Истинная. Охота началась

Ночь сползала по небоскрёбам, как чернильное пятно, растекаясь по стеклу и бетону, пропитывая воздух густым, почти осязаемым мраком. В переулках гудели вентиляционные трубы, выдыхая горячий, промасленный воздух, а неон мигал тошнотворно-жёлтым, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Где-то под землёй что-то скреблось, царапало, будто сам город был живым существом — огромным, дышащим, с сердцем, бьющимся под асфальтом.

Слишком тёплая весна, слишком полная Луна... Такие ночи всегда несут с собой кровь.

Она была одна.

Девочка лет восьми, в пижаме с выцветшими звёздами, босиком, с растрёпанными волосами цвета тёмного мёда, стояла посреди ночного двора, зажатого между панельными домами, будто выброшенная из сна. Её бледные пальцы вцепились в подол, а босые ступни чуть подрагивали от холода, но она не чувствовала ни страха, ни растерянности — только странную, тянущую пустоту внутри. Она не помнила, как очутилась здесь.

Вместо воспоминаний – лишь обрывки, словно кадры испорченной пленки: яркий свет, крик, запах горелого сахара. И еще… чье-то шептание, низкое и хриплое, проникающее прямо в кости. Она прислушалась, надеясь уловить его снова, но в гуле города слышался лишь монотонный вой ветра, запутавшийся в проводах.

Двор был пуст, но не тих. Капли воды, срывающиеся с карнизов, отсчитывали секунды, а в мусорных баках шуршали крысы, словно перебирали чьи-то кости. Вдалеке, из окна третьего этажа, доносилась приглушенная музыка – старый джаз, печальный и надрывный.

Последнее, что осталось в её голове — материнский голос, сквозь сон, и странный холод, который обжёг грудь изнутри, будто кто-то вырвал из неё кусок плоти и заменил его льдом.

А потом — вой.

Пронзительный, вытянутый, щемящий, где-то совсем рядом. Не просто звук — а вибрация, пронизывающая до костей, будто сама тьма завыла от тоски.

Марьяна вздрогнула, обернулась — и замерла.

Из тени выступила звериная фигура. Чёрный, как сама ночь, волк, огромный. Слишком огромный, чтобы быть настоящим. Его шерсть не просто поглощала свет — она казалась жидкой, переливающейся, как масляная плёнка на воде.

Он не шёл — он скользил, как дым, его мощные лапы едва касались земли, оставляя за собой лёгкий след инея, тающего в воздухе. Глаза — цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками, как у всех хищников, — уставились прямо на неё.

И вдруг он остановился.

Его огромная голова слегка опустилась вниз, чтобы быть вровень с девочкой, смотреть на неё не сверху вниз, а на её уровне. Уши, острые и чуткие, прижались к черепу, подёргиваясь при каждом шорохе.

Из полуоткрытой пасти вырывалось горячее, тяжёлое дыхание, и в нём пахло дождём, железом и чем-то древним — как старые книги, зарытые в землю.

Девочка не закричала. Она знала, что должна была испугаться, но… Страха не было. Вместо него — странное, нелогичное чувство, будто встретила того, кого ждала всю свою жизнь. Всю свою коротенькую жизнь.

— Ты… Настоящий? — прошептала она, несмело протянув к нему руку.

Волк не ответил.

Её пальцы дрогнули в воздухе, словно боялись обжечься. Но любопытство пересилило. Первое прикосновение — к кончику носа, холодному и влажному. Волк не дёрнулся, только золотые глаза сузились, будто прищурились от солнца.

— Ты… тёплый, — прошептала Марьяна.

Она провела ладонью по его морде, ощущая под пальцами не грубую шерсть, а что-то шелковистое, почти жидкое, как струящаяся вода. Волк наклонил голову, давая ей дотянуться до уха — остроконечного, подвижного. Девочка коснулась его кончика, и оно дёрнулось, заставив её рассмеяться тихим, счастливым смешком.

— Ты как большая собака… — пробормотала она, но тут же поправилась: — Только лучше.

Её руки скользнули ниже, к шее, где шерсть была гуще, и там она нащупала нечто твёрдое — тонкую цепочку, скрытую в волчьей гриве. На ней висел маленький медальон, холодный и гладкий, с выгравированными знаками, которых она не понимала.

Волк внезапно напрягся, застыл, будто ожидая её реакции.

— Это твоё? — спросила Марьяна, но ответа не последовало.

Она осторожно отпустила медальон, и тогда волк, наконец, пошевелился — лизнул её ладонь широким шершавым языком. Девочка взвизгнула от неожиданности, но не отпрянула. Наоборот, шагнула ближе, обняла его за шею, уткнувшись лицом в густую шерсть.

— Ты не страшный, — прошептала она. — Ты… хороший.

Волк не ответил. Только прижался к ней чуть сильнее, его дыхание, тёплое и тяжёлое, обволакивало её, как одеяло. И в этот момент Марьяна вдруг поняла — она больше не чувствовала той ледяной пустоты внутри.

Будто он забрал её с собой.

Но в следующий миг он рванулся вперёд, закрывая её собой, и тут же из переулка выпрыгнули другие звери.

Грязно-серые, потрёпанные, с шерстью, слипшейся от грязи и старой крови, с оскаленными пастями, из которых капала слюна. Их было трое. Меньше, злее, глаза красные, как раскалённые угли, горящие голодом и безумием.

Они вывалились из темноты переулка, как гнилые зубы из распахнутой пасти. Шерсть клочьями торчала из-под корки грязи, будто их уже наполовину закопали, но они вырвались из могилы. Ребра выпирали из-под кожи, обтянутой так плотно, что казалось — вот-вот лопнет. Слюна тянулась с клыков жирными нитями, падая на землю с тухлым чавканьем.

Но хуже всего были глаза.

Не просто красные — жидкие, будто кто-то влил в глазницы раскалённый свинец, и теперь он пузырился, переливаясь безумием. В них не было ни злобы, ни ярости. Только голод. Бесконечный, ненасытный, как пропасть, которая глотает даже собственное эхо.

Один из них, самый крупный, с вывороченным набок ухом, дёрнулся вперёд, и Марьяна услышала, как его когти скребут по камням. Как ножи по кости.

— Стоять! — рявкнул чёрный волк, голос прозвучал как удар грома.

Увидев чёрного волка, они остановились, зарычали, начали медленно окружать его, шерсть на загривках встала дыбом.

Крупный зверь с шрамом через морду, не обращая внимания на предупреждение, шагнул ближе, рыкнул хрипло:

— Уйди, Эрвин. Она — метка. Это не твоё.

Чёрный волк не двинулся с места, только глухо заворчал, и звук этот был похож на гром, рождающийся где-то глубоко под землёй.

— Моё, — ответил он.

— Глупец, — прошипел зверь со шрамом, — ты не понимаешь! Она принесёт только беду.

— Беду? — голос волка стал ледяным. — Я сам решу, что ей принесёт беду.

— Ты ослушался, — прорычал зверь, оскалив клыки. — За это заплатишь.

Чёрный волк опустил голову, готовясь к броску.

— Попробуй, — выдохнул он, — попробуй только прикоснуться к ней.

И Луна, будто услышав его, вспыхнула ослепительно, залив ночь ледяным сиянием. Её свет, словно нож, рассек тьму, обнажив три сгустка теней — огромных, зловещих, движущихся в такт глухому рычанию. Они смыкали кольцо вокруг чёрного волка, когти впивались в землю, горящие глаза сверкали ненавистью.

Но чёрный волк не дрогнул. Он вскинул голову — и взвыл. Этот вой пронзил ночь, как удар грома, заставив воздух содрогнуться, а стёкла в окнах задрожать тонким, звенящим предсмертным криком.

Тени замерли, шерсть на их спинах встала дыбом. На какой-то миг показалось, что сама тьма отступила перед этим звуком. И только тогда, сдавленно рыча, те трое попятились, обнажая клыки в немой ярости. Но в их глазах уже читалось нечто новое — страх, ненависть и обещание смерти…

Она не помнила, как проснулась в то утро. Лишь обрывки: холодный паркет под босыми ногами, лунный свет, стекающий по рукам, как жидкое серебро, и тихий шепот матери: «Это был сон, просто сон…»

Но с тех пор — каждое полнолуние, — в её крови звучал вой. Далекий, будто из другого мира, но такой ясный, что по спине бежали мурашки. А ещё… Взгляд. Чёрный, как бездна, чужой, жгучий, неотступный.

Даже в толпе, даже среди смеха и ярких огней — он был там, словно тень, прильнувшая к душе. Она выросла и уже волевым осознанным усилием решила, что забыла. Заперла эти воспоминания в самом тёмном уголке памяти, засыпала пеплом и настоящей жизнью.

К чёрту воспоминания!

Но внутри оставалась пустота — зияющая, ненасытная. Ни дружеские объятия, ни влюблённые улыбки не могли её заполнить. Потому что когда-то кто-то коснулся её сердца… И ушёл, оставив за собой лишь холод и тишину.

Но она давила в себе и эти ощущения, пока, наконец, не справилась с этим и вздохнула спокойно. Больше её ничего не тревожило, ни странные ощущения, ни воспоминания.

До сегодняшней ночи.

Марьяна стояла на крыше общежития, ветер трепал волосы, под ногами гудел город. Её сердце колотилось, словно вспоминало что-то важное. На телефоне пришло сообщение. Номер был скрыт, сообщение — короткое:

«Марьяна С., 22:41. Объявлена ОХОТА. Приказ №23. Метка: активна. Объект: ты».

Она вздрогнула и уронила телефон.

А где-то внизу, во дворе, из темноты раздался вой.

Марьяна проснулась с ощущением, будто кто-то только что выключил звук в её голове. В ушах стояла странная тишина, а в груди — пустота, будто кто-то вынул оттуда что-то важное и не вернул.

Она провела ладонью по лицу, смахнула влажные пряди волос со лба и потянулась к телефону. Экран вспыхнул, ослепляя: 08:17, 12 мая, вторник.

