Истинная роза северных варваров

— Слушай, а девчонка ещё жива? — раздался откуда-то сверху незнакомый грубый мужской голос.

— Да кто её знает! То хоть стонала, а сейчас вообще молчит. Кажись, не дышит! Наверное, совсем замёрзла. Платье на неё красивое надели, а чего одёжки тёплой не дали? А, может, и украли одёжу в дороге. Её же из самой столицы везут. Другие сопровождающие не такие добрые были, как мы... — ответил невидимый собеседник.

Мне захотелось посмотреть, что за разговорчивые мужчины меня окружают, и о какой девушке идёт речь, но глаза не открывались.

Что происходит? Паника стеганула леденящей волной. Казалось, что тело отказывается мне повиноваться, став чужим. Я попробовала закричать, сказать, что мне нужна помощь, но с губ сорвался едва слышный стон.

— О, смотри, вроде жива. А то я уже испугался, что придётся варварам труп вручать в качестве дани.

— А ты думаешь, им не всё равно? Вряд ли бедняжка долго протянет у них в плену. Жалко девчонку, красивая.

— Ну раз жалко, иди вместо неё. Пусть с тобой северяне развлекаются.

Незнакомцы грубо и хрипло захохотали, а вот мне хочется плакать. Где я нахожусь? Что происходит? В памяти будто провал. Последнее, что помню — как всей деревней отправились в лес на поиски заблудившейся внучки Семёныча, а потом… темнота.

Невероятным усилием всё же заставила веки подняться и с трудом сфокусировала взгляд. Судя по всему, я всё так же была в лесу: вокруг тихо поскрипывали высокие сосны, слышались птичьи голоса, а с неба сыпал пушистый ласковый снег.

Только вот, что-то было не так, но никак не могла понять, что именно.

— Кто вы? — произнесло я чуть слышно, едва справляясь с непослушными губами.

В этот момент мне очень захотелось закричать от ужаса, так как тихий мелодичный юный голос не мог принадлежать мне. Страх и выплеск адреналина словно активизировали последние силы, и резко попыталась подняться с повозки, на которой меня везли. Теперь, по крайней мере, я получила возможность осмотреться.

Меня и впрямь тащили на какой-то старой скрипучей телеге, запряжённой весьма норовистой и недешёвой лошадью неизвестной мне породы. А рядом с повозкой брели незнакомые мужики крайне бандитской внешности в меховых плащах.

Но даже эти суровые бугаи пугали меня не как тот факт, что руки с элегантными узкими кистями и длинными пальцами, которые поднесла к лицу, принадлежали не мне.

Воздух вокруг словно мерцал и вибрировал, а всё тело было тяжёлым и непослушным, будто набитым ватой. Руки дрожали, но я не отрывала от них взгляда. Эти пальцы — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, которых точно не могло быть у меня. 

