Истинная для инопланетного правителя

Сознание возвращалось рывками. Сначала слух, потом осязание, и только затем зрение.

Гул. Низкий, вибрирующий, проникающий в грудь. Я чувствовала его кожей, каждой клеткой тела. Мышцы были ватными, веки налились свинцом, но я заставила их открыться.

Надо мной нависал купол. Прозрачный, слюдяной, исчерченный золотыми жилами, которые пульсировали в такт моему сердцу. Я лежала на чем-то упругом и теплом, напоминающем желе, но это желе дышало вместе со мной. Паника пришла не сразу. Сначала было оцепенение, неверие.

Последнее, что я помнила: свою кровать, лунный свет в окне и странный звон в ушах, похожий на зов. А потом вспышка, поглотившая комнату.

Я дернулась, пытаясь сесть, и едва не сломала пальцы о невидимую преграду. Купол не был открыт. Я была запечатана, как экспонат в музее, как насекомое в янтаре.

– Тш-ш-ш.

Голос раздался прямо в голове. Мужской, глубокий, с вибрацией, от которой низ живота странно потянуло. Я замерла, потому что это было невозможно. Я не слышала ушами, я чувствовала это кожей, позвоночником, кончиками пальцев.

Купол поплыл вверх, исчезая в пазах потолка, и теплый, густой воздух комнаты окатил меня с головы до ног. Я судорожно вздохнула, хватая ртом этот густой, пряный воздух, и тут же пожалела об этом. Он пах им.

Я не знала, кто он, но запах уже впечатывался в память. Пряный, дымный, с нотой чего-то сладковатого, от чего внутри все сжималось в тугой, болезненно-сладкий узел.

Комната, в которой я оказалась, была огромна. Потолок терялся в вышине, стены переливались перламутром, а свет исходил отовсюду: от мебели, от пола, от висящих в воздухе светящихся шаров. Я сидела на постаменте, на том самом дышащем ложе, абсолютно голая.

Руки взметнулись к груди, закрывая то, что уже поздно было закрывать, потому что ОН стоял в трех шагах и смотрел. Смотрел так, будто видел меня насквозь. Не только кожу и мышцы, но и самую суть, душу, сплетение нервов.

Он был высок. Не просто выше меня, выше любого мужчины, которого я встречала. Широкоплечий, узкобедрый, с кожей отливающей бледным золотом, будто в нее подмешали свет тех самых шаров. Черты лица острые, хищные, но при этом пугающе красивые. Острые скулы, прямая линия носа, губы четко очерченные, но не тонкие, а такие, от которых у нормальной женщины подкашиваются колени.

Но самое страшное глаза. Вертикальные зрачки, как у кошки, но не кошачьи. Разумные, тяжелые, голодные. Радужка переливалась расплавленным золотом.

На нем не было одежды в привычном понимании. Только перевязи из тонкого металла на груди и бедрах, подчеркивающие каждую линию тела. И я видела ВСЕ. Видела, как его грудная клетка вздымается чаще, чем должна. Видела, как металл на бедрах начинает заметно давить на плоть, которая набухает, твердеет, стремится освободиться.

Мой рот открылся для крика, но он сделал шаг. Всего один.

И крик умер, не родившись.

Потому что когда он шагнул ко мне, воздух между нами словно заискрил. Я физически ощутила жар, исходящий от его тела. Сухой, обжигающий, проникающий под кожу. Он коснулся меня этим жаром раньше, чем пальцами.

– Не кричи, – снова тот же голос прямо в голове, но теперь губы шевельнулись, подтверждая, что это он говорит, говорит вслух, просто я слышу иначе. – Я не причиню тебе вреда.

Язык был незнаком, но каждое слово отзывалось пониманием. Что-то в моей голове (крошечный имплант, как я узнаю позже) переводило его речь раньше, чем мозг успевал осознать звуки.

– Кто ты? – мой голос сорвался в хрип. – Где я? Почему я...

Я замолчала, потому что его взгляд опустился ниже. Он смотрел на мою грудь, прижатую руками, на живот, на темный треугольник внизу, на бедра, которые я поджала под себя, пытаясь спрятаться. И от этого взгляда соски набухли, стали твердыми, чувствительными до боли. Я ненавидела свое тело за эту реакцию, но оно жило своей жизнью.

– Ты на планете Трех Светил, – ответил он, делая еще шаг. Теперь между нами был только метр. Метр горячего, вибрирующего воздуха. – Ты моя Истинная. Я призвал тебя.

– Призвал? – я истерично хохотнула. – Как собаку? Как вещь?

Он склонил голову набок, и в этом жесте было что-то хищное, изучающее.

– Как ту, что создана для меня. Ту, что дополнит меня. Ты чувствуешь это, даже если не хочешь признавать.

Он протянул руку.

Я должна была отшатнуться, закричать, вцепиться ногтями в эту золотистую кожу. Но пальцы сами собой дернулись ему навстречу. Предательство тела было абсолютным. Я смотрела на свою ладонь, поднимающуюся к его руке, и не могла остановить это.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье.

И мир взорвался.

Жар хлынул в меня через эту точку касания, растекаясь по венам расплавленным металлом. Я дернулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко, не больно, но неумолимо. Вторая его рука легла мне на висок. Прохладные подушечки пальцев на пульсирующей жилке.

– Позволь, – выдохнул он одними губами.

Я не понимала, что он имеет в виду. А потом поняла.

Его разум толкнулся в мой.

Это было не чтение мыслей. Это было вторжение, но не грубое, а проникающее, обволакивающее. Я чувствовала его присутствие в своей голове, как чувствуют чужое тело в постели. Непривычно, тесно, но странно волнующе. Он скользил по моим воспоминаниям, как пальцами по коже. Легко, дразняще, останавливаясь на самых ярких, самых интимных моментах.

Я вспыхнула, когда он задержался на том единственном мужчине, что у меня был, на неуклюжем сексе в студенческом общежитии, на моем смущении и разочаровании. Он не осудил, скорее погладил это воспоминание, стирая горечь, заменяя ее чем-то новым.

А потом он показал мне себя.

Это было невыносимо. Я почувствовала его одиночество. Годы, десятилетия, века пустоты, ожидания той, что откликнется на зов. Я почувствовала его силу, тяжесть власти, груз ответственности. И под всем этим голод. Дикий, животный голод по мне.

И мое тело откликнулось.

Стыд жег щеки, но между ног стало влажно. Соски затвердели настолько, что каждое движение воздуха причиняло почти боль. Дыхание сбилось, участилось, груди вздымались, и я видела, как его взгляд снова падает на них, как зрачки расширяются, поглощая золото радужки.

Его рука на моем виске скользнула ниже, пальцы зарылись в волосы на затылке, притягивая меня ближе. Мои руки уперлись ему в грудь: горячую, гладкую, с твердыми мышцами под тонкой кожей.

– Отпусти, – прошептала я, но это прозвучало не как приказ. Это прозвучало как мольба. Я сама не знала, о чем молю: чтобы отпустил или чтобы продолжал.

Он наклонился. Медленно, давая мне время отшатнуться. Его губы замерли в миллиметре от моих. Обжигающе горячее дыхание коснулось моих губ, и я облизала их непроизвольно, и его взгляд проследил за движением языка.

– Ты дрожишь, – его голос вибрировал в моей груди, в животе, в клиторе, который пульсировал в такт каждому слову.