— Чёрт… — прошептала она, резко садясь на кровати.

Лекция по истории архитектуры начиналась через тринадцать минут.

Марьяна вскочила, на ходу натягивая джинсы и чёрную водолазку, запихивая в рюкзак конспекты и планшет. В зеркале мелькнуло её отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный пучок.

— Снова не выспалась, — пробормотала она, наспех чистя зубы.

Сны. Опять эти проклятые сны.

Она не помнила деталей, только обрывки: холодный ветер, запах дождя, чей-то голос, низкий и хриплый, будто сквозь зубы. И чувство — будто за ней наблюдают.

Марьяна резко выплюнула пасту и тряхнула головой.

— Хватит.

Она уже давно решила: никаких фантазий, никаких «странных ощущений». Она — взрослая, рациональная, и если у неё и есть проблемы, то исключительно земные: недосып, дедлайны, пустой холодильник, отсутствие денег и постоянного мужчины.

Предыдущие отношения, они же — пока единственные, — закончились по её инициативе, а в другие она не спешила.

Легко сбежав по ступенькам подъездной лестницы, толкнула дверь, выскакивая из дверей подъезда, и остановилась, как вкопанная: напротив, широко расставив ноги, и засунув руки в карманы джинсов, стоял молодой мужчина.

Высокий, в чёрной кожаной куртке, с татуировками, выглядывающими из-под ворота и рукавов. Его волосы, тёмные, с рыжеватым отливом, были собраны в небрежный хвост, а взгляд…

Взгляд был таким, будто он видел её насквозь.

Марьяна замерла, распахнув глаза. Сердце вдруг сделало кульбит и куда-то спряталось.

— Вы что-то хотели? — спросила, неожиданно для самой себя, с вызовом, вздёрнув подбородок.

Это от страха, так-то она вежливая девушка.

Он не ответил, только слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, а когда она моргнула — его уже не было.

Она так и не поняла — было ли это на самом деле, и ей даже неловко стало за себя — чудится всякое. А всё эти проклятые сны.

— Я на ходу что ли сплю? — она помотала головой и несколько раз поморгала.

Двор был пуст.

Марьяна медленно обошла двор, внимательно вглядываясь в каждую тень. За лавочками, за урнами, за стволами деревьев — никого.

"Не может же он просто исчезнуть?"

Она даже заглянула за кусты, хотя сама понимала, насколько это глупо. Взрослый мужчина не станет прятаться, как ребёнок в прятках.

— Ладно, точно сплю, — пробормотала она, сжав кулаки.

Но тогда почему сердце всё ещё колотилось так, будто пыталось вырваться из груди?

Марьяна резко развернулась, будто ожидая увидеть его снова — прямо перед собой, с тем же пронзительным взглядом. Но двор был пуст. Только ветер шевелил листья, да где-то вдалеке лаяла собака.

— Чёрт, — выдохнула она и потёрла виски.

Может, это просто усталость? Или эти странные сны наконец свели её с ума?

Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и тряхнула головой, будто стряхивая наваждение.

— Хватит.

Последний раз оглядевшись, Марьяна направилась к выходу со двора, но на спине всё ещё бегали мурашки.

А где-то за её спиной, в самой густой тени, мелькнуло движение...

Марьяна опоздала в университет, хоть он и в пяти минутах ходьбы от её дома. Поэтому, под недовольный взгляд преподавателя, юркнула на ближайшее свободное место и тихо достала блокнот и ручку.

Лекция прошла в полном тумане, она сегодня была на редкость рассеяна, и никак не могла сконцентрироваться на что-то говорящем преподе, постоянно улетая куда-то мыслями.

Профессор что-то говорил про готические соборы, но слова пролетали мимо, не задерживаясь в голове. Марьяна машинально чертила в блокноте — не эскизы зданий, а странные узоры, похожие на следы когтей.

— Ты сегодня какая-то отстранённая, — прошептал сосед по парте, Денис, толкая её локтем. — День рождения же, должна быть в приподнятом настроении!

— Ага, — буркнула она, не отрываясь от рисунка.

— Мы с ребятами думали собраться в «Граните», отметить. Ты же придёшь, да? Марьяна нахмурилась.

— День рождения у меня, а отмечать будете вы? — усмехнулась, рисуя в блокноте очередную царапину.

— Так мы же всегда, вроде, вместе, — растерялся парень.

— Не знаю… Мне как-то не хочется шума.

— Да ладно! Двадцать один год — не шутка! — Денис засмеялся и осёкся под грозным взглядом профессора. — Ты же теперь совершенногодняя даже по европейским меркам! — горячо шептал, наклонившись к ней поближе.

— И что это меняет? — она улыбнулась такому заявлению.

— Может, это и ничего не меняет, но отметить точно сто́ит!

Прозвенел звонок, оповещающий о перемене, и Марьяна встала из-за парты.

— Марь, ну так что?

— Нет, не хочется. Настроения нет. Отмечайте без меня.

— Ты что, собираешься сидеть дома одна? — брови Дениса возмущённо взлетели наверх.

— Может быть, — она резко захлопнула блокнот. — Мой день рождения, что хочу — то и делаю. Пока.

Он хотел что-то сказать ещё, но Марьяна уже вышла из аудитории, раздражённо захлопнув за собой дверь.

Весь день её преследовало это странное чувство — будто что-то должно случиться. На парах она ловила на себе взгляды однокурсников, но стоило ей обернуться — они тут же отводили глаза. Они что, договорились уже отметить её день рождения? Серьёзно? А её просто поставить об этом в известность?

День прошёл сумбурно, и она еле досидела до последней пары, которая прошла так же, как и остальные — никак. Сегодня в её голове ничего не отложилось.

После последней пары её окружили друзья:

— Марьяна, ну давай, не упрямься! — уговаривала Лера, хватая её за руку. — Мы уже стол забронировали!

— Я не…

— Ты же знаешь, как мы тебя любим! — подхватил Артём, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Она вздохнула.

— Спасибо, ребята, правда. Но я… Я просто хочу побыть одна.

— Ну вот ещё! — Лера надула губы. — Это же не по-дружески! Марьяна сжала зубы.

— Я не хочу. Всё.

Они переглянулись, но отступили.

— Ну… Как знаешь.

Она ушла, не оборачиваясь.

Вечерний город встретил её прохладой и тишиной, улицы были пустынны, и лишь редкие прохожие спешили по своим делам. Марьяна шла без цели, вдыхая воздух, наполненный ароматами асфальта, кофе из ближайшей кофейни и чего-то ещё — чего-то дикого.

Марьяна шла, не разбирая дороги, просто позволяя ногам нести её куда угодно. Вечер опускался на город, окрашивая небо в оттенки фиолетового и багряного. Люди спешили по своим делам, снуя туда-сюда, словно муравьи в муравейнике. Машины сигналили, перебивая друг друга, а из открытых окон доносились обрывки музыки – то бодрая поп-мелодия, то задумчивый джаз. Город жил своей жизнью, не замечая её одиночества.

Она чувствовала, как в животе неприятно скрутило от голода. Запах еды, витавший в воздухе, стал невыносимо соблазнительным. Её взгляд упал на небольшую кофейню, из которой плыли умопомрачительные ароматы свежеиспеченных пирожков, хрустящих круассанов и чего-то ещё, сладкого и пряного, что заставляло слюнки невольно выделяться.

Марьяна, не раздумывая, зашла внутрь. Тепло и уют окутали её, словно мягкое одеяло. За столиками сидели люди, оживленно беседуя и потягивая горячие напитки. За прилавком улыбалась бариста, готовясь к вечернему наплыву посетителей.

Она подошла к витрине, разглядывая аппетитные пирожные и булочки. Выбор был сложным, но в итоге она остановилась на шоколадном круассане и большом латте с карамелью.

– Что-нибудь ещё? – спросила бариста, пробивая заказ.

– Нет, спасибо, – ответила Марьяна, доставая кошелек.

Оплатив покупку, она нашла свободный столик у окна и устроилась поудобнее. Первый же укус круассана заставил её забыть о всех проблемах. Хрустящее тесто, нежный шоколадный крем… Это было восхитительно.

Она медленно потягивала латте, наблюдая за прохожими за окном. В свете фонарей их лица казались размытыми и загадочными. 

– Простите, здесь свободно? – раздался приятный голос молодого мужчины. Марьяна подняла голову и увидела парня, симпатичного, с приятной улыбкой. В руках у него была чашка кофе и аппетитный, румяный беляш.

Она на секунду задумалась, ощущая легкое волнение. Улыбнувшись в ответ, она разрешающее кивнула.

– Простите, здесь свободно? – раздался приятный, чуть хрипловатый голос молодого мужчины. Он звучал как теплый осенний ветер, проникающий сквозь неплотно закрытое окно.

Марьяна подняла голову от раскрытой книги, страницы которой были испещрены пометками и подчеркиваниями. В полумраке небольшой кофейни, залитой мягким светом винтажных ламп, он казался особенно ярким. Парень был симпатичным, даже очень. Светлые волосы слегка растрепались, словно он только что вынырнул из осенней непогоды, а в глазах плясали озорные искорки. На губах играла приятная, располагающая улыбка. В руках он держал чашку, из которой поднимался легкий пар, и аппетитный, румяный беляш, источавший дразнящий аромат свежей выпечки.

Она на секунду задумалась, ощущая легкое, почти забытое волнение. Обычно она предпочитала тишину и одиночество, особенно после тяжелого дня, но что-то в этом парне… что-то заставило ее сердце биться чуть быстрее. Улыбнувшись в ответ, она разрешающе кивнула.

– Конечно, присаживайтесь.

Он благодарно кивнул и аккуратно поставил чашку и беляш на стол.

– Спасибо. Я – Андрей. А вы?

– Марьяна, – тихо ответила она, чувствуя, как щеки слегка порозовели.

– Приятно познакомиться, Марьяна. Заняты чем-то интересным? – Андрей кивнул на книгу.

– Да, готовлюсь к семинару. История искусств, – Марьяна слегка прикрыла книгу рукой. – Немного утомительно, если честно.