На мизинце левой кисти тускло поблёскивало серебряное колечко  с нарядным, ярким синим камешком. Мои руки, руки Розы Капитоновны, были другими: крепкими, с короткими пальцами, вечно в царапинах от сена, тёплыми и живыми. А эти... эти были как у фарфоровой куклы.
Я потянула одну из этих незнакомых рук к лицу, к волосам. Пальцы наткнулись на что-то густое, тяжёлое и холодное — косу. Толстую, словно канат. Мои собственные волосы, заправленные под рабочий платок, были редковаты, с проседью. А здесь... я запуталась в этой косе, потянула, и на ладонь высыпалось несколько волос — похожих по оттенку на первый духмяный мёд. Я всегда лишь мечтала о таком цвете.
— О, глянь-ка, очнулась наша подарочек, — усмехнулся один из конвоиров, бородатый детина с лицом, покрытым шрамами, словно старый дуб корой. — Уж думали, до пункта назначения доедем с тишиной.
— А лучше бы и доехали, — проворчал второй, помоложе, но не менее угрюмый. — Живая — больше мороки.
Их слова долетали до меня сквозь густой туман в голове. «Подарочек». «Варварам». «Дань». От этих слов пахнуло ледяным ветром с севера, — незнакомым и беспощадным. Но ужас был уже не острым, как укол, а тупым, всепроникающим, как этот холод, пробивающий сквозь тонкое розовое платье с вышитыми серебряными нитями узорами. Мой наряд был невероятно красивым и абсолютно бесполезным. В нём даже на молокоприёмный пункт в октябре выходить было бы самоубийством.
«Внучка Семёныча... лес... темнота...», — крутилось в мозгу обрывками. А потом — провал. И этот новый мир, новый лес, новое тело.
Я медленно, с невероятным усилием, перевела взгляд со своих рук на ноги. На грациозных ступнях красовались не грубые сапоги, а тонкие кожаные туфельки, уже промокшие насквозь, с какими-то нелепыми, но нарядными жемчужинами на носках. Безумие.
— Эй, красавица, — окликнул меня бородач, подходя ближе к повозке. Его дыхание клубилось в морозном воздухе. — Не ори, не дёргайся. Доедем до лагеря северян, сдадим тебя с рук на руки и — свободны. А ты там как-нибудь... устраивайся. Может, их вожакам понравишься. Сожалеть не будешь.
Незнакомец говорил это беззлобно, даже с какой-то грубой жалостью, как беседуют о скотине, которую ведут на убой. И в этой обыденности было самое страшное.
Молодой конвоир что-то проворчал про то, что пора бы и привал делать, и кобыла устала. Бородач кивнул, и повозка со скрипом остановилась на небольшой поляне.
Мужчины занялись лошадью, развели жаркий игривый костёр, достали из мешков какую-то жёсткую лепёшку и стали жевать. Меня сопровождающие не привязывали. Видимо, считали, что далеко не убегу. И они были правы. Я попыталась пошевелить ногами, чтобы сползти с повозки, но конечности почти не слушались, онемев от холода.
Я сидела, уставившись на языки пламени, и внутри медленно, будто тяжёлый маслозаготовительный сепаратор, начинала работать мысль. Паника — это роскошь. Паника — это когда у тебя тёплый дом, корова Зорька, которую надо доить в шесть утра, и бригадир, который вечно ворчит. Паника — это когда ты себя боишься потерять. А когда тебя уже нет... Остаётся только инстинкт. Инстинкт выживания. Который у Розы Капитоновны, то есть меня, был отточен за сорок с лишним лет не самой простой жизни.
Я глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие... Хорошо: значит, по крайней мере, дышу.
— Эй, — произнесла я, и мой новый, чуждый голос прозвучал хрипло, но уже твёрдо. Оба конвоира обернулись. — Пить.
Молодой ухмыльнулся, но бородач, помедлив, протянул мне свою флягу. Я взяла её незнакомыми тонкими пальцами, сделала глоток. Водка, — грубая, обжигающая. Я закашлялась, но тёплая волна поползла от горла к животу, отогревая изнутри. В деревне мы и хуже лечились. Самогон с перцем и мёдом, а затем на русскую печь...
— Спасибо, — выдохнула расслабленно, возвращая флягу.
Бородач смотрел на меня с любопытством.
— А ты покрепче других, подарочек, — отметил он. — Предыдущие в истерику впадали, рыдали. А ты — «пить» да «спасибо».
Я ничего не ответила, — просто смотрела на огонь. Надо было думать. Не о том, где я, и не о том, почему оказалась здесь. От этого можно было сойти с ума. Надо было поразмыслить, как действовать дальше. 
Внезапно в памяти, не в моей, а этой хрупкой девушки, чьё тело я теперь занимала, мелькнул обрывок: огромный зал с чёрными деревянными столами,  строгое лицо в золотой повязке на лбу, и чувство такого леденящего страха, от которого сводило живот. Этот ужас был настолько сильным, что невольно согнулась, обхватив себя руками... Её руками. В этом теле жила своя память, свой страх. И этот страх знал, что такое «северные варвары».
«Нет, — сказала  сама себе, точнее, тому сгустку паники, что остался от прежней хозяйки тела. — Не сейчас. Побоишься потом».
Я выпрямилась и посмотрела на бородача.
— Как вас звать? — спросила, натягивая насильно дежурную улыбку. Оставалось надеяться, что я правильно задействовала лицевые мышцы.

Он удивился ещё больше.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, кому сказать спасибо, если выживу, — ответила  просто.

Сопровождающий лишь хмыкнул.

— Меня Вильтар зовут. А этого болвана — Курт. Но тебе это не поможет.

— Всё помогает, — тихо сказала я и отломила кусок лепёшки, которую бородатый щедро протянул мне.
Жевать было больно — зубы казались чужими, дёсны ныли. Но я жевала. Потому что завтра будет новый день. И если уж судьба забросила доярку Розу Капитоновну в тело «подарочка» для варваров, значит, надо было искать в этом хоть какой-то смысл. Или хотя бы тёплую одежду. А для начала — выжить. До завтра. До лагеря. До встречи с теми, кого все так боятся.
Я обернулась и посмотрела вглубь леса, туда, откуда дул ветер... Там, среди сосен, уже чудился не птичий щебет, а далёкий, похожий на вой, одинокий звук. То ли ветер в скалах, то ли волк, то ли что-то совсем иное — страшное, незримое, не имеющее имени.
Вильтар услышал этот звук тоже. Он нахмурился и пнул Курта.

— Хватит спать. Движемся. Надо успеть до темноты.

Сердце в груди, чужое, молодое и испуганное, забилось чаще. Но я лишь плотнее закуталась в никудышный платок из собственных волос и приготовилась к дороге.
Впереди был Север, варвары и... что-то неизвестное.
________________________________________________________
Дорогие читатели, добро пожаловать в мою чувственную новинку о непростых героях. Буду рада вашим сердечкам и комментариям, ведь они вдохновляют творить. Не забвайте добавить книгу в библиотеку, чтобы первыми узнать о выходе новых глав.
История пишется в рамках горячего

Повозка въехала в лагерь северян как в хищную бездонную глотку голодного зверя. Лагерь был устроен на опушке, прижавшейся к скальному выступу. Повсюду виднелись не палатки, а нечто вроде низких, крепких шатров из шкур, натянутых на искривлённые каркасы. Воздух пах дымом, жареным мясом, конским потом и чем-то резким, пряным — может, травами, а может, и людьми, которые никогда не знали горячей бани.

