Истинная слабость жестокого ректора-Дракона

Франческа Лебланд
— Аурелия, не надо… прошу, — выдыхаю я. Горло сводит спазмом: слова рвутся, ломаются, не успевая сложиться в мольбу.

— Давай просто пойдём отсюда.

Я делаю шаг назад. Ещё один. Пока спина не упирается в холодный камень стены. Некуда.

Сестра приближается ко мне.

Её форма сидит безупречно: чёрный цвет авангарда — не просто форма. Это власть. Элита. Высшая ступень.

Мундир словно продолжение её самой — выверенный, безошибочный, не знающий слабостей.

Даже после целого дня он выглядит так, будто только что был надет — ни складки, ни помятости.

Белая кожа, обрамлённая чёрными, как смоль, локонами, светится на сером фоне двора.

Глаза — два осколка зимнего льда.

Королева.

Высококровный маг из древнейшего драконьего рода.

Лучшая из лучших в Академии.

Та, чьё право судить здесь принимают как закон.

И вокруг неё — преданная свита.

— Куда это ты собралась, Франческа? — её голос сладок, как сироп, и от этой сладости по коже ползёт холод.

— Мы же только начинаем наш… маленький разговор.

Подруги в таких же безупречных мундирах, только с более скромными знаками отличия.

Они выстраиваются полукольцом — как охотничьи псы.

Их ухмылки, отточенные годами превосходства, режут меня на куски ещё до того, как руки Аурелии дотрагиваются до меня и хватают за шиворот рубашки.

Внутри всё холодеет. Желудок сводит судорогой.

Резкий рывок — и пуговицы с треском сыплются на камни.

Звук слишком громкий. Моя зелёная форма — самая низшая ступень. Фронт. Те, кто обычно умирают первыми.

Я вскрикиваю, инстинктивно прикрываясь руками.

— Тише, тише, — шипит Аурелия, её пальцы с силой впиваются в моё плечо, заставляя вздрогнуть от боли.

— Не привлекай лишнего внимания. Это ведь так… неприлично.

Её заострённый ноготь, ухоженный и покрытый лаком, проводит по коже, оставляя алую борозду прямо на метке истинности.

Узор драконьего клана Морстейн проявился у меня три месяца назад — и с тех пор стал приговором.

Лицо сестры искажается.

Изысканная маска трескается, обнажая чистую, некрасивую ярость.

— Ну что, довольна? — её шёпот становится хриплым. — Думала, этот… дешёвый трюк… сделает тебя равной мне?

— Нет… — лепечу я. Слёзы подступают, мир плывёт.

— Аурелия, клянусь, я не знаю, откуда она… Я не хотела… Это ошибка… Ты же понимаешь…

— Ошибка? — Аурелия смеётся. Сухо. Режуще. Смех тут же подхватывают остальные.

— В нашей крови ошибок не бывает, подвальная крыса. Только в твоей — выродившейся и убогой.

Я делаю отчаянное движение, пытаясь вырваться, но её хватка, усиленная магией, держит, как стальные тиски.

Я спотыкаюсь и падаю на колени — острые камни впиваются в кожу сквозь тонкую ткань униформы.

— Я не разрешала тебе двигаться! — она рывком дёргает меня за волосы, собранные в скромную косу, заставляя запрокинуть голову. Боль пронзает кожу головы.

— Мы ещё не закончили осмотр!

Резким движением она срывает с меня остатки рубашки. Холодный воздух обжигает оголённую кожу.

Она с отвращением, будто стирая грязь, трёт мою кожу на груди, где ярче всего сияет метка.

— Смотрите! — её голос срывается на визг, и в нём слышится почти истерика. — Не оттирается! Украла! Украла его знак, воровка!

— Пожалуйста, хватит… — я прикрываю грудь руками, стараясь стать как можно меньше, спрятаться. Моя куртка с серым кантом уже валяется в пыли, растоптанная острыми каблуками её подруг.

— Просто отпусти…

— Наверное, стащила краску из лаборатории алхимии! — насмешливо бросает Марисса, её голос пронзителен, как стекло.

Она тоже наклоняется, с силой трёт мою кожу, оставляя красные, жгучие ссадины.

— У нас ведь недавно пропажи были. Все думали на прислугу… А виновница вот она!