– История искусств? Звучит захватывающе! Я всегда восхищался людьми, которые разбираются в прекрасном. Я сам больше по технике, – он откусил кусочек беляша, и его глаза заблестели от удовольствия. – Но, признаюсь, иногда хочется сбежать от цифр и графиков в мир красок и форм.

– Техника? Это интересно. Чем именно занимаетесь?

– Разрабатываю программное обеспечение для автоматизации производства. Звучит скучно, да? – Андрей усмехнулся.

– Вовсе нет. Наоборот, звучит полезно. Все эти роботы и автоматизированные линии… – Марьяна невольно улыбнулась. Наверное, это будущее.

Разговор завязался легко и непринужденно. Они говорили о книгах, о музыке, о путешествиях, о смешных случаях из жизни. Андрей рассказывал о своей работе, о забавных багах в программе, которые приходилось вылавливать ночами. Марьяна делилась своими впечатлениями от посещения музеев и выставок, рассказывала о любимых художниках и скульпторах.

Их смех, тихий и непринужденный, разбавлял полумрак кофейни. Андрей оказался удивительно внимательным слушателем, умеющим задавать вопросы и искренне интересоваться ее мнением. Он не перебивал, не хвастался, а просто был рядом, создавая атмосферу тепла и уюта.

С каждой минутой Марьяна чувствовала, как странное напряжение, сковывавшее ее весь день, постепенно отпускает. Проблемы на работе, мелкие неурядицы, тревожные мысли – все это казалось таким далеким и незначительным. Она вдруг осознала, что уже давно не чувствовала себя настолько расслабленной и свободной.

Впервые за долгое время она просто наслаждалась моментом, общением с интересным человеком и ароматом свежего кофе. И, возможно, с легким ароматом беляша, который так аппетитно доедал Андрей.

Разговор завязался легко и непринужденно. Они говорили о книгах, о музыке, о путешествиях, о смешных случаях из жизни. Андрей рассказывал о своей работе, о забавных багах в программе, которые приходилось вылавливать ночами. Марьяна делилась своими впечатлениями от посещения музеев и выставок, рассказывала о любимых художниках и скульпторах.

Их смех, тихий и непринужденный, разбавлял полумрак кофейни. Андрей оказался удивительно внимательным слушателем, умеющим задавать вопросы и искренне интересоваться ее мнением. Он не перебивал, не хвастался, а просто был рядом, создавая атмосферу тепла и уюта.

С каждой минутой Марьяна чувствовала, как странное напряжение, сковывавшее ее весь день, постепенно отпускает. Проблемы на работе, мелкие неурядицы, тревожные мысли – все это казалось таким далеким и незначительным. Она вдруг осознала, что уже давно не чувствовала себя настолько расслабленной и свободной.

Впервые за долгое время она просто наслаждалась моментом, общением с интересным человеком и ароматом свежего кофе. И, возможно, с легким ароматом беляша, который так аппетитно доедал Андрей.

— Знаешь, — сказала Марьяна, улыбаясь, — мне кажется, пора немного размяться. Может, прогуляемся?

Андрей с радостью согласился.

Легкий вечерний ветерок ласкал лица, а городской проспект, освещенный фонарями, казался особенно уютным. Вокруг сновали люди: спешащие по делам, влюбленные парочки, шумные компании. Автобусы и автомобили мерно проплывали мимо, оставляя за собой шум и тепло двигателей.

— Как же здесь хорошо, — улыбнулась Марьяна, вдыхая свежий воздух.

«Город живёт своим ритмом, — подумала она, — и я наконец‑то в такт с ним».

Их шаги отгоняли от кафе всё дальше, пока гул проезжающих машин не перебил их разговор. Андрей рассказывал о новой функции в своём проекте, а Марьяна делилась воспоминаниями о выставке, где недавно увидела скульптуру из отливок старинных монет.

Тротуар под её ногами был покрыт лёгким слоем осенних листьев, которые щипали её ботинки мелким шипением. За углом показалась уличное кафе, где стояли небольшие пластмассовые круглые столики, где сидели люди парочками и по одиночке.

Внезапно её взгляд упал на один из столиков, за которым сидела счастливая парочка.

— Ой, — воскликнула она, — я ведь оставила там, в кафе, своё маленькое зеркало! Это бабушкино… Память… — она смущённо улыбнулась, словно стесняясь свой слабости.

Она посмотрела на спутника.

— Я сбегаю? Быстренько!

— Конечно, — улыбнулся он и отошёл к стене ближайшего здания, — беги, я подожду.

Марьяна стремительно пошла у, не обращая внимания на шум проезжающих автомобилей и людей, которые проходили мимо. Ей нужно было как можно скорее вернуться в кофейню, чтобы забрать забытый маленький зеркало. Она знала, что это было бесполезное распределение духа ее бабушки, но она чувствовала, что оно имеет значение.

Дверь с лёгким звоном распахнулась перед ней, впуская знакомый аромат кофе и ванили. Она быстро окинула взглядом зал — столик, где они сидели, был уже занят новой парой, но маленькое зеркальце всё ещё лежало рядом с салфетницей, сверкая в мягком свете ламп.

— Простите, это моё! — бросила она, ловко подхватывая драгоценную вещицу.

Она побежала обратно, чувствуя, как зеркальце в её руке отдаёт прохладой металла и памятью. Стук каблуков по брусчатке отбивал короткий, торопливый ритм. Дорога назад показалась короче, и вот уже силуэт Андрея выплыл из вечерних сумерек — он стоял у стены, но не так, как она оставила его.

Марьяна замедлила шаг, подходя ближе.

Он не сразу заметил её. Его взгляд был устремлён куда-то поверх её головы, в густеющую темноту проспекта, будто он пытался различить в нём что-то неуловимое — тень, движение, знакомый контур.

Брови чуть сдвинулись, губы плотно сжались. Потом его глаза опустились, он будто прислушался к чему-то внутри себя, к тихому голосу, который звучал только в его голове. В его позе была лёгкая скованность, напряжение в плечах.

Марьяна подошла совсем близко и остановилась в шаге от него, не решаясь прервать эту странную сосредоточенность.

— Андрей? — тихо позвала она.

Он будто очнулся. Резко мотнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение, и тряхнул тёмными волосами. Взгляд прояснился, нашёл её лицо. И тогда его черты смягчились, а в уголках глаз собрались лучики тёплых морщинок.

— Вот и ты, — произнёс он, и его голос снова звучал ровно и спокойно. Широкая, обезоруживающая улыбка тронула его губы. — Нашла сокровище?

— Да, — ответила, встревоженно всматриваясь в парня. — С тобой всё в порядке?

— Со мной? — он задумался на секунду. — Конечно, а почему ты спрашиваешь?

Не дожидаясь ответа, он уверенно протянул руку и взял её ладонь в свою. Его пальцы были тёплыми и крепкими.

— Пойдём, — сказал Андрей просто, как будто и не было этих странных секунд отстранённости. — Гулять ещё только начинаем.

Ведя за собой девушку, он пару раз оглянулся, словно пытаясь кого-то заметить, но ничего странного не увидел, и облегчённо выдохнув, зашагал уже спокойно и уверенно.

И они шли, вдвоём, держась за руки, по светящемуся фонарями проспекту, рука в руке, оставив позади и кофейню, и мимолётную тень необъяснимой тревоги, растворившуюся в его улыбке.

Лёгкие солнечные лучи, пробиваясь сквозь полупрозрачную занавеску, медленно плыли по стене, пока одна из них не коснулась её лица. Марьяна открыла глаза. Не сразу, не резко — постепенно, как будто выплывая из глубины тёплого, бездонного озера тишины.

Она лежала на спине, глядя в потолок, и осознавала странное, почти забытое чувство. Это была лёгкость. Лёгкость во всём теле, в мыслях, в самой глубине души. Она не сразу сообразила, в чём дело, и тогда мысленно шагнула назад, к пробуждению. Не было привычного ощущения разбитости, будто за ночь ей пришлось тащить на себе неподъёмный груз. Не было тяжёлой головы, налитой свинцом усталости. Не было даже смутного остатка сновидений — ни тревожных, ни радостных, просто не было.

«Пустота?» — мелькнуло у неё в мыслях, и она прислушалась к себе. Но нет, не пустота. Это был покой. Настоящий, глубокий, кристальный покой.

Она медленно повернула голову к окну. Занавеска колыхалась от утреннего дуновения, впуская в комнату не просто свет, а целую симфонию утра. Пылинки, золотые в косых лучах, танцевали в воздухе медленный, вечный вальс. За окном синело высокое, безоблачное небо сентября, и в этой синеве тонули верхушки ещё зелёных клёнов. Город шумел внизу, но этот шум был приглушённым, фоновым, как дыхание большого, живого существа. Не раздражал, а, наоборот, убаюкивал — да, он живёт, а она здесь, в своём уютном гнёздышке, и всё хорошо.

Потянулась, как котёнок, чувствуя, как приятно тянутся мышцы, гибкие и послушные. Она даже улыбнулась этому простому, телесному удовольствию. Встав с кровати, она босыми ногами ступила на прохладный паркет и подошла к окну. Распахнула его настежь.

В лицо ударил свежий, чуть холодноватый воздух, пахнущий опавшими листьями, дальними кострами и обещанием нового дня. Она глубоко вдохнула его, ощущая, как лёгкие наполняются этой чистой прохладой. Солнце уже было довольно высоко, оно заливало светом не только улицу, но и её комнату, ложась золотыми прямоугольниками на пол, делая тёплыми даже тени.

Она стояла так несколько минут, просто дыша и глядя, как просыпается её улица. А потом её взгляд упал на комод, где рядом с книгой и заколкой лежало маленькое зеркальце. Оно поймало солнечный зайчик и бросило на потолок дрожащий блик. Марьяна взяла его в руки. Металлическая оправа была уже не прохладной, а согретой комнатным теплом. Она не открывала его, просто держала в ладони, ощущая его вес, его историю, связь с тем, кого уже нет. Но сегодня это ощущение было не грустным, а тёплым и светлым, как это утро.