Мужчины вокруг не походили на конвоиров. Последние были бандитами, отребьем. Эти же были стихией. Высокие, широкоплечие, закутанные в меха и кожу, с лицами, обветренными до красноты, с холодными, оценивающими глазами цвета зимнего неба или тёмного льда. Они молча наблюдали, как повозка скрипит к центру лагеря, к самому большому шатру, перед которым горел костёр не для тепла, а, кажется, для устрашения — пламя било высоко в почти стемневшее небо.

 Вильтар и Курт резко остановили лошадь, спешились и замерли почтительно, со страхом, которого не показывали мне, склонив головы. 

Из шатра вышли двое... И все остальные померкли.

 Братья. Близнецы. Но не полные копии, а как два варианта одной грозной, совершенной формы. Оба — под два метра ростом, с волосами цвета заката над северным морем, заплетёнными в сложные воинские косы с вплетёнными металлическими пластинами. Лица — резкие, с высокими скулами, прямыми носами, упрямыми челюстями. Глаза одного были цветом, как вспененное море в шторм — серо-стальные, почти белёсые. У второго — глубокие, как трещины во льду над тёмной водой, сине-зелёные.

 Но разница была не только в глазах. Первый, со светлыми глазами, смотрел на мир (и на меня) с холодной, отстранённой жестокостью хищника, для которого всё вокруг — либо добыча, либо помеха. На его лице читалось лишь любопытство и пресыщенность. Второй же, казалось,  нёс в себе молчаливую, сосредоточенную ярость. Гнев, направленный не вовне, а внутрь, сковывающий движения, делал его взгляд тяжёлым и пронзительным.

 Незнакомцы были одеты в практичные, но богато отделанные меха и кожу, на перевязях у широких поясов поблёскивали рукояти длинных ножей. 

Эти самцы словно сошли из книг женских романов — шикарные, мужественные, опасные.

 — Дар из столицы, — буркнул Вильтар, толкая меня вперёд. 

Я аккуратно сползла с повозки, и тонкие туфли сразу утонули в снегу по щиколотку. Холод, острый как иглы, ударил снизу. 

Но я только выпрямила спину. Внутри заговорила не испуганная девичья память, а суровый опыт Розы Капитоновны, доярки-ударницы, которая каждую зиму, как только на пруду вставал лёд, уходила к проруби. Не для забавы, а для здоровья. «Главное — дыхание, — твердил себе старый морж Степан. — Дыши ровно, и холод тебе не хозяин».

 Я и дышала. Ровно. Глубоко. Морозный воздух обжигал лёгкие, но не парализовал. Медленно и грациозно сделала шаг. Потом другой. Снег хрустел, холод пронизывал насквозь, но я шла. Не испуганной походкой жертвы, а твёрдой, хоть и неспешной, поступью человека, который идёт на работу в сорокаградусный мороз — потому что коров не перестают доить из-за непогоды.

 По лагерю прошёл шепоток. Эти люди, видевшие, наверное, всякое, всё же оценили зрелище: хрупкая девушка в летящем кружевном платье и бальных туфельках, бредущая по снегу с лицом, белым от холода, но с прямой спиной и взглядом, устремлённым куда-то в точку между двумя вождями.

 Брат со светлыми глазами — его, как я позже узнала, звали Хельги — усмехнулся уголком рта. Для него я была лишь забава.

— Ножки заморозит, наш дар, — произнёс он звучным, насмешливым голосом. — Жалко будет. Красивые ножки. Мне бы их прямо сейчас забросить на плечи!

 Второй, Хеймдар (это имя я уловила из шёпота одного из воинов), молчал. Его сине-зелёный взгляд был прикован к моим ногам, к тому, как тонкая кожа туфелек безнадёжно чернела от влаги, к  шагам, становившимся всё медленнее, но не прекращающимся.

 Я дошла до самого костра, остановившись в паре шагов от них. Жар пламени обжёг одну щёку, в то время как другая коченела от стужи.

 — Я — дар? — произнесла надменно своим новым, мелодичным голосом. — Корова на убой — тоже дар. Но её хотя бы откармливают, берегут до заклания и не выставляют на потеху окружающим.

 Хельги рассмеялся, коротко и громко.

— Остроумно! Слышишь, брат? Нам прислали игрушку с чувством юмора.

Хеймдар не смотрел на брата, а лишь на меня. Его взгляд скользнул с моих ног на лицо, задержался на губах, закусанных до крови, на глазах, в которых, я знала, горел не девичий ужас, а упрямая, взрослая решимость не упасть здесь, на потеху всем.

 И тут что-то в этом мужчине дрогнуло. Не жалость. Нечто более сложное и глубинное.

 Я сделала ещё шаг, намереваясь обойти костёр, чтобы встать перед ними, как полагается, но нога, насквозь промокшая и онемевшая, вдруг подвернулась. Я не упала, но резко осела, судорожно выгнувшись, чтобы удержать равновесие.

 И в тот же миг он сорвался с места.

 Хеймдар был невероятно быстр. Один длинный стремительный шаг — и уже возник передо мной. Мужчина даже не наклонился, а просто подхватил меня на руки, как охапку хвороста, одним движением, так что мир закружился, и я инстинктивно вцепилась своими незнакомыми длинными пальцами в жёсткую кожу его плеча.

 Исходившее от варвара тепло было ошеломляющим, почти физическим ударом. Оно пропитало тонкую ткань платья, обожгло кожу. Красавец пах снегом, хвоей, дымом и чем-то тёплым, животным, мужским — не потом, а просто жизнью, кипящей в этом могучем теле.