— Обыщите её комнату. Все вещи, — командует Аурелия, не отрывая взгляда от меня.

Она вырывает у меня сумку и с отвращением вытряхивает содержимое к своим ногам.

Моя помада, ключ, блокнот, тетради — всё падает в грязь под одобрительный гул толпы.

Зрителей стало гораздо больше.

Курсанты останавливаются, смотрят, как на уличное представление.

Зелёным не помогают. Особенно — когда над ними стоит чёрный мундир.

Никто не шевелится, чтобы помочь.

Страх перед Аурелией сильнее любого сочувствия.

В её руках оказывается мой дневник.

Она яростно листает страницы, исписанные моим сжатым, боязливым почерком.

И тогда оттуда, словно желая моей гибели, выскальзывает и падает на камни та самая фотография.

Его.

— Аурелия… это не… — мой голос ломается, превращается в жалобный, предательский писк.
Слёзы переполняют глаза и текут по щекам, смешиваясь с пылью.

— Это… для реферата… по истории династий… Я совсем забыла…

Я сама слышу, как это звучит. Лепет. Жалкая отговорка. Но другого у меня нет.

Её лицо за секунду становится абсолютно бесстрастным и белым, как мрамор. Только глаза — два осколка льда — горят холодным, беспощадным огнём презрения.

Она медленно наклоняется, поднимает фотографию.

Смотрит на неё, потом на меня.

— Закрой свой грязный, лживый рот, — произносит почти беззвучно, но каждое слово жжёт, как кислота.

И со всей силы бьёт меня по лицу.

Меня оглушает звон в ушах, от удара в глазах вспыхивают искры.

Я падаю на бок, хватаюсь за щёку, сгибаюсь. Меня трясёт. Я хочу исчезнуть. Раствориться.

На фотографии, которую рассматривает Аурелия, — он.

Рэммел Морстейн — главнокомандующий авангарда, ректор Королевской Академии Воинской Магии, магистр заклятий и генерал магистрата, наследник древнейшей династии.

Его портрет висит в каждой аудитории Академии как символ силы и власти.

Внезапный раскат грома, словно вторя её гневу, сотрясает воздух.

Порыв ледяного ветра рванул нам навстречу, хлестнул по обожжённому лицу, растрепал выбившиеся из косы светлые пряди.

Я дрожу, прижавшись к холодному камню, не в силах пошевелиться.

Аурелия — официальная невеста Рэммела Морстейна уже полгода. Того, в кого я по злому року успела так безрассудно влюбиться.

Я не должна была. Нельзя. Никогда.

Кто я — и кто он?

Я — серая мышь. Нищенка из трущоб, приютская, которой чудом выпал «счастливый» случай: быть подобранной из милости, получить имя и жалкое подобие положения, чтобы служить фоном величия аристократической семьи.

Дура. Какая же я слепая дура.

Дура, что посмела поверить, что могу быть достойной его…

Мне нужно было задушить это чувство, вырвать с корнем. Но я не сделала этого.

Я посмела влюбиться в того, чьё сердце уже занято другой.

— Мой отец подобрал тебя на улице, — её голос звучит тихо и нервно. — Грязную, вонючую, никчёмную. Дал тебе крышу, фамилию, позволил учиться среди нас. А ты… ты гнусная, неблагодарная тварь. Не только воровка — предательница. За это тебе не будет прощения. Ты пожалеешь.

Она смотрит на меня сверху вниз.

Во взгляде нет тепла — лишь холодное, аристократическое презрение к чему-то недостойному, испачкавшему её идеальную репутацию.

Щёки пылают огнём, смесь беспомощной ярости и унизительного стыда.

— Ищите улики, — она бросает мой дневник подругам, продолжая перебирать вещи. — Надо же доказать, что эта убогая не только неряха, но и воровка.

— Что здесь происходит?!

Мужской голос, усиленный новым раскатом, заставляет вздрогнуть не только меня, но и стены вокруг.

Когда появляется чёрный мундир авангарда, даже воздух замирает.

Толпа расступается.

Я дрожу, дышу судорожно через нос, всё внутри сжимается.

И стою на коленях. Должна бы действовать: схватить мундир, вырвать дневник, бежать.

Но не могу.

Не могу отвести взгляд от него.