Весь вчерашний вечер пронёсся перед её мысленным взором яркой, живой лентой: разговор, смех, его внимательный взгляд, прогулка за руки, его странная, мимолётная отстранённость у стены и та обезоруживающая улыбка, что растворила все вопросы. И она чувствовала не тревогу, а любопытство и лёгкое, щемящее нетерпение. Нетерпение узнать, что будет дальше.

На кухне, заваривая кофе, она снова поймала себя на улыбке. Аромат свежесмолотых зёрен смешался с запахом утра, и это был идеальный запах для начала дня. Для начала чего-то нового.

Марьяна села на подоконник, обняв колени, и смотрела, как солнце поднимается выше, отливая золотом кирпичи соседнего дома. Она чувствовала себя отдохнувшей. Не просто выспавшейся, а именно отдохнувшей. Как будто не просто перезарядила батарейки, а обновила что-то внутри. Впервые за долгие годы она проснулась не для того, чтобы бороться с днём, а чтобы принять его. С благодарностью и тихой, светлой радостью.

Город жил своим ритмом. И сегодня, в это солнечное утро, её сердце билось с ним в полной гармонии.

В памяти снова, как на повторе, всплыли вчерашние картины: смех в полумраке кофейни, тёплые ладони Андрея, ночная прогулка и тот напрягающий миг странной отстранённости в его взгляде, мгновенно растворившийся в его улыбке. Но сейчас даже это воспоминание не несло тревоги. Оно было просто частью вечера, который подарил ей это удивительное утро.

Марьяна улыбнулась сама себе, без всякой причины. Просто потому, что солнце было таким тёплым, а воздух в комнате таким свежим. Она встала, босиком подошла к окну и распахнула его настежь. Холодноватый поток воздуха, пахнущий опавшей листвой и свободой, ворвался в комнату, заставляя кружево трепетать.

Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкость наполняет её с каждым глотком. Город жил своим ритмом. И сегодня, впервые за долгое-долгое время, её собственное сердце билось с ним в унисон — спокойно, уверенно и счастливо. Этот день начинался не как обязательство, а как подарок. И она была готова его принять.

Тем временем на крыше соседнего дома разворачивался жёсткий спор.

— Нравится?

— Ничего особенного.

— А-а… А чего мы тогда стоим тут?

— Встречаем рассвет.

— Так мы его уже встретили часа три-четыре назад.

— Дышим свежим воздухом.

— А, ну да, в лесу же его мало, и он не свежий. В городе-то самый свежий, свежее просто не найти.

— Дыши, чем дают!

— Гринписа на тебя нет.

— Умолкни, а?

Эрвин был раздражён,хотя, чего, собственно, случилось-то?

Выросла. Двадцать один год. Это можно назвать «случилось»?

— Пойдём?

— Куда?

— Ну к ней.

— Нет.

— Это почему?? — волк аж поперхнулся. Впервые на его памяти этот кожаный отказывался идти к женщине. — Нам она интересна! Давай сходим, проверим!

— Проверим что? Не одна ли она в постели?

— Она одна, и ты это знаешь не хуже меня!

Эрвин втянул носом воздух. Да, Марьяна была одна в эту ночь, но это не означает, что в следующую так и будет. Но ему-то какое дело? Правильно — никакого. Всё, что он смог — он сделал.

— Мы никуда не пойдём, уясни себе это.

— Но ей двадцать один год уже исполнился…

— И что?

— Опасно.

— Опасно. Но этого не избежать.

— Тебе её не жалко?

— Нет.

— Врёшь!

— Это предначертано, но хотя бы сейчас она сможет противостоять.

— Это в теории! А на практике она даже не знает об этом!

— Я не могу её ничему научить, мы… Мы другие. Мы по другую сторону медали, понимаешь? Мы не сможем даже находиться вместе долгое время.

Волк понуро опустил голову, тут ему возразить нечего. Марьяна полная им противоположность…

Марьяна стояла перед шкафом в позе полководца перед решающей битвой. Враг — собственный гардероб — выглядел подозрительно безмолвным и абсолютно бесполезным.
«Так, собраться. Спокойно. Это же просто ужин с симпатичным мужчиной, а не аудиенция у королевы», — мысленно произнесла она, открывая дверцы.
Первой в руки попала ярко-алая блуза с декольте. 
— О нет, — вслух констатировала Марьяна, — это не «я». Это «о, смотрите на меня все!». Больше похоже на попытку скрыть неуверенность криком. В архив.
На смену ей пришло строгое платье-футляр графитового цвета. 
— Идеально для похорон, переговоров о слиянии корпораций или аудита, — с иронией резюмировала она, отбрасывая его на кровать. — Хочешь выглядеть так, будто собираешься не на свидание, а выдавать ему кредит? Пожалуйста. Отличный выбор, чтобы убить всякую романтику на корню. Дальше.
Следующей жертвой модного разбора стала воздушная юбка в пол с цветочным принтом. 
— Прелестно, — вздохнула Марьяна, примеряя её перед зеркалом. — Очень похоже на «фея лугов, только что сошедшая с поляны». Или «выпускница художественного вуза, мечтающая о сборе трав». Слишком легкомысленно. Будто я не за ужин собралась, а на пикник при лунном свете. Хотя… нет. В городском кафе это будет выглядеть как минимум странно.
Кропотливо перебрав ещё пару «слишком», «не очень» и «Боже, когда я это купила?», она наконец вытащила два варианта. Узкие тёмно-синие джинсы, идеально сидящие по фигуре, и элегантные черные брюки. Рядом легли: просторный свитер нежного верблюжьего цвета и шёлковая блуза цвета тёмного шоколада.
— Вариант первый: удобно, стильно, но… немного буднично? — рассуждала она, глядя на джинсы и свитер. — Будто мы просто старые друзья. Хотя в этой простоте есть своё очарование… Вариант второй: черные брюки и шёлк. Уже серьёзнее. Элегантнее. На грани «деловая встреча», но шелк спасает… Он такой приятный на ощупь.
Пальцы сами потянулись к шелковистой ткани. Решение было принято. Надев брюки и блузку, она покрутилась перед зеркалом. 
— Да, — кивнула своему отражению. — Так гораздо лучше. Не «кричи», не «скрывай», а «будь собой». Немного элегантности, немного сдержанности… и ни капли пуританства. Идеальный баланс.
Остались мелочи. Выбрав лёгкие духи с ноткой бергамота и скромные серебряные серьги, она взглянула на часы. Время почти подошло. Лёгкое волнение, похожее на взмах крыльев бабочки в груди, вернулось. Но это было приятное волнение, сдобренное утренним покоем и ожиданием нового вечера.
Последний раз взглянув в зеркало, Марьяна улыбнулась — уже не безмятежной утренней улыбкой, а живой, чуть взволнованной и готовой к приключению. 
— Всё, — сказала она сама себе, гася свет в комнате. — Поехали встречать вечер.
А на крыше соседнего дома две тени наблюдали за тем, как она вышла из подъезда и направилась в сторону освещённых огнями улиц. 
— Всё-таки пошла, — проворчал волк.
— Да, — коротко отозвался Эрвин, и в его голосе странным образом смешались досада и что-то, отдалённо напоминающее надежду.
— И в чём была проблема утром?
— В том, что теперь ей придётся справляться самой. А это, поверь мне, самое сложное.
— Ну мы шестнадцать лет её караулили, защищали, может, и сейчас покараулим немного?
— Карауль не карауль — встреча неизбежна. И мы не в праве вмешиваться.
— А помочь?
— Каким образом? — Эрвин уже спускался с чердака в подъезд и спешил на улицу.
— Ну у нас ты самый умный, я-то так — больше на стрёме стою.
— Вот и стой, только молча.
— Я и стою, — огрызнулся волк, — только если что — ко мне можешь не обращаться.
— Я тебя услышал. Это точно, что я к тебе могу не обращаться ни с чем?
В ответ ему было гордое молчание. Он даже жопой к нему повернулся.
— Отлично, — Эрвин уже был на улице, щурился на солнце и довольно потягивался. — Значит — по бабам!
Волк было дёрнулся, но спохватился и продолжил хранить гордое молчание, нарушаемое возмущённым сопением.
***
Марьяна вышла из подъезда, и вечерний воздух мягко обнял её. У тротуара, у самого края, стояла тёмная машина, а рядом — Андрей. Он улыбнулся, увидев её, и сделал несколько шагов навстречу.
— Точно вовремя, — сказал он, легко целуя её в щеку. — Выглядишь потрясающе.
— Спасибо, — улыбнулась она, чувствуя, как лёгкое волнение тает в его спокойном присутствии.
Он открыл переднюю пассажирскую дверь, галантно придерживая её, пока Марьяна устраивалась на сиденье. Затем обошёл машину, сел за руль, и они плавно тронулись, оставляя за собой освещённый подъезд и тихий двор.
Ресторан оказался уютным местом с приглушённым светом, живой музыкой и столиками у больших окон. Андрей заказал вино, внимательно слушал её рассказы, смеялся в нужных местах, и его знаки внимания были ненавязчивыми, но тёплыми — он то поправлял салфетку, то предлагал попробовать блюдо со своей тарелки, то просто смотрел на неё таким взглядом, от которого по спине бежали приятные мурашки.
Марьяна постепенно расслабилась, забыв про утренние метания у шкафа.
А в это время, на скамейке в небольшом скверике прямо напротив входа в ресторан, сидел Эрвин. Он откинулся на спинку, скрестив руки, и его взгляд, скользя по окнам заведения, время от времени находил силуэт Марьяны за одним из столиков.
Волк не отсвечивал, положив массивную голову на лапы и тоже наблюдая. Его жёлтые глаза искрились ехидством.
— Ну что, кожаный? — тихо проворчал он. — Гуляешь по бабам? Я так понимаю, ты имел в виду именно это — сидеть на холодной скамейке и глазеть, как девушку гуляет какой-то прыщ? Роскошные бабы, да… Особенно та, что за стеклом. Ой, смотри, он ей цветок со стола подаёт. Романтика.
Эрвин молча щёлкнул языком, но не ответил.
— А я-то думал, — волк продолжил, с явным удовольствием растягивая слова, — фраза «по бабам» подразумевает что-то более… активное. Ну, там, весёлые компании, знакомства, может, даже легкомысленный флирт. Ан нет. Сидим. Смотрим. Практически выслеживаем добычу, только без последующей атаки. Героично.
— Ты закончил? — сквозь зубы процедил Эрвин.
— Я? Да я только начал! — Волк приподнял бровь. — Вот, например, идёт пара. Смотри, какая барышня в красном пальто. Или вон та, с пышными волосами. Настоящие «бабы», как ты выразился, по улицам гуляют. А ты? Ты как памятник «Недовольному оборотню на страже». Может, хоть пойдёшь и предложишь одной из них погулять? Нет? Ну конечно нет. Зачем, если можно вот так, в одиночестве, культурно отдыхать.
Эрвин повернулся к нему, и в его глазах мелькнула вспышка раздражённой амузии. — Напоминаю, кто здесь на «стрёме» должен был стоять и молчать? 
— Я и стою! Лежу, если быть точным. И просто комментирую твой досуг. Для атмосферы. Чтобы тебе, знаешь, не скучно было в твоём… бабьем путешествии.
Эрвин фыркнул и снова уставился на окно ресторана. Из-за стекла доносился смутный звук музыки и смеха. Он видел, как Марьяна улыбается, откинув голову, и как Андрей что-то говорит, его жесты плавные и уверенные.
Волк, удовлетворённо посапывая, улёгшись поудобнее, пробурчал под нос последний аккорд своей издевки: 
— Да… Мечты о бабах. Суровая реальность. На скамеечке. Почти поэзия.
Эрвин лишь глубже ушёл в воротник куртки, продолжая своё молчаливое, полное досады и странной надежды дежурство. Вечер был ещё долгим.