 — Довольно дурацких представлений, — прорычал Хеймдар прямо над моим лицом. Его голос был низким, вибрирующим, как далёкий гром. — Ты теперь наша. И мы не портим своё.

Хеймдар повернулся, неся меня к шатру, прочь от  похотливых скабрезных выкриков воинов и от насмешливого взгляда брата. Я не сопротивлялась. Всё моё показное мужество, подпитанное адреналином и памятью о прорубях, мгновенно испарилось, столкнувшись с этой простой, грубой реальностью: его руки подо мной, его дыхание у моего виска, его неоспоримая сила, которой мне нечего было противопоставить.

Вместо этого пришло то-то другое — острая, почти болезненная чувственность осознания. Каждый мускул этого странного мужчины, каждый вдох его широкой груди, прижимавшейся к моему боку, жар, исходящий от него — всё это заставляло забыть о холоде, заставляло кровь, которую я считала заледеневшей, бежать быстрее. Это был ужас. Это был восторг. Это было невыносимо живо.

 Варвар переступил порог шатра, где было темно, тепло и пахло дымом и кожей, на миг остановился, всё ещё держа меня на весу. В полумраке его глаза, сине-зелёные и глубокие, светились, как прозрачный лёд над бездной.

— Ты не умрёшь от холода, — сказал он тихо, и слова прозвучали не как обещание, а как приговор. — Потому что я этого не позволю.

 И только тогда он опустил меня на мягкий ковёр из шкур, но не отпустил сразу. Его руки задержались на мгновение, одна под спиной, другая под согнутыми коленями, будто проверяя вес, фактуру, реальность моего тела.

В этом касании, в этой секундной задержке была какая-то тайна и откровенность: яростная необходимость и странная, неловкая нежность варвара, поймавшего наконец свою хрупкую, упрямую, замёрзшую дань.

— Думаешь, что теперь вы с братом сможете решать мою судьбу, что отныне я ваша игрушка? — прошипела я, злясь на себя за то, что новое тело буквально таяло от присутствия этого огромного, сильного мужчины, прикосновения которого были столь удивительно бережны.

— Мне нравится, что у тебя есть характер, дар! Но если хочешь выжить, тебе нужно понять, что отныне ты просто наша собственность! — голос мужчины, склонившегося надо мной, стал похожим на рык дикого зверя.

Почему я не заметила раньше, что Хеймдар похож на медведя? Или, возможно, мне сейчас просто почудилось из-за усталости и пережитого стресса?

— Я не дар! Меня зовут Роза! — произнесла по возможности гордо и независимо, но на всякий случай накинула на себя тяжёлую шкуру, лежавшую рядом.

— Роза… — повторил Хеймдар, словно пробуя моё имя на вкус. — Как хрупкий цветок… Жаль, что такие здесь быстро вянут. Тебе подходит. А теперь постарайся отдохнуть и набраться сил. Тебе они точно понадобятся!

Его огромная горячая ладонь скользнула под шкуру, которой я прикрылась, стянула с меня промокшие туфельки и сдавила мои заледеневшие ступни, растирая их.

— Ай… — невольно вскрикнула я.

Варвар лишь довольно ухмыльнулся.

— Скоро ты будешь кричать подо мной по-другому, дар. Я сорву с твоих губ стон истинного удовольствия. Но пока у меня есть более важные дела!

— Ты этого не дождёшься! 

Не знаю, почему меня невероятно злила уверенность этого самца. В моей бы непонятной ситуации стоила молчать, да пытаться не впасть в истерику из-за происходящего, — не каждый же день оказываешься в другом мире и чужом теле. Но я отчаянно желала сохранить хотя бы своё достоинство и гордость.
___________________________________________________________
Дорогие читатели, начну знакомить вас с историями нашего горячего литмоба

Встречайте горячую новинку нашего литмоба "Мужья для истинной"