Наверное, Всевидящий сжалился надо мной, послал спасение…

Я хочу в это верить.

Сейчас ректор посмотрит на меня и всё поймёт, ответит теми же чувствами, что живут во мне.

Но взгляд главнокомандующего — красивого до безумия — скользит по мне: по лицу, по порванной рубашке, растрёпанным волосам.

И…

Мои иллюзии разбиваются вдребезги.

Ответом была тишина.

Слишком долгая пауза, чтобы во мне осталась хоть капля надежды.

Я замираю и сжимаюсь. В животе холод, сердце бьётся так громко, что его, кажется, слышат все вокруг.

Никогда прежде я не ощущала такого сплетения ужаса и стыда.

Он смотрит на меня, словно на грязную лужу, которую лучше обойти стороной.

Словно решает: тратить ли на меня хотя бы секунду.

Чем дольше этот взгляд, тем сильнее я чувствую его отвращение — всем телом.

Будто моё существование — ошибка, допущенная кем-то другим.

Его взгляд скользит по груди, задерживается на метке.

Тень мелькает на безупречном лице.

На миг. И тут же исчезает, задавленная волей.

— Курсантка Дирсти. Встать.

Его голос резок, как сталь, и в этой жёсткости есть пугающая красота.

Собрав остатки воли, я поднимаюсь. Пока натягиваю на себя разодранную ткань, сестра уже держит мой дневник.

— Вот, украла из архива, — показывает фотографию.

Почему она так со мной? Я ничего не рисовала, не подделывала — это легко проверить. Но почему он слушает её?

Ещё один холодный, безжалостный взгляд — и я снова лишаюсь дыхания.

— Мы нашли доказательство! Она нарисовала!! — выкрикивают подруги Аурелии. В руках у одной из них флакон с тёмной жидкостью.

Рэммел берёт его, задумчиво рассматривает, потом — снова этот взгляд, уничижительный, словно всё происходящее для него пустая трата времени.

— Подойдите ко мне, курсантка Дирсти.

Я сжимаю на груди рубашку, оглядываюсь на толпу курсантов и медленно иду к нему.

Каждый шаг тяжёл, в голове шум. Щека горит от удара. Я не смею поднять взгляд, колени подгибаются, сердце бьётся глупо и беспорядочно.

Никогда я не подходила к нему так близко. Всегда лишь издали. И сама бы — не посмела.

Он словно не человек, а бог в мужском облике: сила, власть, безупречность. Даже волосы лежат идеально, блестят холодным отливом.

Я замираю, когда слышу его аромат. Давление его силы не даёт сделать шага.

Стыд смешивается с восхищением.

— Покажите метку, — следует новый приказ.

Сердце вспыхивает надеждой. Сейчас он сам убедится: метка настоящая.

Конечно, я не хотела, чтобы всё открылось так. Но я так его люблю… мечтала о нём ночами, представляла этот момент.

Но реальность оказалась жёстче, горькой насмешкой над моими мечтами.

Дрожащими пальцами я распахиваю рубашку. Мне безумно неловко — почему он требует этого при всех?

Но разум отступает перед эмоциями: он просит — значит, это важно, значит, я не безразлична.

Сердце замирает, когда его взгляд останавливается на моей груди с левой стороны.

Я не дышу, украдкой поднимаю глаза — и тут же отвожу.

Вижу, как его взгляд темнеет. Становится глубоким, нечитаемым, будто со дна поднимается что-то потаённое.

За его плечом стоит Аурелия.

В её глазах — осколки разбитого стекла, губы плотно сжаты. Ещё миг — и она взорвётся. Она теперь возненавидит меня, когда он убедится, что я не лгу.

Гром гремит вдали, время тянется бесконечно.

Рэммел протягивает руку и накрывает ладонью метку.

Я вздрагиваю. Прикосновение обжигающе горячее, властное, заставляющее не шелохнуться.

Магия струится из его руки тугими волнами — чужая, тяжёлая, подавляющая.

А потом боль взрывается под кожей, словно туда вонзают раскалённый клинок.

Я пытаюсь отпрянуть, но тело предаёт, застывает.

Воздух вырывается из лёгких хрипом.

Я не могу ни закричать, ни вдохнуть.

— Что вы… — я пытаюсь отпрянуть, но тело не слушалось.