Уже стемнело, а Эрвин всё сидел, ждал. Уличные фонари давно зажглись, растянув по асфальту длинные, дрожащие тени. Даже волк, утомившись собственным сарказмом, притих и лишь изредка посапывал, свернувшись тёмным клубком внутри у ног своего двуногого воплощения.
Внезапно тишину разорвал низкий, едва уловимый рык. Шерсть на загривке волка вздыбилась острым гребнем, жёлтые глаза сузились до щелей, обнажив ряд белых клыков. Зверь ощерился, весь превратившись в сгусток настороженной агрессии.
Эрвин встрепенулся, будто его ударили током. Вся досадливая апатия мигом испарилась, сменившись ледяной, хищной сосредоточенностью. Он медленно, почти незаметно, повёл головой, сканируя пространство: тёмные провалы между деревьями, глухие углы сквера, движение в отдалении.
Вот он.
Из-за угла соседнего дома, сливаясь с сумерками, отделилась фигура. Невысокая, сутулая, движущаяся странной, крадущейся походкой. Запах донёсся мгновенно — дикий, потный, с оттенком гниющей листвы и немытой шерсти. Но это было не главное. Главное — от него фонило. Фонило голодом. Не просто желанием поесть, а чем-то первобытным, сосущим и всепоглощающим. 
Голодом, разъедавшим изнутри, голодом, от которого сводило челюсти и темнело в глазах. Голодом, который сметал всякий страх и разум, оставляя лишь звериную, слепую готовность на всё — на любую грязь, любую жестокость, лишь бы сейчас, сию секунду, его утолить. Оборотень. Жалкий оборотнишка из низшей иерархии, чья аура вибрировала жадностью, примитивной злобой и этой всепроникающей, ужасающей пустотой в душе. 
«Однако… — мысленно присвистнул Эрвин, оценивая наглую, прямую линию, по которой незваный гость направлялся к освещённому подъезду ресторана. — Без инстинкта самосохранения. Или слишком уверен в себе».
Мышцы на спине и плечах Эрвина напряглись, как тросы. Он не изменил позы, оставаясь сидеть полуразвалясь на скамейке, но внутри всё собралось в тугую, смертоносную пружину, готовую распрямиться в долю секунды. Взгляд, острый и безжалостный, неотрывно следил за движением тени.
В этот момент дверь ресторана с лёгким звоном распахнулась, выпустив в вечер поток света, музыки и смеха. На пороге появились Марьяна и Андрей. Она, слегка раскрасневшаяся от вина, что-то весело говорила, запрокинув голову. Он смеялся в ответ, обняв её за плечи. Они были воплощением беззаботного счастья, пузырём радости, не подозревающим о тьме, что затаилась в двадцати шагах.
Не спеша, смеясь и обнимаясь, пара направилась к тёмной машине, стоявшей на парковке. Тень у угла дома замерла, затем сделала резкий, решительный шаг вперёд, выйдя из глубокой тени в полосу тусклого света от фонаря.
Эрвин тихо, беззвучно поднялся со скамейки. Его движение было плавным и безостановочным, как течение чёрной воды. Волк у его ног припал к земле, превратившись в безмолвный и готовый к броску призрак.
Вечер вступил в свою решающую фазу.
«Не вспугни» — на грани слышимости прозвучало в голове.
«Не учи дедушку кашлять» — так же ответил Эрвин, тенью скользя за обезумевшим от близости Марьяны оборотнем.
Тот ускорил шаг и на ходу, в центре города, стал оборачиваться, готовясь к нападению на девушку. Мышцы под лохматой шкурой вздыбились, когти выщелкнули из подушечек, спина выгнулась дугой для прыжка. И он рванул — комок мрака, летящий на беззаботную пару.
Но был и другой мрак. В ту же долю секунды Эрвин перестал быть человеком. Не было ни хруста, ни боли — лишь мгновенное, бесшумное растворение формы. На месте мужчины возник силуэт огромного волка, тёмного, как сама ночь, с глазами, полными холодной ярости. Он не рычал — он уже мчался, оставляя за собой лишь сбитые с асфальта листья.
Прыжок оборотня-дикаря был грубым и прямолинейным. Прыжок Эрвина — коротким, сокрушительным ударом сбоку. Он настиг нападавшего ещё в воздухе, в десятке сантиметров от цели. Мощное тело, обрушившись на бок соперника, сбило его с траектории, как пустую коробку. Когтистая лапа лишь чиркнула по плечу Марьяны, сорвав клочок ткани.
Девушка вскрикнула, пошатнулась и вцепилась в руку Андрея. Андрей резко обнял её, прикрыв собой, и обернулся на звук борьбы.
Но увидели они лишь мелькнувшую в свете фонаря чёрную громаду, увлекающую за собой в темноту клубок лохматых конечностей. Всё слилось в один стремительный вихрь и исчезло в густой поросли близлежащих кустов с глухим шумом падающих тел, треском ломаемых веток и яростным, приглушённым шипением.
Этот звук был таким коротким и чужим для вечерней идиллии, что никто из прохожих даже не обернулся. Мимо с лёгким шумом проехал велосипедист, на лавочке засмеялась девушка в наушниках, городской шум моментально поглотил и загладил инцидент. 
Только ветви ещё долго качались, выдавая место схватки.
— Что это… Что это было? — шептала девушка, ощупывая рваную ткань на плече.
— Я не знаю… Может… Дронами шпана балуется? Не туда залетел или напугать хотели, развлекаясь?
Они оба напряжённо прислушивались, вытянув шеи, но в кустах царила абсолютная тишина. А вокруг жизнь шла своим чередом — тёплый ветерок, далёкая музыка, голоса. Никто ничего необычного не видел. Или не захотел видеть. 
— Стой здесь, никуда не ходи! — сдавленно бросил Андрей Марьяне, отстраняя её за спину.
Он сделал шаг вперёд, лицо побелело от напряжения. Сердце колотилось о рёбра. Взяв с земли обломок толстой ветки, он осторожно, шаг за шагом, начал приближаться к тёмному массиву кустов.