от Ани Марики

Воздух был густым, тёплым и давящим. Я скинула с себя шкуру, которой прикрывалась, чувствуя, что задыхаюсь от её тяжести.
Хеймдар выпрямился во весь свой исполинский рост, заслонив свет от входа. В полумраке шатра его фигура казалась ещё массивнее, а черты лица — резче. Он не уходил, продолжая стоять и смотреть на меня, а его взгляд,  — тяжёлый и пронзительный, скользил по мне, будто сдирая с кожи остатки промокшего платья.
— Дар, — прошипел он снова, но уже без ярости, скорее с каким-то внутренним раздражением. — Они могли погубить тебя в дороге.
Я молчала. Говорить было страшно. Но и молчание стало невыносимым под этим взглядом. Я попыталась сесть, отодвинуться, но он одним движением сбросил с плеч тяжёлый плащ из волчьего меха и швырнул его мне.
— Разденься, — приказал он коротко. — Вытрись.
Приказ был отдан так же просто и властно, как если бы мужчина приказал коню остановиться. И в этой простоте была суровая практичность человека, непривыкшего тратить время и уверенного в том, что ему подчинятся. Но слова «разденься» прозвучали в тишине шатра как удар грома. Тепло от плаща Хеймдара, ещё хранившего жар его тела, обожгло мои пальцы. Я замерла, сжимая в кулаках грубый мех.
Он заметил мой ступор и испуг. И в его глубоких синих глазах что-то вспыхнуло — не насмешка, а странное понимание, смешанное с нетерпением.
— Ты думаешь, я буду смотреть? — голос  понизился до рычания. — Я не из тех, кто получает удовольствие от вида замерзающего мяса. Разденься. Или тебе нужна помощь?
Последняя фраза повисла в воздухе, наэлектризованная двусмысленностью. «Помощь». Его помощь. Его руки, сдирающие с меня это кружевное тряпьё.
Адреналин, холод и эта невыносимая близость гигантского, опасного мужчины создали в голове странный, пьянящий коктейль. Я подняла на глаза на варвара. Страх отступил, уступая место чему-то дерзкому, почти безумному. Это была не храбрость Розы-доярки, а какое-то отчаянное озорство, вспыхнувшее в этом юном теле.
— А если нужна? — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но чётко, без тени дрожи.
Хеймдар замер. Казалось, даже воздух в шатре перестал двигаться. Его сине-зелёные глаза расширились на долю секунды, а затем сузились до ледяных щелей. Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами исчезло. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала ровное, глубокое дыхание.
— Тогда, — произнёс мужчина очень медленно, обволакивая меня словом, — ты получишь её. Но потом не жалуйся, что я груб.
Его рука поднялась, и большой палец, грубый, со шрамом через сустав, коснулся моей щеки, провёл по скуле к подбородку. Прикосновение было неожиданно лёгким, но оно обожгло, как раскалённое железо. Всё моё тело вздрогнуло, не от страха, а от удара чистого, животного ощущения. Искра. Та самая, острая и жгучая, проскочила от его пальца ко мне, заставив сердце бешено колотиться в груди, которая казалась слишком маленькой и хрупкой для таких ударов.
Я не отстранилась. Не смогла, — его взгляд держал меня, как капкан.
Его пальцы сомкнулись на тонкой ткани у моего плеча. Один резкий рывок — и серебряные нити вышивки нехотя лопнули с тихим шелковистым звуком. Холодный воздух шатра коснулся обнажённой кожи, и я ахнула, но не от стыда, а от этого внезапного контраста: ледяной воздух и пылающий взгляд, который теперь был прикован к открывшемуся участку плеча и ключицы.
Хеймдар не стал медленно раздевать. Он действовал с той же целеустремлённой эффективностью, с какой, наверное, разделывал тушу. Ещё несколько точных, сильных движений — и платье, красивое и бесполезное, соскользнуло с меня на шкуры. Я сидела перед ним в одном тонком, промокшем исподнем, дрожа уже не от холода, а от этого всепоглощающего внимания, от его взгляда, который теперь медленно, неспешно изучал каждую линию, каждый изгиб чужого мне, но такого живого тела.
Стыд пришёл бы позже. Сейчас же было только это: невероятная, почти болезненная острота ощущений. Ощущение силы варвара, сокрушающей любые преграды. Ощущение собственной наготы не как уязвимости, а как странной, новой формы силы — силы, которая заставила этого исполина остановиться, затаить дыхание.
Варвар наклонился. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть тонкую сетку морщинок у глаз, светлые прожилки в его радужках, тень ресниц на скулах. Он пах снегом, дымом и мужчиной. Его горячее дыхание обожгло мои губы.
— Дрожишь, — констатировал Хеймдар, и его голос стал тихим, как шорох волка по снегу. — Но не от холода.
Он был прав. Дрожь, бившая меня изнутри, была вызвана чем-то совершенно иным. Бурей, которая бушевала там, где раньше была только привычная, размеренная жизнь.
Варвар выпрямился, взял сброшенный плащ и, не глядя, накинул его мне на плечи. Грубый мех, ещё хранивший форму его тела, укутал меня, приглушив дрожь, но не погасив внутренний пожар.
— Оденься, — сказал он, отворачиваясь и делая шаг к выходу из шатра. Но на пороге обернулся. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, снова упал на меня. — И запомни. Теперь ты моя. И я решаю, когда тебе мёрзнуть, а когда — гореть.
Хеймдар вышел, откинув полог, и в шатёр ворвалась струя ледяного воздуха, но она уже не могла охладить тот жар, что разжёг внутри этот мужчина. Я сидела, закутанная в его плащ, и пальцы непроизвольно впивались в мех.  Между нами проскочила не просто искра. Это была полноценная молния, оставившая после себя запах озона, опалённые нервы и абсолютную, оглушительную ясность: всё изменилось. Навсегда.
____________________________________

Встречайте яркую новинку нашего литмоба "Мужья для истинной"

от Дианеллы Кавейк

Тепло плаща и жар, разлитый под кожей прикосновениями Хеймдара, ещё пылали во мне, когда полог шатра снова взметнулся. Но вошёл не он.
Это был Хельги.
Он вошёл без стука, без спроса, как хозяин, которому всё дозволено. Свет от костра снаружи выхватил его профиль — тот же, что и у брата, но с иным выражением. Холодное любопытство в его светлых, как ледяная крошка, глазах сменилось насмешливым, почти барским интересом. 