Дышать! Мне нечем дышать!

Я, должно быть, жалко морщусь, пытаясь глотнуть воздух, подняв безумный, умоляющий взгляд с просьбой о пощаде.

Он отнимает руку так, будто прикоснулся к чему-то недостойному.

Лицо Аурелии озаряет торжествующая улыбка: она смакует каждую мою гримасу, каждый задавленный звук.

— Ещё одна подобная выходка, курсантка Дирсти, — голос Морстейна обрушился, как ледяной водопад, ровный и безразличный, — и вас ждёт служба в штрафном батальоне на северной границе.

Он не повысил тон, но каждое слово резало кожу, как осколок стекла.

Он протягивает руку.

— Накопитель, — приказ прозвучал так, что не допускал и тени промедления. Это был голос, привыкший растворять волю.

Что? Ошеломлённо вскидываю на него взгляд, всё ещё борясь с туманом боли.

Мысли путались, отказывались складываться в смысл.

— Магический накопитель, — повторил он, и теперь в голосе зазвенела сталь, — который вы, судя по всему, не в состоянии удержать при себе. Это приказ.

— Да вот же он, господин главнокомандующий, — почти напевая, подала Аурелия, ловко вытащив прямоугольную пластину, заключённую в металлическую оправу с рунической гравировкой, из гнезда моего мундира.

Ректор принял его, даже не взглянув на меня, как будто принимал поданную перчатку.

Он медленно поворачивал пластину в руках, и каждое молчаливое мгновение било сильнее любого обвинения.

Потом его глаза поднялись на меня.

В них не было ни гнева, ни интереса — лишь холодный вывод.

— Я забираю его. До дальнейших распоряжений вы лишены права доступа к магическим артефактам. Ваш учебный график будет пересмотрен. Штрафные работы и дополнительная муштра — до тех пор, пока вы не усвоите, что значит нести ответственность. Курировать этот процесс буду лично.

Слова падали, как камни, заваливая все выходы, хороня надежду на пощаду.

— Но… господин главнокомандующий… — мой голос дрожит, срывается на шёпот, в котором слышались слёзы. Я и не надеялась, что он услышит. Но он услышал.

— Что я сделала? Я… я ничего не нарушала…

У меня появилась метка истинности. Разве я в чём-то виновата? Разве виновата, что впервые так сильно полюбила?

Морстейн не двигается. Ни малейшей тени на лице, но воздух вокруг сгустился, будто перед ударом молнии.

Я замечаю, как едва заметно сжались его кулаки, как напряглись мышцы челюсти — движение мгновенно взято под жёсткий контроль. Он — вулкан, закованный в гранит.

— Вы хотите публичного разбирательства, курсантка Дирсти? — он сделал паузу, давая всем присутствующим почувствовать вес этой угрозы.

— Хотите, чтобы я озвучил при всех список ваших «заслуг»? Начиная с несанкционированного проникновения в архивные фонды и заканчивая… неуместным фамильярным интересом к персоналу высшего командования?

Он с отстранённым видом принял из рук Аурелии накопитель.

Пальцы сомкнулись на накопителе с демонстративной, неоспоримой силой.

И сердце в груди отозвалось тупой болью.

Он намеренно говорил намёками, бросая тень на мою репутацию, не произнося вслух главного обвинения.

— Я ни в чём не виновата, — выдохнула я, и голос мой предательски дрожит. Я пыталась поймать его взгляд, найти хоть каплю сомнения, но натыкалась на ледяную стену.

— Я просто… пыталась учиться. Делать то, что положено…

— Я… Но я ваша истинная… разве это преступление?

— Положено? — он резко оборвал, пропуская мимо моё признание.— Вам положено знать своё место. Вы нарушили не просто устав, курсант. Вы нарушили доверие. И за это придётся отвечать. Всё. Разойтись.

Пауза.

— И запомните. Главное правило КАВМ — честность. А вы, курсант Дирсти, позволили себе воровство и ложь. И если здесь, в этих стенах, вы лжёте своему командиру, то что вы сделаете в бою? Когда дым застилает глаза, земля горит под ногами, а от вашего решения зависит жизнь вашего отряда?

Он делает шаг вперёд.