— Кто здесь? — Андрей медленно, вглядываясь в темноту, продвигался по зелёному островку, держа палку наперевес ветку.
Он прошёл буквально в метре от какой-то невнятной кучи, не то пня, не то холмика, сделал круг и уже увереннее вернулся обратно. По правде сказать — он бы с удовольствием уже выбежал из этого участка с кустами, но не хотелось позориться перед Марьяной.
— Всё в порядке, наверное, шпана баловалась дронами. Там, в кустах и темноте его сейчас не найти, — подходил он к ней, спиной чувствуя, что нифига это не дроны были.
Шёпот тьмы
Хлопок двух дверей прозвучал в ночи как выстрел, отчётливый и конечный. Шины зашуршали по асфальту, увозя прочь смех, свет и последние следы человеческого присутствия. Машина растворилась в потоке фонарей, и сквер снова погрузился в свою подлинную, первозданную жизнь — в жизнь теней, запахов и тишины.
Тогда чёрный волк разжал пасть.
Из неё, вместе с клубком пара на холодном воздухе, вывалился комок мокрой, тёмной шерсти и безжизненно повис, зацепившись за клык. Эрвин резко тряхнул головой — отвратительный комок отлетел в сторону, шлёпнувшись о землю. В его глотке стоял вкус — гнилой, затхлый, пропитанный страхом и безумием. Вкус падали, которая ещё недавно была кем-то.
— Следопыт херов, — прохрипел он низко, глухо, и сплюнул. Слюна, густая и тёмная, упала на прошлогоднюю листву. Он сплюнул ещё раз, пытаясь избавиться от этого всепроникающего смрада — немытого зверя, гниющей псины и чего-то кислого, больного изнутри. Этот запах был хуже смерти. Он был запахом падения.
Воздух вокруг него сгустился, затрепетал, будто от сильной жары. Очертания громадного зверя поплыли, растворились без звука и боли. Там, где только что стоял волк, из кустов, сокрушённых схваткой, вышел человек. Эрвин выпрямился, брезгливо вытирая тыльной стороной ладони рот. 
Его лицо, освещённое теперь только отсветом далёкого фонаря, было бледным и жёстким, как изваяние. Глаза, ещё не утратившие жёлтого холодного огня, бесстрастно скользнули по бесформенной тёмной куче у его ног.
Он плюнул снова, теперь уже по-человечески, но с тем же животным отвращением.
— Странно, — его голос прозвучал в тишине негромко, но с такой концентрацией мысли, что слово повисло в воздухе тяжёлой каплей.
Он медленно обвёл взглядом круг — разорванную землю, сломанные ветки смородины, тёмное пятно на утоптанной траве. Его взгляд, острый и аналитический, вернулся к телу.
Этот… оборотнишка. Жалкий, дикий, ведомый лишь слепым, всепоглощающим голодом. Такие обычно рыскают по свалкам на окраинах, ловят крыс и боятся собственной тени. Они не суются в центр города. Не выходят на охоту под окнами дорогих ресторанов. Не бросаются сломя голову на пару, за которой даже слепой почуял бы запах денег и статуса.
Мышцы на скулах Эрвина напряглись. Он прислушался — не ушами, а всем своим существом, растопырив в пространстве невидимые щупальца чутья. Город гудел своим обычным ночным гулом. Но под ним, в фундаменте этой реальности, что-то фальшивило. Чувствовался разлад. Трещина.
— Куда старейшины смотрят? — прошептал он уже не с презрением, а с нарастающей, холодной настороженностью.
Он говорил не в пустоту. Он задавал вопрос Совету, древним и могущественным, тем, кто столетиями держал в узде дикарские инстинкты и писал неписаные законы теневого мира.
Либо они не знают. И это было невозможно. Их сети простирались повсюду. Каждое появление нового оборотня, каждая вспышка неконтролируемой ярости отзывалась в их тихих залах. Они должны были знать о таком оголтелом дикаре.
Либо… они знали. И позволили.
Последняя мысль обожгла его изнутри ледяным огнём. Он медленно поднял голову, вглядываясь в тёмные окна домов, в чёрные провалы между ними. Город внезапно показался ему не просто скоплением камня и света, а огромной, сложной ловушкой. Ловушкой, в которой щёлкнул первый затвор.
Что-то пошло не так. Не просто ошибка или сбой. Что-то ломается. Разваливается. Если такие, как этот жалкий падальщик, осмеливаются охотиться в центре, на глазах у всех… Значит, цепи ослабли. Значит, страх перед расплатой исчез. Значит, кто-то очень сильный дал им карт-бланш. Или убрал тех, кто мог бы этому воспрепятствовать.
Ветер донёс со стороны парковки запах бензина и духи Марьяны. Эрвин резко обернулся. Его инстинкт, заглушённый на мгновение анализом, снова забил тревогу. Если это была не случайная выходка, а часть чего-то большего… То девушка в ещё большей в опасности. Её могли выследить. За ней могли охотиться.
Андрей посчитал это шпаной с дронами. Мир удобных, глупых объяснений. Мир, который не хотел видеть клыков и когтей у себя под носом. Этот мир сейчас был его единственным прикрытием и самой хрупкой защитой для тех, кто в нём жил, не подозревая ни о чём.
Эрвин кинул последний взгляд на тёмную кучу в кустах. Пусть её уберут городские службы утром, приняв за тело большой собаки. У него не было на это времени. Желания, кстати, тоже, если что.
Он шагнул из круга разрушения в свет фонаря. Молодой мужчина в немного помятой одежде, возможно, слегка выпивший. Ничего особенного. Но его глаза, бросившие быстрый, всевидящий взгляд в ту сторону, куда скрылась машина, были абсолютно трезвыми и холодными, как ночное небо.
Охотник снова вышел на тропу. Но теперь он охотился не на зверя. Он шёл по следу тишины, которая была громче любого рыка. По следу разрешения, которого не должно было быть.

Тени сгущались, словно живые, когда огромный чёрный волк бесшумно скользил между вековыми деревьями на окраине города. Его шерсть поглощала лунный свет, делая его невидимым в ночи, лишь янтарные глаза мерцали холодными точками. Воздух был наполнен запахом сырой земли, старого камня и чего-то ещё — древней силы, витавшей вокруг.
Эрвин двигался беззвучно, каждый мускул подчинялся его воле. В мыслях всё ещё стоял тот отвратительный вкус — гниль, страх, безумие. Но теперь к нему примешивалось нечто новое: холодное, цепкое подозрение. Оборотнишка в центре города был не случайностью. Это был симптом.
Здание Совета возникло перед ним внезапно, как вышедший из-под земли утёс. Готические шпили впивались в низкое небо, узкие витражные окна не пропускали ни лучика света. Казалось, само здание дышало тишиной и вековой пылью. Обычные люди обходили его стороной, даже не понимая почему — их подсознание улавливало древнюю, чужеродную энергию этого места.
Волк замер в кустах напротив главного входа, слившись с мраком. Его зрение, обострённое до сверхъестественных пределов, уловило движение у тяжёлых дубовых дверей. Два силуэта — стражи. Не люди, нет. Их позы были слишком неподвижны, а очертания чуть размыты, будто они существуют сразу в двух измерениях.
«Что ж, посмотрим», — пронеслось в сознании Эрвина.
Чёрный волк ступил на гранитные ступени. Не весом, а тенью — плотной, тяжёлой, вобравшей в себя всю тишину ночи. Здание Совета, массивное и тёмное, с готическими окнами, всегда дышало угрозой. Сейчас оно было просто камнем. Мёртвым камнем.
Он проскользнул внутрь через высокий, приоткрытый для ночного воздуха, витраж. Внутри пахло старым деревом, воском и пылью. Но не жильём. Не присутствием. Влажный холод пустоты ударил в ноздри острее, чем мороз на улице.
Зал Совета. Длинный дубовый стол, отполированный веками, пуст. Кресла, каждое — символ власти и древнего рода, отодвинуты. Нет ни шёпота, ни взгляда, ни того невыносимого давления старейшин, которое заставляло гнуться спину многих. Даже он по молодости склонял голову
Он сделал круг. Библиотека, кулуары, внутренний дворик. Никого. Тишина была абсолютной, густой и завершённой. Ни следа тревоги, ни запаха спешки, ни даже отголоска недавнего собрания. Будто они испарились неделю назад. Или… будто их здесь никогда и не было.
Чёрная шерсть на его холке встала дыбом. Это было не отсутствие. Это была дыра в реальности. Ощущение было таким же противоестественным, как найти логово могучего зверя брошенным, с недоеденной добычей, но без самого хозяина.
В его сознании, где слова были лишними, поднялась буря. Волчья сущность, всегда прямая и яростная, вскипела недоумением, переходящим в глухую, первобытную тревогу. Эрвин, часть его, что мыслила изощрённо и холодно, пытался натянуть логику на этот абсурд.
Он позволил своей форме растаять, как дым. Процесс был быстрым и безболезненным — лишь лёгкая дрожь в воздухе, и на краю леса стоял уже человек. Эрвин поправил воротник чёрной куртки, смахнул невидимую пыльцу с плеча. Его движения были спокойными, почти небрежными, но глаза сканировали территорию с точностью хищника.
— НИ-ХРЕ-НА… — произнесли человек и его зверь одновременно и обескураженно.
Они стояли в безмолвии, которое было громче любого крика. Пустота Совета тянулась за ними, как холодный шлейф, но теперь она была не просто отсутствием — она была вызовом. Вопросом без ответа, раной в самом порядке вещей.
И мысль родилась у них одновременно, вспыхнув в общем сознании двумя разными оттенками, но единой сутью: Марьяна.
Они повернулись спиной к мёртвому зданию, и шаг за шагом, по едва заметной тропе, стали удаляться в сторону города. Внутри — диалог без слов, где чувства текли двумя разными реками.
Зверь глухо и упрямо возвращался к запаху гнили и страха от того оборотня в центре. К горячей крови, к ярости погони. Там была простая правда — запах, цель, зубы. А здесь… Здесь была тишина, которая щекотала ему нутро странным, тлеющим удовольствием. Потому что если старейшины исчезли, если правила рушатся — тогда наступает время сильных. Время тех, кто не прячется за столами совета. 
Он чувствовал, как в его лапах зреет новая сила, как мир становится проще, острее, честнее. И это удовольствие — дикое, первобытное, запретное — он прятал глубоко под слой настороженности и молчаливого рычания. Осторожно. Чтобы даже Эрвин не учуял.
А Эрвин шёл, сжав кулаки в карманах куртки. Его раздражение было театральным, почти показным — резкие движения, сведённые брови, сжатые губы. Он мысленно перебирал варианты, строил и рушил теории, кипятился от этой бессмыслицы. 
Но под этим слоем, в самой глубине, где даже волк не всегда мог дотянуться, зрело нечто иное. Не раздражение, а холодный, кристальный интерес. Любопытство хищника, нашедшего след куда более крупного зверя. 
Если Совет пал — это не катастрофа. Это возможность. Шанс всё изменить. И этот шанс пах не пылью и страхом, а ветром свободы. Но показывать этого было нельзя — даже самому себе. Потому что с волком нужно было говорить на языке силы и действия, а не расчёта.
Так они шли — двое в одном теле, два противоречивых потока под одним каменным небом. Один — с дикой надеждой, замаскированной под боевой азарт. Другой — с холодным замыслом, прикрытым маской досады.
И решение созрело само, став единственно возможным в этом хаосе:
— К Марьяне, — произнёс Эрвин вслух, и его голос прозвучал как приговор и как обет одновременно.
Его волк молча замер внутри, лишь легкий оскал тронул краешек их общего сознания — оскал предвкушения.
Они ускорили шаг. Город ждал впереди, и в нём — единственный человек, чьи глаза видели то, что скрыто, и чьи слова могли разбить эту тишину на осколки смысла.