Он остановился у входа, оглядывая меня с головы до ног. Его взгляд скользнул по моим босым ступням, выглядывавшим из-под плаща, задержался на  руках, вцепившихся в мех, на лице, на котором, я знала, ещё не остыли краска.
— Брат мой, оказывается, не только воин, но и благодетель, — произнёс Хельги. Голос у него был таким же звучным, но в нём играли обертона, которых не было у Хеймдара — лёгкая язвительность и насмешливость. Он медленно прошёлся по краю шатра, словно осматривая свою новую собственность. — Отобрал у тебя тряпки столичных шутов и укутал в добрый волчий мех. Трогательно. А где же он сам? 
Я молчала, натягивая плащ плотнее. Присутствие это варвара было другим: не таким подавляющим, как у Хеймдара, но более... проникающим.
— Он ушёл, — наконец сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ушёл? — Хельги поднял бровь, изображая удивление. — Оставив такую... интересную находку одну? Без присмотра? Непохоже на него. Значит, ты его не заинтересовала. Или заинтересовала недостаточно.
Мужчина подошёл ближе. Не так резко и яростно, как брат, а плавно, как хищник, который знает, что добыча уже в ловушке, и остановился в двух шагах. От него пахло не снегом и кожей, а дорогим, чуждым этому месту благовонием и холодным металлом.
— Он тебя раздевал? — спросил Хельги прямо, с неприкрытым любопытством. Его светлый взгляд скользнул по разорванному платью, валявшемуся на шкурах.
Жар ударил в лицо. Но это был уже не тот жар желания, а  гнев. Горячий, ясный, знакомый. Гнев Розы Капитоновны на наглого завхоза, который считал, что может безнаказанно щупать девок в коровнике.
— А тебя это касается? — выпалила я, и в голосе зазвучали те самые, грубоватые нотки. —  Или вы всё делаете вдвоём? И едите, и спите, и... «принимаете дары»?
Хельги замер. Насмешка сползла с его лица, уступив место искреннему, ледяному удивлению. Затем его губы медленно растянулись в улыбке, которой можно было заморозить. Это была улыбка человека, который наконец-то увидел что-то действительно интересное.
— Ого, — протянул он с почтительным свистом. — У дарённой кобылки оказались зубы. И какой язык! «Принимаете дары»... Мило. Нет, девочка, мы не всё делаем вместе. У нас разные... вкусы.
Он сделал ещё шаг, приближаясь вплотную. Я видела каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у его глаз. Его красота была отточенной, почти идеальной в своей жестокой завершённости, и от этого становилось ещё страшнее.
— Хеймдар, — продолжал варвар задумчиво, не отрывая от меня взгляда, — он любит всё ломать. Подчинять. Завоёвывать. Грубая сила, прямая, как удар топора. Скучно.  А я... я люблю наблюдать, как что-то ломается само. Как гордыня гнётся под весом обстоятельств. Как страх борется с желанием. Это... изящнее

После ухода братьев в шатре воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием очага и собственным громким стуком сердца в ушах. Сидеть в одном исподнем под тяжёлым плащом Хеймдара было и тепло, и неловко. Мысли путались: ледяной лес, грубые руки, сдирающие платье, насмешливый взгляд Хельги, и тот пожирающий огонь в глазах Хеймдара, когда он встал между мной и братом.

Время тянулось, как смола. Я уже начала размышлять, не сбежать ли, завернувшись в этот плащ, но куда? В незнакомый зимний лес, полный тех, кто, судя по всему, считал меня своей собственностью? Глупость. Роза Капитоновна всегда знала, когда нужно смириться с обстоятельствами, чтобы выжить и найти в них опору.

Полог приоткрылся снова, но на этот раз без грубой силы. Вошла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Лицо широкое, скуластое, с умными карими глазами и двумя толстыми русыми косами. Одета она была просто, но тепло: шерстяное платье, кожаный передник, на ногах — мягкие меховые унты. В руках она несла свёрток из грубой ткани и деревянную плошку, от которой валил вкусный, жирный пар, от которого мой желудок требовательно заурчал.

Незнакомка опустила глаза, подошла и молча поставила миску передо мной на низкий столик, а свёрток положила рядом. Потом отступила на шаг, скрестив руки на животе, и ждала.

— Спасибо, — сказала я осторожно. 

Она кивнула, не поднимая глаз.

—Хеймдар-ярл приказал накормить и одеть тебя, госпожа. Меня зовут Ильва. Я буду служить тебе, пока... пока ты здесь.

«Пока ты здесь». Интересная формулировка. Не «навсегда», а «пока». 

Миска источала такой соблазнительный аромат, что забыть о нём было невозможно. Там было густое, наваристое рагу с ломтями мяса, кореньями и какой-то крупой. Я взяла деревянную ложку и съела первый кусок. Горячая пища обожгла рот и разлилась благодатным теплом по всему телу, вытесняя последние остатки ледяной стужи. Я ела, стараясь не показать волчьего голода, но, видимо, не слишком успешно.

Ильва наблюдала с угла глаза, и на её губах дрогнул подобие улыбки.

—Ты ешь, как наши, — заметила она тихо. — Не ковыряешься, как те столичные куклы, что привозили раньше.

— А часто их привозили? — спросила я между ложками.

— Каждый год. Дань. — Ильва поморщилась. — Но они... не выживали. То от тоски, то от холода, то от... — она запнулась, — от наших обычаев.

Мне стало не по себе, но я сделала ещё один глоток густого бульона.

— Какие обычаи? Расскажи. Мне лучше понимать, куда я попала.

