмы и страсти.
Я буду публиковать новые главы регулярно. Очень надеюсь, что эта история затронет ваши сердца.
Поддержка бесценна! Каждый лайк ❤️, комментарий (3-м самым активным - подарю книжку)) 💬 и добавление в библиотеку 📚 дают мне силы творить дальше и знают, что я на правильном пути.

Пиршественный зал замка «Драконья Скала» подавлял своим масштабом. Длинные столы, уставленные словно для армии, терялись в полумраке под сводами, расписанными фресками о победах предков. Гирлянды из живых цветов, (зима… Наверное, специально выращивали) и дубовых листьев – символ мощи королевского рода – свешивались между канделябрами с сотнями восковых свечей.

Их жирный, сладковатый запах смешивался с ароматами жареного мяса, пряного вина и тяжелых парфюмов. От этого кружилась голова, и без того готовая сорваться с тонкой нити самообладания.

Меня усадили на возвышении, рядом с троном, на специально приготовленное кресло поменьше. Оно было жестким, с прямой спинкой, не позволяющей расслабиться ни на миг. Как и всё здесь.

Фил восседал слева, откинувшись на резную спинку своего трона из черного дерева. Он говорил мало, в основном с ближайшими советниками – суровыми мужчинами в мундирах, усыпанных орденами. Их перешептывания напоминали шипение змей. Время от времени он поднимал массивный золотой кубок, делал глоток, и зал взрывался криками «За здоровье Его Величества!».
 

Я автоматически подносила к губам свой, украшенный эмалью бокал. Вино было терпким, дорогим, но на вкус как болотная вода. Я лишь смачивала губы, боясь, что от глотка меня окончательно вывернет.

– Ваша милость, осмелюсь поздравить, – раздался рядом хрипловатый, но учтивый голос. К нашему столу склонился седовласый лорд с умными, усталыми глазами, в одеждах скромнее, чем у остальных.
– Брак – великое дело для государства. Вселяет надежду на стабильность.

Фил медленно повернул к нему голову. Улыбка, появившаяся на его лице, была холодной и натянутой, как проволока.

– Благодарю, граф Вернон. Надеюсь, ваши внуки доживут до тех времен, когда стабильность не будет нуждаться в подобных… гарантиях.

Его взгляд скользнул по мне, быстрый и безразличный. Граф Вернон последовал за ним, и в его глазах я прочитала глубокую, старую печаль. Он поклонился и отступил, растворившись в толпе.

Я пыталась есть, но руки не слушались. Нож и вилка выскальзывали из пальцев. Я боялась уронить что-нибудь, пролить вино, совершить ошибку, которая заставит всех смотреть на меня. Я чувствовала себя чучелом, выставленным на всеобщее обозрение. Красивой, дорогой куклой, которой любуются, но не считают живой.

– Не сутулься.
Слова прозвучали тихо, но так резко, что я вздрогнула, едва не уронив вилку. Фил не смотрел на меня. Он отламывал кусок хлеба, его движения были точными и быстрыми.

– Спину держи прямо. Ты будущая королева, а не перепуганная служанка на смотринах.

Жар стыда залил мои щеки. Я выпрямилась, ощущая, как корсет впивается в тело с новой силой. Из-под стола его рука легла на мою – не для ласки, а как владельческий жест, тяжелый и холодный. Он сжал мои пальцы, заставляя их неподвижно лежать на бархате моих колен.

– И убери это жалкое выражение с лица, – продолжил он тем же ровным, бесстрастным тоном.
– Твое место – здесь. Принимай это как данность. Улыбайся, когда смотрят. Смотри прямо перед собой. Не опускай глаз. Но и не пялься. Твое выражение должно быть… невозмутимым.

Он отпустил мою руку, будто закончив настройку механизма, и снова обратился к советнику. Я сидела, закованная в его указания, как в новый, невидимый корсет. Улыбайся. Смотри. Не смотри. Будь невозмутима, улыбайся…
Противоречивые приказы кружились в голове, усиливая панику. Как дышать, если каждое движение будет подчиняться этим правилам?

Разговор за соседним столом стал доноситься четче, прорвавшись сквозь общий гул.