Всю следующую неделю Марьяна ходила в университет, занималась домашними делами и ощущала пустоту внутри. Огромную, зияющую дыру.
Андрей не позвонил ни разу. Всю дорогу, когда он вёз её домой, он не проронил ни слова. Марьяна тоже молчала, пытаясь осознать, что тогда произошло, но ничего толкового на ум не приходило. 
Подвезя её к подъезду дома, он помог ей выйти из машины, скомкано попрощался, сказал, что позвонит, чуть ли не бегом сел в машину и рванул со двора.
Андрей же всю эту неделю тоже проводил несладко. Ему везде чудились жёлтые глаза, с прищуром, прицельно его рассматривавшие. Чудились тени и злобные шёпотки, а однажды, когда он решил съездить к ней как-то вечером, чем ближе он к ней подъезжал, тем невыносимее становилась вонь в его автомобиле: падали, затхлости, разложения. 
Не выдержав, резко остановился на обочине и почти выпал из салона автомобиля, задыхаясь и жадно хватая воздух ртом.
— Твою мать… — хрипло бормотал, опираясь одной рукой на капот машины и второй вытирая враз вспотевшее лицо ладонью. — Чертовщина какая-то.
Посмотрев на уже виднеющийся поворот во двор Марьяны, он грустно вздохнул, качнул головой, сел в машину и, задерживая дыхание, развернулся через две сплошные и втопил газ. Удивительное дело, но чем дальше он отъезжал, тем легче становилось дышать и чище был воздух в салоне.
Через десять километров уже ничего не напоминало о той невыносимой адской вони которая чуть не задушила его по дороге к Марьяне.
И вот сейчас он сидел у себя дома, развалившись в кресле и бездумно щёлкая пультом.
Звонить или не звонить — вот в чём вопрос.
От принятия решения его оторвал звонок. «Марьяна» — светилось на дисплее. На секунду задумавшись и резко выдохнув, он решительно ответил на звонок.
— Слушаю!
— Андрей, привет, это Марьяна, — раздалось несмело, — увидимся?
Он зажмурился и сцепил зубы.
— Марьяна, извини, мы не будем встречаться. Так сложились обстоятельства. Прости, — он сбросил звонок и швырнул телефон в стену.
Марьяна стояла у себя на кухне и до побелевших пальцев сжимала в руках телефон.
Губы её дрожали, а в груди клубилось что-то тяжёлое и колючее — обида, недоумение, стыд. Она медленно провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть остатки улыбки, которая теперь казалась такой глупой.
— Почему?..
Она оглянулась в растерянности, бездумно осмотрела кухню. Одинокая солёная капелька тихо стекла по её щеке.
— Что со мной не так?
Горло сжалось, глаза застилала влажная пелена, но она не позволила себе заплакать. Вместо этого глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.
А может... он просто сумасшедший?
Но нет. У них было и кафе, и свидание на следующий день. Всё было хорошо, просто замечательно! 
Весь день Марьяна бестолково слонялась по квартире, будто тень, отбрасываемая угасающим светом. Она перекладывала книги с полки на стол и обратно, бесцельно открывала холодильник, забывая, зачем подошла, проводила ладонью по поверхностям, ощущая под пальцами пыль, которую не замечала раньше.
Обида, тяжёлая и вязкая, как смола, пульсировала внутри, окрашивая каждый миг в тусклые, безжизненные тона. Звук голоса Андрея, отрывистый и чужой, снова и снова прокручивался в голове, обжигая изнутри.
К вечеру стены стали казаться тесными, давящими, а тишина в комнатах — звонкой и невыносимой. Марьяна остановилась посреди гостиной, сжала ладони в кулаки и твёрдо выдохнула.
— Хватит, — тихо сказала она пустоте вокруг.
Она набросила на плечи лёгкую куртку, сунула в карман телефон, даже не глядя на экран, и вышла из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком, будто подводя черту под чем-то, что осталось там, в замкнутом пространстве её недоумения.
Вечерний воздух встретил её прохладой и гулом далёкого города. Она не выбирала направление, просто шла — мимо освещённых окон, мимо смутных силуэтов прохожих, мимо своих собственных мыслей, которые, наконец, начали понемногу отставать, уступая дорогу ритму шагов и шуму листвы под ногами. Фонари растягивали её тень, то длинную и худую, то короткую и расплывчатую, будто предлагая ей на выбор — какой ей быть теперь, после этого звонка, после этого «прости».
Она шла, и с каждым шагом колючий ком в груди понемногу размягчался, превращаясь просто в грусть — тихую, усталую, но уже не такую безвыходную.
Тени от фонарей казались теперь длиннее и резче, а смех прохожих — неестественно громким. Будто все поняли, что от неё только что сбежал красивый парень.

Она свернула в парк, где фонари отбрасывали длинные тени, и вдруг почувствовала — за ней снова кто-то наблюдает.
Сердце забилось чаще, она остановилась и заозиралась по сторонам. Как ни странно, но страха она не испытывала, а вот раздражения было — хоть ложкой хлебай.
— Кто здесь?! — позвала она, но в ответ услышала только шелест листьев.
Она решительно сделала шаг вперёд, и тогда она увидела его. Это был тот самый мужчина из утра, и появился, будто из ниоткуда.
Он стоял под деревом, облокотившись на него плечом, и его глаза светились в темноте, как у зверя.
— Ты… — начала Марьяна, но голос предательски дрогнул. — Снова ты! — её пальцы сжались в кулачки.
Он сделал шаг вперёд.
— С Днём рождения, Марьяна, — протягивая ей что-то, висящее на чёрном шнурке.
Она замерла.
— Откуда ты знаешь моё имя?
Он улыбнулся — не по-человечески.
— Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь, — стремительное, почти невидимое глазу движение, и она уже держит в руке украшение в виде клыка, с золотистыми рунами по его бокам.

Она буквально на несколько секунд опустила глаза на подарок, а когда подняла их — рядом с ней никого не было... Так не бывает! Он не мог так быстро исчезнуть! Она стала лихорадочно оглядываться — но на аллеях парка никого не было, кусты не шуршали — он просто растворился в воздухе! 
Судорожно всхлипнув, сжала чёрный шнурок в ладони, пытаясь ощутить хоть какое‑то тепло от подарка. На её пальцах уже появилось лёгкое покалывание, будто клык пытался «поговорить» с её кожей. Сердце бешено колотилось, но страх уступал место странному, почти раздражённому чувству — раздражению от того, что её будто заставляют играть в чью‑то игру.
Она встала, осторожно разложив руки, словно собираясь поймать невидимый ветер. В воздухе сновали лёгкие, едва слышные шёпоты, но слова были неразборчивы. Парк казался обычным, но в каждом луче фонаря мерцало что‑то чуждое.
— Кто ты? — прошептала она, глядя в пустоту, где только что стоял незнакомец.
Марьяна стояла посреди парка, сжимая в одной ладони клык на шнурке. Ветер шевелил её волосы, но она не чувствовала холода — только жгучую досаду.
— Где ты?! — крикнула она в пустоту, но в ответ — лишь эхо её голоса, раскатившееся между деревьев.
Он снова исчез, будто его и не было.
— Чёртов призрак! — прошипела она, сжимая кулаки. — Когда я тебя найду, ты у меня ответишь!
Но даже злость не могла заглушить странное чувство, будто этот клык… Живой. Он лежал в её ладони, тёплый, будто только что вырванный из пасти зверя, и когда она попыталась отшвырнуть его, пальцы не слушались — сжимались крепче, будто что-то внутри запрещало ей это сделать.
— Что за бред… — прошептала она, но всё равно надела амулет на шею.
Клык коснулся кожи — и мир вокруг словно сдвинулся. Звуки стали резче, запахи — ярче. Она почувствовала аромат дождя, земли, шерсти… И чего-то ещё. Чужого.
Марьяна резко зажмурилась.
— Хватит, хватит, хватит! Я схожу с ума! — шептала, едва сдерживая нахлынувшие рыдания.
Она шагнула вперёд, прочь из парка, но вместо того, чтобы идти домой, свернула в переулки, где старые дома стояли, будто прижавшись друг к другу.
Брела бесцельно, ни о чём не думая, ничего не желая… И тут её взгляд упал на вывеску: «Чёрная Луна». Тату-салон.
Витрина была заставлена эскизами: волки, луны, переплетающиеся узоры, похожие на древние руны. Она стояла и завороженно рассматривала рисунки, представляя каждый на своём теле, примеривая их то на плечо, то на спину, то на лодыжку…
Что-то в них заставило её кожу покрыться мурашками.
— Заходи, если решилась, — раздался низкий, с хрипотцой, голос за её спиной.
Марьяна резко обернулась. Опять ОН!
Тот самый мужчина стоял в двух шагах от неё, скрестив руки на груди. Его глаза — золотисто-жёлтые, с вертикальными зрачками — казались слишком яркими в полумраке переулка.
— Ты… — голос её дрогнул. — Опять ты!
Он не ответил, только слегка склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то.
— Кто ты такой?! — она сделала шаг вперёд, сжимая кулаки. — Почему ты преследуешь меня? Почему подарил эту… Штуку?! Ты преследуешь меня?!
Он молчал.
— Отвечай! — она начинала уже конкретно злиться, и хотела вытрясти из этого наглеца всю душу!
— Ты сама пришла сюда, — наконец сказал он. — Разве нет? Я просто хозяин салона.
Марьяна сжала зубы.
— Я хочу тату.
Его брови чуть приподнялись.
— Заходи.
Внутри пахло кожей, чернилами и чем-то ещё — тёплым, диким, как шерсть зверя у костра. Стены были увешаны эскизами, а в углу стоял массивный кожаный стул, похожий на трон.
— Что будешь? — спросил он, разворачивая перед ней альбом.
Марьяна провела пальцем по странице, остановившись на изображении волка, застывшего в прыжке.
— Это.
Он замер.
— Ты уверена?
— Да.
— Нет.
Она резко подняла голову.
— Что значит «нет»?!
— Значит, я не буду это делать.
— Почему?!
Он закрыл альбом.
— Потому что это не просто рисунок.
— А что тогда?
— Ты не готова.
Марьяна рассмеялась.
— О, вот как? А кто решил? Ты?
Он не ответил, только отвернулся, будто разговор окончен.
— Ты даже имени своего не назвал! — она шагнула к нему.
Он обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное.
— Эрвин.
— Ну вот, уже лучше, — она скрестила руки. — А теперь объясни, почему ты преследуешь меня.
— Я не преследую.
— Ты появляешься из ниоткуда, даришь странные подарки, а теперь отказываешь в тату! — Это не просто тату, Марьяна.
Она раздражённо дёрнулась.
— Откуда ты знаешь моё имя?
Эрвин медленно подошёл ближе.
— Потому что я ждал тебя. Хотя и не хотел.
— Что?…
— И ты пришла. И сейчас ты уйдёшь.
— Ты ненормальный?! —  топнув ногой она рыкнула так, что у него невольно дрогнули губы, а затем последовал весьма ощутимый удар её кулака в его мощную грудь.
Эрвин даже не пошевелился, только иронично дёрнул бровью.
Он протянул руку, и она почувствовала, что между ними что-то есть, что нельзя объяснить словами. Какое-то смутное чувство не то узнавания, не то воспоминания поселилось в её голове, но она никак не могла поймать его, разобрать…
— Кто ты? — прошептала она.
— Тот, кто знает, что скрыто под твоей кожей.
И тогда она услышала тихий шёпот, от которого дрогнуло и сбилось с ритма сердце, лихорадочно застучав с новой силой.
Шёпот был едва слышным, но он проник куда-то глубоко — в кости, в кровь, в самое нутро. Он звучал не в ушах, а внутри, будто кто-то провёл пальцем по натянутой струне её души.
«Ты не должна была прийти...»
Голос был не его... Или его, но не только его. В нём слышалось что-то древнее, тёмное, запертое под слоями чернил и кожи.
Марьяна замерла. Вдруг её тело будто вспыхнуло — не болью, не жаром, а чем-то неуловимым, будто кто-то коснулся спящего угля, и он на миг ожил, вспыхнув золотым светом и тут же суетливо погас.
Эрвин резко отпрянул, будто обжёгся, его глаза расширились, зрачки сузились в тонкие чёрные щели.
— Что это?.. — прошипел он, но вопрос был не к ней.
У неё было полное ощущения, что он… Спрашивает кого-то внутри себя! Бред! Он поднял на неё свой взгляд, но смотрел не на неё, а сквозь неё, будто видел что-то за её спиной, что-то, чего она сама не замечала.
А потом… Он отступил назад, дальше от неё, будто она какая-то прокажённая! Марьяна не понимала, что происходит, она только чувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а в груди защемило — странно, сладко и жутко.
— Уходи, — голос Эрвина стал резким и острым, как удар когтя. — Сейчас же. Уезжай из города. Забудь этот салон. Забудь меня.
Она попыталась что-то сказать, но он уже схватил её за плечо и буквально вытолкнул за порог.
— Ты не понимаешь, во что лезешь! — его дыхание стало прерывистым, в нём слышалось рычание. — Если ты останешься, они тебя найдут. И тогда…
Он не договорил, захлопнув дверь перед самым её носом.
Марьяна, хлопая глазами и беззвучно открывая рот, стояла перед закрытой в сало дверью, сжимая в руке клык, который теперь горел, будто впитал в себя её недоумение, её гнев... И что-то ещё.
Что-то, что только что шевельнулось внутри, и отчего-то ей стало страшно.
Но не за себя.
А за него.