Его взгляд, пылающий изнутри едва сдерживаемой яростью, но обнесённый ледяной стеной самоконтроля, прожигал меня насквозь.

— Вы предадите. Вы уже предали. Сегодня — устав и доверие, завтра — своих людей. Потому что ложь для вас уже стала комфортнее, чем честь. Вам полностью понятна причина наказания?

Я пыталась дышать, но воздух обжигал лёгкие. В висках стучало, в глазах плавало. Я слышала, как голос сорвался в шёпот, полный отчаянной мольбы:

— Я бы… я бы никогда не предала… Клянусь…

Но главнокомандующий уже повернулся. Резким, отрезающим тоном.

Он не стал слушать.

Моё оправдание было настолько ничтожно, настолько предсказуемо и жалко, что не заслуживало даже его внимания.

Он просто отступил, разорвав пространство между нами, и ушёл. Молча. Оставив меня стоять в леденящей, абсолютной тишине, в которой звенели его последние слова.

Аурелия бросает на землю мундир, меряет меня победным взглядом и следует вместе с подругами за своим женихом.

Закапал дождь, сначала мелкий, колючий и холодный. Мне становится холодно.

Я опускаю взгляд на свою грудь — и замираю.

Метка…

Её нет.

Она исчезла. Не побледнела — стёрлась, будто её никогда не существовало.

Только фантомный жар под кожей — память о том, что было отнято силой.

И тогда я понимаю.

Он понял.

Понял, что метка подлинная.

И всё равно уничтожил её.

Не обстоятельства.

Он. Лично. Осознанно.

Потому что я — неправильная истинная.

Я провожу по тому месту дрожащими, почти не слушающимися пальцами. Кожа гладкая и холодная.

В голове стоял густой, непроглядный туман, сквозь который пробивался лишь один ясный и жуткий факт: он понял, что метка подлинная, просто не захотел её принять. Меня — в качестве своей невесты.

И сердце, будто в подтверждение, снова кольнуло — коротко и обидно.

И тут хлынул дождь.

Не просто дождь, а сплошная стена ледяной, безжалостной воды.

Моментально промочила меня до нитки, смывая остатки гордости и надежды.

Рассеянно, почти невидящим взглядом окидываю свои вещи, разбросанные по мокрой земле.

Я отталкиваюсь от стены, делаю шаг, но ноги не слушаются. Ещё одна волна, ещё более сильная и беспощадная, накрыла с головой. Не боль, а всепоглощающая пустота, растекающаяся из груди по всему телу.

Я сдавленно стону, и мои пальцы бессильно разжимаются. Чувствую, как сползаю по стене вниз, на холодную землю. Не могу сделать шаг. Боль сковала всё тело, превратив его в одну сплошную рану.

Сердце в груди забилось с бешеной, неровной скоростью, словно порвалась какая-то важная струна, и теперь оно беспомощно и хаотично трепыхалось в панике.

А потом… оборвалось.

Рывок, ещё один… и темнота.

Последней моей мыслью была горькая, обжигающая душу несправедливость.

Это всё? После всего, что я прошла, всё так глупо и бессмысленно закончится на заднем дворе Академии? Как же так?..

Смотрю, ещё чувствуя, как вода стекает по лицу, но я уже ничего не вижу — только слепящую вспышку, медленно рассеивающуюся в глазах.

Мокрый мундир выскальзывает из ослабевших пальцев…

Знакомьтесь, Франческа Лебланд (Дирсти) курсант первого курса

Франческа

Рэммел Морстейн главнокомандующий, ректор академии

Рэммел Морстейн главнокомандующий, ректор академии

Аурелия Лебланд

Вдох. Дезориентация. Полёт.

— С дороги, приютская!

Резкий удар плечом в спину — и я падаю. С грохотом: больно стукаюсь коленями об пол, проскальзываю ладонями по тёплому, начищенному до блеска, пахнущему воском паркету — несколько метров, как по льду.

В растерянности замираю, уперевшись ладонями в гладкую, холодную поверхность.

— Что?.. — раскрываю рот от изумления, уставившись перед собой.

Я вскидываю голову. Перед глазами — коридор Академии. 

Я вскидываю голову. Перед глазами — коридор Академии. Курсантские мундиры мелькают мимо, хлопают двери, каблуки выбивают ритм по полу. 