Ильва посмотрела на меня с любопытством, словно оценивая. Потом, убедившись, что я не собираюсь впадать в истерику, присела на корточки у очага, подбрасывая в него щепок.

— Наш народ — потомки Медвежьих Вождей, — начала она, и голос её стал тише, почти благоговейным. — В древности наши воины могли обернуться огромными белыми медведями. Сила зверя и разум человека в одном. Никто не мог устоять перед нами.

Девушка помолчала, глядя на пламя.

— Но это было давно. Очень. Способность угасла. Много зим прошло с тех пор, как последний из рода смог по своей воле сменить кожу. — В её голосе звучала глубокая, родовая печаль. — Теперь мы только люди. Ну, почти. Сила осталась. Ярость зверя — в крови. Выносливость. Это и делает наших воинов непобедимыми в бою. Но это лишь тень былого.

Я слушала, заворожённо. Оборотни-медведи. Вот откуда эта нечеловеческая мощь в Хеймдаре, эта животная, подавляющая аура и звериная хитрость Хельги.

— Почему способность угасла? — спросила я.

Ильва пожала плечами.

— Старейшины говорят — кровь остыла. Ослабела. Мы слишком долго смешивались с другими народами, слишком долго жили как люди, забывая зверя внутри. Но... — она оглянулась, будто боясь, что её подслушают, и понизила голос до шёпота, — есть пророчество. Старое, как горы. Что род Медвежьих Вождей вновь обретёт свою настоящую природу, когда найдёт свою истинную пару. Не просто жену. А ту, в чьей крови зажжётся ответный огонь. Ту, что не сломается под силой зверя, а... примет её. И от такого союза родятся дети, которые снова смогут ходить в двух обличьях.

Она говорила это с верой, с какой в моём мире говорили о святых. А я сидела, обхватив миску подрагивающими руками, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. «Истинная Пара». «Ответный огонь». «Не сломается, а примет».

— И... ярлы, Хеймдар и Хельги... они верят в это? — с трудом выдавила я.

Ильва кивнула серьёзно.

— Они — последние прямые потомки того самого первого Вождя-Медведя. На них вся надежда рода. От того и соперничество между ними... острее, чем между простыми братьями. Каждый хочет быть тем, кто вернёт силу предков. Каждый ищет... свою Пару. Но до сих пор... — она махнула рукой в сторону разорванного платья, — все «дары» были пустыми. Как красивые куклы из воска. Тают от первого прикосновения нашей реальности.

Она встала, развернула свёрток. Там оказалась не роскошная одежда, а практичная и удобная: мягкие кожаные штаны, тёплая шерстяная туника, толстые носки и грубые, но добротные меховые сапоги. Всё выглядело крепким и новым.

—Хеймдар-ярл сам приказал дать тебе это. — Она чуть улыбнулась. — Это хороший знак. Обычно он не вникает в такие мелочи.

Я прикоснулась к коже штанов. Она была мягкой, податливой. Не чета шёлку и парче. Но в ней была свобода движения. И защита.

— Ильва, — спросила я, пока девушка помогала мне облачиться в новую одежду (исподнее, к счастью, было сухим и тёплым от очага), — а что будет... если Пару найдёт Хельги?

Лицо служанки стало задумчивым.
— Тогда он станет верховным ярлом. А Хеймдар... либо подчинится, либо будет изгнан, либо умрёт. Такова воля рода. Сила должна быть едина. — Она поправила складки на моей тунике. — Но старейшина, моя бабка, говорит, что у Хельги огонь в глазах холодный. Он хочет силы ради власти. А у Хеймдара... ярость в нём горячая. Как у зверя, который защищает своё. Бабка говорит, что пророчество — не о силе, а о соединении. Но холодный огонь может зажечь ответное пламя, а может обернуть ледяным пеплом.

Одетая, я почувствовала себя другим человеком. Я встала, притоптала ногами в сапогах. Они сидели идеально.

— Спасибо, Ильва. За еду, одежду и... за правду.

Девушка снова опустила глаза,но в её поклоне было уже не раболепие, а уважение.

— Я буду рядом, госпожа. Если что — позови.

Она вышла, оставив меня наедине с новыми мыслями. Я стояла посреди чужого шатра, одетая в одежду этого мира, с полным желудком и головой, полной древних пророчеств.

«Истинная Пара». Ответный огонь.

На слабых дрожащих ногах подошла к очагу,протянула руки к пламени. Оно было жарким, живым.

Внезапно я осознала: моё прошлое, вся моя прежняя жизнь, не исчезли. Они стали фундаментом. Фундаментом для той, кто не боится холода. Кто знает цену простой пище и тёплой одежде. Кого не сломает грубая сила, потому что жизнь и сама была не сахар.
________________

Встречайте увлекательную новинку нашего литмоба "Мужья для истинной"