— Ну и пожалуйста! — пнула она со всей дури дверь, так, что та задрожала в раме. — Ну и не надо! Я другого мастера найду, получше тебя! — шипела Марьяна, резко разворачиваясь и почти убегая от этого ненормального.
Её сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди, а в висках пульсировала кровь — горячая, яростная. Она шла по переулку, сжимая в кулаке тот проклятый клык, который теперь казался ещё тяжелее, будто впитал в себя её злость.
— Щас прям, ну точно, всё бросила и уехала из города, — бубнила она, закидывая сумку на заднее сиденье такси. — Кто там меня найдёт? Куда я ввязываюсь?
Но даже сквозь гнев сквозило что-то другое — тревожное, липкое, как дурное предчувствие.
Дома она скинула кроссовки, раскидав их по коридору, и рухнула на диван, закрыв глаза. Всё тело будто налилось свинцом — усталость накрыла с головой.
«Чёртов призрак…»
Она не хотела думать о нём. Не хотела вспоминать, как его глаза вспыхнули чем-то диким, когда он назвал её по имени. Как его голос дрогнул, будто в нём боролись два существа — человек и что-то… Другое.
Марьяна резко встряхнула головой, встала и направилась в душ. Ледяные струи воды должны были смыть это странное ощущение — будто что-то внутри неё проснулось от его прикосновения.
Но даже когда она упала в кровать, сон не принёс покоя...
Она снова была маленькой девочкой. Босые ноги вязли в холодной сырой земле, а вокруг сгущалась тьма, живая и дышащая. Рядом стоял он — огромный чёрный волк, его шерсть сливалась с мраком, только глаза горели жёлтым огнём, зрачки узкие, как лезвия.
Они были не одни.
Из тени выползали они — сгорбленные, с вывернутыми суставами, слюна стекала по их острым зубам, пахло гнилью и чем-то ещё… чем-то, от чего сводило живот. Они окружали, шипели, их пальцы-когти скребли землю, готовясь к прыжку.
—Не бойся,— прошелестел голос волка, но это был не звук, а что-то внутри неё, будто кто-то провёл холодными пальцами по спинному мозгу.
У неё под рёбрами что-то дёрнулось.
Пульсация.
Горячая, липкая, будто под кожей извивался змей.
Твари набросились.
Волк бросился вперёд, его клыки впивались в гнилую плоть, но их было слишком много. Одна из тварей схватила Марьяну за руку — когти впились в кожу, боль пронзила, как раскалённый гвоздь.
И тогда оно изнутри рвануло наружу.
Всё пошло пятнами.
Крики.
Не её — их.
Пронзительные, полные ужаса.
Кровь на ладонях.
Запах гари.
Чьи-то перекошенные лица в темноте…
Марьяна проснулась с воплем, вцепившись в простыню. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Комната была пуста.
Но где-то в темноте, за окном, ей почудился жёлтый отсвет — будто чьи-то глаза, ненадолго вспыхнувшие и погасшие…
Эрвин тем временем сидел в баре, за стойкой, целенаправленно напиваясь и методично опустошая один шот за другим.
«Чёрт. Чёрт. Чёрт».
Он не должен был подходить к ней, не должен был дарить этот клык.
— Я сделал всё, что мог, — выдохнул, закинув в себя очередной шот.
Эрвин резко сглотнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, налил себе ещё один шот, залпом опрокинул и обвёл взглядом зал.
«Надо отвлечься».
В углу сидела рыжая — смеялась, запрокинув голову, обнажая шею. Идеальная добыча.
«Ушастый?» — мысленно окликнул он своего внутреннего зверя.
Тишина.
«Эй?»
Ни ответа, ни рычания.
«Ну-ну… Надоело мне что-то одному. Замучу, пожалуй, вон с той рыженькой. Да, идеальна на роль жены».
Эрвин уже потянулся к следующему шоту, как вдруг в груди что-то взметнулось — резко, яростно, с таким напором, что он чуть не свалился с табурета, и тогда раздалось яростное 
— Р-Р-Р-Р-РЫ-Ы-ЫК! — его внутренний зверь аж хрюкнул от натуги и чуть, кажется, не сорвал голос.
Внутри его черепа взорвалось яростью, такой резкой и внезапной, что он чуть не свалился со стула.
«НЕТ!»
Голос зверя гремел в его сознании, сотрясая кости, наполняя рот вкусом кров «Не смей. Не смей даже думать».
— Да я...
«НЕТ».
Голос зверя прорвался сквозь алкогольный туман, громоподобный и не терпящий возражений.
— О-о, проснулся? — Эрвин фыркнул, потирая грудь, будто пытаясь успокоить разъяренного пса. — Ну и что тебе не нравится? Вон же, смотри, идеальная кандидатка: рыжая, шея длинная, смеётся, как дура…
«НЕНАВИЖУ».
— Да ладно тебе, она же…
«ПАХНЕТ КОЗЛОМ».
Эрвин поперхнулся и поставил шот на барную стойку. Это что-то новенькое… Обычно его зверюга ничего не имела против случайных утех...
— Ла-а-а-адно, — протянул он, снова беря в руку шот и перевёл взгляд на брюнетку у стойки. — А вон та?
«ГЛУПАЯ».
— Ну и что? Мне не докторскую с ней писать!
«ПАХНЕТ ЖАДНОСТЬЮ. ХОЧЕТ ТВОИ ДЕНЬГИ».
— Да у меня их нет! — Эрвин развёл руками и всё-таки успел заглотить шот горячего пойла.
«ТОЧНО. ПОЭТОМУ ОНА ТЕБЕ И НЕ ДОСТАНЕТСЯ».
— Охренеть логика… — пробормотал он, скаля зубы.
Волк заурчал, довольный собой.
Эрвин в отчаянии обвёл зал взглядом, тыча пальцем в каждую потенциальную «жертву»:
— Вон та?
«ПЬЯНАЯ».
— Точно, — не удержался от сарказма Эрвин, — в баре же все трезвые, как правило, сидят. А та?
«С МУЖЕМ».
— И когда нам это мешало? Служебные коридоры никто не отменял.
«НЕ В ЭТОТ РАЗ!» — продолжала упорствовать вредная зверюга.
— А вон та, смотри, вообще ангел!
«ЭТО ОФИЦИАНТКА. И ОНА ТЕБЯ НЕНАВИДИТ».
— Да с хренали?! — возмутился мужчина. — Вот как раз официантки меня и любят больше всего в  кабаках! И мы их всех знаем!
«Всё меняется» — меланхолично заметил волк, пожимая плечами и мотнув башкой.
— ЧТО ЗА ХЕРНЯ?! — Эрвин в ярости стукнул кулаком по стойке, заставив бокалы звякнуть. — Ты что, мне вообще никого не разрешаешь?! Не то, чтобы я спрашивал твоё мнение на этот счёт, меховая ты скотина, но просто интересно…