Зелёные — большинство, те кто проходит жесткий отбор.

Красные — пехота, грубая и шумная.

Синие — лётные. Их всегда меньше, и держатся они отдельно.

Чёрных почти нет. В том смысле, что их много, просто их убежище это черная зона. И когда они появляются — коридор будто сжимается.

Под потолком тянутся гербы факультетов, а над аркой входа в административное крыло темнеет девиз КАВМ, выбитый в камне: строгие буквы будто глядят сверху и не прощают слабости.

…И никто даже не смотрит в сторону зелёной.

Здесь не принято вмешиваться. Особенно — когда рядом мелькают шевроны авангарда и чужая фамилия может стоить карьеры.

Сердце быстро колотится, а к горлу подступает нехорошее чувство.

Медленно поднимаюсь и лихорадочно оглядываюсь.

— Что… проис… — разворачиваюсь в сторону выхода, — …ходит? — шепчу одними губами.

Инстинктивно кладу ладонь на грудь — туда, где секунду назад разрывалось на части сердце.

Но под пальцами — лишь дорогая ткань рубашки. Ни боли, ни липкого страха. А рубашка целая. Сухая. Как и волосы.

И дышится легко и свободно, и нет того свинцового тумана в голове, предшествующего концу.

За исключением… Я морщусь от ноющей боли в ушибленных коленях и ладонях.

Но как? Ведь только что мне сделал выговор… он. Уничтожив метку и конфисковав накопитель.

Сердце, только что молчавшее, кольнуло раскалённым шипом обиды, задохнулось — но уже не от агонии, а от одного-единственного: я не… умерла.

Страх, холодный и тошнотворный, сжимает горло.

Это уже не смешно!

— Как я здесь оказалась, ведь только что?.. — шепчу сама себе, пытаясь осмыслить и логически понять этот резкий переход со двора — в стены Академии.

Может, я ударилась и не помню?

Снова толчок в спину — грубый, безразличный — едва не сбивает с ног.

— Что ты под ноги вечно суёшься? — раздаётся раздражённый голос сзади.

Встречаюсь взглядом с Биасом — высоким курсантом с вечно хмурым лицом.

— Снова шепчешь заклинания, чтобы пуговицы на мундире застёгивались? — зло язвит он.

Закрываю глаза.

Так. Так. Соберись. Всё хорошо. Со мной всё в порядке.

Нет. Не всё в порядке.

Биаса отчислили вот только на этой неделе. Я точно знаю! И видела его с сумкой наперевес — он покинул Академию в гражданском.

Это что… предсмертная галлюцинация? Или…

— Эй, подожди, — догоняю уже ушедшего вперёд парня и, не говоря больше ни слова, хватаю его за рукав.

Шевроны… они есть. И не синего цвета, как у курсанта, который заканчивает первый год учёбы, а зелёные — означающие первое полугодие.

— С тобой всё хорошо? Или головой стукнулась? Медпункт прямо по коридору и налево.

Он вырывает руку и продолжает свой путь.

Заторможенно поднимаю сумку, которая отлетела к стене.

Лихорадочно перебираю вещи в ней: тетради, учебники, письменные принадлежности… и замираю.

Дневник с тайной фотографией — всё на месте.

Но как? Фото ведь забрала Аурелия. Как и мой дневник.

Дрожащими пальцами хватаю свой чёрный китель, валяющийся рядом. Пуговицы стучат, нашивки цепляются за ладонь.

Сглатываю. Моя нашивка тоже зелёная.

Быстро шарю по карманам. И нащупываю во внутреннем кармане знакомую форму небольшого холодного предмета.

С замиранием сердца вытаскиваю его.

Магический накопитель.

Прямоугольный футляр с моими инициалами, в который я сливала магию.

Он светит красным — минимальное количество энергии. В последнее время — как всегда. Я отдала всё до капли Аурелии, весь свой накопленный заряд.

В груди снова расцветает фантом боли. Разочарование и чувство, что меня предали, подпирает к горлу.

Перед глазами проносятся обрывки воспоминаний о только что прожитом: удар по щеке, звон в ушах, мир на мгновение поплыл. Я снова ощущаю под пальцами шершавую стену, запах крови и дождя…

Пошатываясь, делаю судорожный вдох.