– …говорили, утром видели гонцов с восточной заставы. Печати Аларика.
– Тише, дурак! Не здесь…
– Да что тут такого? Все равно Его Светлость не удосужился почтиться брата своим присутствием. Интересно, что важнее…

Имя «Аларик» прозвучало как удар колокола. Я знала, что у короля есть брат. Эта информация была где-то в самом низу длинного списка фактов, которые я пыталась зазубрить перед свадьбой и позабыла в угаре страха. Принц Аларик. Командующий восточной армией. Его не было на свадьбе?

В этот момент к нашему столу подошел тот самый краснощекий лорд, что говорил слишком громко. Он был явно изрядно пьян, его поклон был размашистым и нетвердым.

– Ваше Величество! Позвольте поднять кубок за ваш союз! – Он выпрямился, его голос заглушил часть болтовни вокруг.
– За здоровье короля и новой королевы! Пусть ваш род будет крепким и многочисленным! И, хоть и с опозданием… выражаю сожаление, что принц Аларик не смог оторваться от рубежей, чтобы разделить радость брата!

Воздух в нашей части зала словно вымерз. Музыка не остановилась, но вокруг нашего стола повисла ледяная, звенящая тишина. Все взгляды прилипли к королю.

Фил медленно-медленно поставил свой золотой кубок на стол. Звон металла о дерево прозвучал невероятно громко. Улыбка, игравшая на его губах, не исчезла. Она стала другой. Острой, опасной, обнажающей чуть больше зубов, чем следовало. Это была улыбка хищника, учуявшего кровь.

– Мой брат, – начал Фил, и его бархатный голос приобрел металлический отзвук, – знает свой долг на границе. Как и я знаю свой здесь. Его отсутствие не повод для сожалений, лорд Гроув. А доказательство того, что империя в надежных руках. 

Он поднял кубок, его глаза, холодные как айсберги, пригвоздили лорда к месту.
– Так выпьем же за наших защитников!.

Тост был произнесен с такой ледяной ясностью, что даже пьяный лорд Гроув побледнел и, бормоча извинения, поспешно отступил. Придворные подхватили тост, но в их голосах слышалась не радость, а страх. Страх и любопытство. Многие взгляды теперь украдкой скользили по мне. Я была частью этого спектакля власти и угрозы.

Внутри меня все сжалось. Я смотрела на профиль мужа, на напряженную линию его челюсти. Глубокая, старая, тщательно скрываемая ненависть к собственному брату. И я, по несчастной случайности, оказалась пешкой в этой игре. Браком он что-то доказывал. Укреплял положение. Возможно, торопился сделать наследника прежде, чем…

Мысль, которая мелькала в соборе, вернулась, оформилась в ужасающую ясность. Наследник. Внезапно это слово перестало быть абстрактным «долгом». Оно стало единственной возможной стратегией выживания. Если я рожу ему сына, исполнив свою часть договора, возможно, его интерес ко мне угаснет.

Он будет занят воспитанием наследника, делами империи, своей вечной холодной войной. А меня… меня оставят в покое. В какой-нибудь дальней части замка, с титулом, но без внимания. Это будет одиноко. Но это будет жизнь. Не такая, как у нормальных людей, но своя.

Я украдкой взглянула на него. Он отрезал кусок мяса, его движения были точными и безжалостными. Мой муж. Мой король. 

– Ты не ешь, – произнес он, не глядя на меня.
– Я… не голодна, Ваше Величество.
– Ты будешь есть. Тебе понадобятся силы, – его тон был ровным, но в словах сквозила такая неприкрытая, физиологическая прямолинейность, что меня бросило в жар, а затем резко пробрал холод. – Вечер будет долгим. Ночь тоже. 

Он повернулся ко мне, и в его глазах я впервые за весь вечер увидела не просто пустоту или холод. Я увидела намерение. Нетерпеливое, властное, лишенное всякой нежности. Взгляд хозяина, который собирается воспользоваться своей новой собственностью. 

В этот момент я поняла, что брачная ночь – это не просто страшный ритуал. Это будет акт утверждения власти. И та простыня, которую вывесят на утро на всеобщее обозрение, будет доказательством невинности.