от Татьяны Барматти

После ужина Ильва появилась снова, но в её руках был не просто свёрток с бельём, а небольшой факел, смоляной и дымный. Девичье лицо в его свете казалось торжественным, сосредоточенным и удивительно взрослым.
— Пойдём, госпожа. К священному источнику. Там твоя кровь и дух очистятся перед ночью. Перед... выбором.
«Выбором»? Слово прозвучало многозначительно, будто Ильва знала что-то недоступное мне. Она не повела меня в сторону лагеря, а, наоборот, углубилась в лес за шатрами, к подножию мрачной скалы. У самой её груди, скрытый занавесом из свисающих корней древней ели, зиял провал. От него веяло не сыростью, а странным, глубоким теплом, смешанным с запахом влажного камня и чего-то цветочного.
Внутри пещера открылась не как тёмная утроба, а как таинственный храм. Своды были высокими, и в нескольких местах сквозь камни пробивался солнечный свет. Последние лучи заходящего солнца, преломляясь, падали внутрь призрачным, рассеянным сиянием, которое окрашивало клубящийся пар в золото и лиловый. В этом влажном, тёплом сумраке, подаренном солнцем, процветала жизнь. По стенам вились нежные папоротники, бархатные мхи покрывали камни у воды, а из узких трещин в полу тянулись к свету хрупкие стебли с бутонами, похожими на застывшие капли лунного света.
В центре, под самым большим световым колодцем, лежало озерцо. Вода была тёмной, почти чёрной, но прозрачной у берега, и от неё поднимался густой, обволакивающий пар. Водная поверхность колыхалась, словно дышала.
— Разденься и войди, — тихо сказала Ильва, ставя на плоский камень полотенца и глиняную чашу с пастой, пахнущей мёдом и травами. — Но не спеши выходить. Прикоснись к камням, к растениям. Это место... оно не только очищает, но и отвечает. Покажет тебе не одну тропу, а все, что перед тобой лежат. 
Служанка отступила в тень и замерла, став частью пещеры. Её присутствие не давило, а, наоборот, казалось необходимым — как присутствие жрицы при древнем алтаре.
Я без смущения сбросила одежду, ощущая на коже уже не леденящий холод леса, а влажную, животворную теплоту пещеры. Вода встретила меня как объятие. Тепло, идущее из самых недр земли, проникло в каждую клетку, растворило оставшееся напряжение в мышцах, смыло липкий налёт страха и чуждости. Я погрузилась с головой, а когда вынырнула, мир казался ярче, звуки — звонче.
Не знаю, сколько я плавала в тишине, нарушаемой лишь падением капель. Потом вышла, завернулась в полотенце и, следуя наказу Ильвы, пошла босыми ногами по гладкому, тёплому камню. Моя кожа, распаренная, казалась невероятно чувствительной. 

Я остановилась у стены, где из узкой расщелины пробивался тонкий, хрупкий стебелек с закрытым, полупрозрачным бутоном. Что-то внутри сжалось — жалость к этой красоте, рождённой в темноте и живущей лишь случайными лучами.
Не думая, я протянула палец и легонько коснулась холодного лепестка. И он расцвёл.
Не медленно, а мгновенно, будто ждал только этого прикосновения. Бутон раскрылся, и в пещеру хлынул аромат — дикий, пьянящий, незнакомый. От него закружилась голова, а перед глазами поплыли образы, яркие, как вспышки молнии, но связанные в чёткую, неумолимую вязь.
 Ледник, пронзительный ветер, бьющий в лицо. Я стою на узкой грани между двумя пропастями. Слева — Хеймдар в своём человеческом облике, его рука протянута ко мне, в глазах — вызов и неистовая, грубая надежда. Справа — Хельги, его поза безупречна, улыбка загадочна, в пальцах — серебряная нить, готовая опутать. Я делаю шаг не влево и не вправо. Я делаю шаг вперёд, на самую грань. И поворачиваюсь к ним лицом, протягиваю руки. Не для того, чтобы выбрать, а для того, чтобы соединить. Чтобы их руки, встретившись через меня, сцепились в пожатии не врагов, а союзников. Чтобы ярость одного и холодный расчёт другого, пройдя сквозь моё спокойствие, стали не разрушением, а силой. Не для одного. Для всех. Для рода.
Я резко отдёрнула руку, и видения схлынули, оставив после себя не смятение, а чёткую, кристальную ясность. Я смотрела на цветок, который теперь сиял в полумраке, наполняя пещеру светом и ароматом.
Словно во сне обернулась к Ильве. Она смотрела на меня не с любопытством, а с глубочайшим пониманием, будто видела те же самые образы, отражённые в моих глазах.

— Вода очистила тело, — тихо сказала она. — А земля через цветок показала душу. Ты поняла?

— Да, — мой голос прозвучал твёрдо и странно спокойно. — Я поняла. Это не путь одной. Это судьба троих.
Девушка кивнула, и в её поклоне появилось нечто новое — не поклонение служанки к госпоже, а расположение посвящённой к избраннице. Сейчас она казалась гораздо старше своих лет, некая потаённая мудрость читалась в раскосых глазах.

— Тогда пора возвращаться. Ярлов ждёт не испытание одной. Их ждёт... откровение для двоих.
Мы вышли из пещеры. Ночь была уже звёздной и морозной, но внутри меня горел тот самый цветок, расцветший от прикосновения. Я шла не как жертва на заклание и не как невеста к жениху. Теперь я знала, что впереди — не бой за обладание мной. Впереди — гораздо более трудная и опасная битва: заставить две враждующие половинки одного целого увидеть во мне  не дар, а необходимость, не повод для войны, а причину для мира.
__________________________________________

Встречайте захватывающую новинку нашего литмоба "Мужья для истинной"

от Наташи Фаолини