Видение исчезает так же быстро, как и появилось.

Оставляя после себя лишь холод и пустоту. Такую глубокую, поглощающую, невыносимую — будто сердце вырвали и вместо него вложили камень.

Тяжело.

Часто моргаю, сбрасывая слёзы с ресниц, слушая шум в коридоре.

Без паники, Фрэнс. Нужно всё узнать. Не может же такого быть, что после всего, что сделала Аурелия, она вернула мне вещи и отпустила. Ладно вещи — но как нашивки оказались другими? А

Биас… его вернули? Или это чей-то злой розыгрыш?

А воспоминания разоблачения такие свежие, как будто я потеряла сознание всего на миг.

Рядом слышатся сдавленные смешки. А следом мимо проходят две курсантки, бросая на меня такие взгляды, будто я вышла только что из помойки.

Густой шлейф дорогих духов оседает на языке горечью.

Одна из девушек шепнула что-то на ухо другой, и та, повернувшись, окинула меня едким взглядом с ног до головы, зажала нос пальцами, будто почуяв смрад, отвернулась — и вместе они громко рассмеялись.

Я по инерции берусь за ворот рубашки, принюхиваюсь.

От меня, конечно, не пахнет чем-то шикарно дорогим и взрослым — обычный запах чистой одежды с ноткой стирального порошка.

Снова смотрю на накопитель и… на дату, которую высвечивает датчик.

Мир качается. Я хватаюсь за край деревянной панели, ногти впиваются в дерево. В груди холодным клинком звучит осознание:

Меня вернуло назад.

Перехватываю сумку, пихаю туда свои вещи и шагаю в сторону туалетной комнаты.

Лёгкие будто против воли сворачиваются, но я заставляю их разжаться, втягивать воздух.

Наверное, со стороны я выгляжу безумно: волосы растрёпаны, губы подрагивают, как у человека, который только что вынырнул из самой смерти.

А она и была.

Холодная, цепкая, беспросветная и… одинокая.

В туалетной комнате стены давят гулкой тишиной.

Белый мрамор сверкает слишком ярко.

Слишком чисто — как в храме, где любое пятно считается преступлением. Даже эхо здесь звучит, будто докладывает кому-то наверху.

Занятия, похоже, ещё не начались: из приоткрытого окна доносится приглушённый топот, но команд на построение не было.

И я должна быть на занятии, но как — в таком состоянии?

Я бросаю вещи на подоконник и подхожу к раковине.

Открываю кран и плескаю в лицо прохладную воду.

— Значит, меня перенесло на полгода назад…

Не могу в это поверить.

Поднимаю взгляд и смотрю в зеркало.

Оттуда на меня смотрит будто повзрослевшая на десять лет девушка.

Франческа Дирсти — это я, и не я одновременно.

Нет, внешне я была собой. Ничего не поменялось: волнистые платиново-золотистые волосы, которые Аурелия настаивала красить, чтобы убрать желтизну, что её раздражала, — но я не красила, потому что не хватало средств.

Овальное лицо с круглым женственным подбородком, глаза серо-золотистые, с зеленоватым оттенком — всё тот же цвет, «болотистый», как говорила сестра.

Но сейчас я вижу, какой красивый настоящий цвет имеют радужки — отшлифованное золото. Именно в них я сейчас не узнаю себя.

Изнутри на меня смотрит иная Франческа — переосмыслившая за один миг всю свою жизнь. С испугом, который с каждой секундой превращается в твёрдость.

Качаю головой, встряхивая себя, приводя в чувства.

Так что же могло перебросить меня на полгода назад?

Какая сила дёрнула за нити судьбы, вырвала из октябрьской сырости и швырнула в разгар весны?

Я отчётливо помню, как сердце остановилось, мир раскололся вспышкой.

И вот я здесь. В прошлом.

Поправляю заплетённые в строгую причёску волосы влажными пальцами. Выдёргиваю салфетку и вытираю лицо, прохожусь по скулам и подбородку.

Оглушительный звон на построение разрезает воздух.

Выбрасывая салфетку в урну, хватаю сумку, нащупываю внутри дневник.

Плотный, чёрного цвета, атласный переплёт холодит ладони. Раскрываю его и листаю страницы — быстро, так что пальцы скользят и дрожат сильнее. Сердце стучит не в груди, а где-то в горле, фантомная боль вновь настигает и врезается в рёбра.