Я опустила глаза на тарелку, где стыло изысканное жаркое, и поняла, что не смогу проглотить ни куска. В горле стоял ком страха, тяжелый, как тот сапфир на моей шее. Оставалось только ждать, когда король устанет от этой комедии и решит перейти к сути.

Единственной мыслью, мерцающей в темноте моего ужаса, была слабая, жалкая надежда: «Сделай наследника. И тогда, может быть, он оставит тебя в покое». Даже мне самой эта мысль была противна…

Музыка сменилась. Теперь это был не торжественный марш, а бесконечная, вьющаяся река менуэтов. Зал тронной превратился в бальный. Паркет, отполированный до зеркального блеска, отражал мелькание шелков, бархата и поблескивающих золотом эполет. Воздух дрожал от смеха, шепота, звона бокалов. И был невыносимо густ от запахов: воска, духов, пота.

Я стояла у высокой колонны, обвитой искусственным плющом и серебряными лентами, пытаясь стать её частью, раствориться в мраморе. Моё свадебное платье сменили на другое – чуть менее громоздкое, но не менее стесняющее движение, из тяжелого синего бархата, цвета дома моего мужа. Цвета верности и холодных глубин. Корсет все так же не давал дышать полной грудью, но теперь это ощущение стало почти родным.

Никто не приглашал меня танцевать. Я была невидимой вехой, мимо которой кружился этот пестрый водоворот. Взгляды, которые на меня бросали, были красноречивее любых слов. Женщины, блистающие в кружевах и самоцветах, смотрели с быстрой, хищной оценкой, а потом отводили глаза, покашливая в веера.

В их взглядах читалось: «Бедняжка. Долго ли продержится?» Мужчины, особенно военные, бросали взгляды украдкой, быстрые и жесткие. Ни капли интереса к женщине. Лишь холодный расчет: «Какое влияние это даст королю? Какую слабость?»

Я пыталась поймать чей-нибудь взгляд, чтобы хоть кивнуть, подарить робкую улыбку. Но стоило моим глазам встретиться с кем-либо, человек тотчас делал вид, что рассматривает фреску на потолке или срочно что-то говорит соседу. Я была, словно, прокаженной. 

Одиночество, которое я чувствовала в толпе, было таким острым, таким физическим, что хотелось кричать. Оно было хуже, чем одиночество в моей комнате в отцовском доме. Там я была одна с четырьмя стенами. Здесь я была одна посреди вселенной, которая жила, дышала, сплетничала, игнорируя меня.

Мысленно я убежала от них. Убежала далеко, в единственное место, где память не причиняла боли. Не в усадьбу, нет. Туда, где пахло сеном и яблоками.

Солнечный зайчик плясал на стене конюшни. Старый пони Белла, серая в гречку, мирно жевала овес, а я, семилетняя, стояла на цыпочках, протягивая ей на  ладони морковку. Ее теплые, бархатистые губы щекотали кожу. Она фыркнула, и ее дыхание, теплое и травянистое, обдало мое лицо. Я рассмеялась, прижавшись лбом к ее мохнатой шее. Никаких корсетов. Никаких правил.
Глаза на мгновение наполнились влагой. Я резко моргнула, глотая предательский комок, вставший в горле. 

– Ваше Величество, – тихий, мелодичный голос прозвучал рядом, заставив меня вздрогнуть. Ко мне подошла молодая девушка, почти девочка, в платье нежно-розового цвета, с добрыми, как у лесной серны, карими глазами. Она присела в почтительном реверансе.
– Позвольте поправить Ваш шлейф. Он… немного запутался о плющ.

Ее голос был спасением. Глотком чистого воздуха в угарном зале. Я кивнула, не в силах вымолвить слова, боясь, что они сорвутся рыданием. Девушка ловко и аккуратно высвободила край бархата из искусственной зелени, ее движения были быстрыми и профессиональными.

– Благодарю вас, – прошептала я наконец.
– О, это пустяки, Ваше Величество. Я – Лилия, фрейлина герцогини Вернон. Мы все… – она оглянулась, понизив голос почти до неслышного, – мы все восхищаемся Вашим мужеством.

Мужеством. Это слово прозвучало так нелепо по отношению к моему внутреннему трепету, что я едва не фыркнула. Но в ее глазах не было лести. 

– Это очень любезно с вашей стороны, Лилия, – сказала я, и имя на языке стало маленькой победой, крошечной связью с другим живым существом.
– Замок поначалу кажется огромным и холодным, – продолжала она, делая вид, что снова поправляет складки на моем платье, давая нам предлог для разговора. – Но в южном крыле есть садик, у стен. Там цветут белые розы даже зимой, без солнечного света. 

Она предлагала мне убежище. Намеком, шепотом. Я хотела схватить ее руки, сказать тысячу благодарностей. Но в этот момент я увидела, как к нам целенаправленно движется сухая, длинноносая фигура в черном – лорд-канцлер, правая рука Короля. Его лицо было бесстрастной маской.

Лилия последовала за моим взглядом. Ее глаза округлились от мгновенного, животного страха. Она отшатнулась от меня, как от огня, сделав еще один быстрый реверанс.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Мне нужно… меня ждут, – ее голос сорвался. И, уже отходя, она успела прошептать так, что я едва разобрала:
– Осторожнее… будьте осторожнее…

Она растворилась в толпе, словно ее и не было. А лорд-канцлер, пройдя мимо, лишь склонил голову в вежливом, но ледяном поклоне, его взгляд скользнул по мне, как сквозь пустое пространство. Предупреждение было доставлено. Общение прекращено.

И тогда я увидела его. Фил стоял на небольшом возвышении у трона, окруженный кольцом придворных. Он держал в руке не кубок, а бокал из темного хрусталя.

Он что-то говорил, и мужчины вокруг смеялись подобострастным, громким смехом. Взгляд медленно скользил по залу, и на мгновение остановился на мне. «Я тебя вижу. Помни, кто ты». И затем этот взгляд пополз дальше.

Он поднял руку. И музыка, как по волшебству, смолкла. Разговоры затихли, превратившись в настороженное шипение. Все лица повернулись к нему.

Фил не спешил. Он сделал глоток из бокала, его движения были театрально медлительными. Потом улыбнулся. 

– Друзья! Дорогие гости! – его голос, слегка хрипловатый от вина, легко заполнил всю тишину. – Мы ели, пили, танцевали. Мы почтили традицию. Но любое торжество имеет свою… кульминацию.

Он сошел с возвышения, его шаги были твердыми, несмотря на выпитое. Толпа расступилась перед ним, как море перед кораблем. Он шел прямо. 

Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, как пойманная птица. Ноги стали ватными. Я инстинктивно отступила на шаг, прижавшись спиной к холодной колонне. Бежать было некуда.

Он остановился в двух шагах, его фигура заслонила от меня весь свет, весь этот ужасающий мир. Он смотрел сверху вниз, и в зимних глазах горел странный, нездоровый огонь предвкушения.

– Довольно церемоний! – провозгласил он, обводя взглядом зал, но обращаясь ко всем.
– Король отвел дань этикету. Теперь пришло время исполнить главный супружеский долг! Дайте же дорогу! – он протянул ко мне руку, не для того, чтобы поддержать, а чтобы взять.
– Проводим новобрачных в опочивальню!

Грохот, который поднялся, оглушил меня. Это был не просто шум. Это был рёв. Одобрительные крики, похабные шутки, аплодисменты, топот ног. Зал взорвался похабным весельем. Ко мне устремились десятки рук, смеющиеся, раскрасневшиеся лица. Меня окружили, отделили от колонны, начали мягко, но неумолимо подталкивать к высоким дубовым дверям в дальнем конце зала, которые вели в личные покои.

– Молодец, Фил! Не теряй времени!
– Да покажи ей, кто в доме хозяин!
– Завтра простыню на всеобщее обозрение!

Эти крики резали слух, как нож. Мир плыл, расплывался в слезах позора и ужаса. Я видела лишь его фигуру впереди, идущую уверенной походкой, его спину в синем бархате. И его руку, которая жестом, полным властного небрежения, бросила через плечо лорду-канцлеру: 

– Камден! Проследи, чтобы на рассвете всё было вывешено, как положено. 

Фил со мной не вошел в комнату. Я осталась одна, а дверь заперли, словно боясь, что сбегу.