Морщусь и продолжаю листать.

Фотография сама выскальзывает мне в руки. Спрятанная глубоко между страниц, запрещённая для меня, она как признание, о котором я никогда не смела бы сказать вслух.

Второй сигнал бьёт по барабанным перепонкам. Я вздрагиваю так сильно, что дневник и сумка с глухим ударом падают на пол.

Но мой взгляд будто прикован к нему, и я не могу отвести глаз.

Красивый и жестокий главнокомандующий — Рэммел Морстейн — холодным взглядом смотрит на меня.

Его лицо словно высечено из камня. Идеальные черты — и ни тени слабости, ни намёка на тепло.

Тёмные волосы зачёсаны назад, без единого непослушного завитка.

Брови строгими изломами делают его взгляд ещё острее.

Губы чувственные, но сомкнутые так плотно, что кажется, будто он запер в них все слова, которые я жаждала услышать… но так и не услышала.

Я любила этого мужчину.

Любила, как безумная: с первого дня пребывания здесь, с первого взгляда, цепляясь за каждую его тень, за каждое движение, за каждый взгляд.

А он отверг меня так хладнокровно, будто я грязь, прилипшая к его идеально начищенному ботинку.

Его образ рвёт меня на части, но боль от его жестокости гасит это чувство, развеивая его пеплом.

Теперь — нет.

Больше я не позволю себе этой слабости. Не совершу этой ошибки.

— Ты никогда не посмотрел бы на меня иначе. Теперь я это знаю.

Беру фотографию и начинаю рвать — быстро, хладнокровно, на мелкие-мелкие кусочки.

— Вот так, — швыряю их в урну со злостью.

Третий сигнал.

Я хватаю сумку, прячу дневник — разберусь с ним потом.

Вырываюсь прочь из туалетной комнаты и бегу. Хорошо бы закинуть вещи в своё хранилище, но нет времени.

На плацу уже стоят ровные ряды курсантов. Я бросаю сумку на скамью и быстро нахожу свою группу, несусь к ней.

Вклиниваюсь в ряд в тот самый момент, когда офицер повернулся к нам.

Сокурсники морщатся и недовольно фыркают в мою сторону.

Никто в моей группе меня не любил — несмотря на мою вскрывшуюся высококровную родословную.

Раньше я этого не замечала. Ошибочно думала, что мне просто завидуют, а на самом деле…

На самом деле я потеряла уважение в глазах других с самого первого дня, когда Аурелия представила меня так, будто я её служанка.

А я как дура улыбалась, радовалась и была безмерно счастлива такому вниманию и чести со стороны своей дорогой сестрёнки.

Зоркий взгляд офицера Рональда Эрна — мужчины с короткой стрижкой и высеченными из камня строгими чертами лица — буквально впился в меня.

Казалось, он не видел никого вокруг, только мою запоздалую, взъерошенную персону.

Его взгляд, холодный и придирчивый, скользнул от моих ботинок, кителя и остановился на раскрасневшемся от бега лице.

На плацу воцарилась гробовая, небывалая тишина, нарушаемая лишь порывами ветра.

Здесь в зеленой зоне ломают первых. Показательно. При всех.

Я кожей чувствовала, как одногруппники затаили дыхание в сладостном предвкушении моего разноса.

— Курсант Дирсти, — упрекающий тон рассёк тишину, заставив невольно сжаться.

— Выйти из строя.

— Есть, — отсалютовав, делаю шаг вперёд.

— Наша звёздная гостья соизволила почтить нас своим присутствием. Почему опаздываете? Не говорите, что пришивали кому-то нашивку. Или чистили ботинки до немыслимого блеска, а свои забыли.

Я опускаю взгляд и поднимаю его к небу, мысленно ругаясь. Кто-то успел наступить мне на ногу в коридоре, оставив след. Я же таких мелочей просто не в состоянии была заметить.

Хотя это далеко не мелочи: за небрежный вид вполне могли не только дать штрафную печать, но и временно ограничить доступ к накопителю.

По строю пробежал сдержанный смешок.

Мои пальцы сжались в кулаках по швам облегающих брюк.

Раньше мне было стыдно, когда мне делали замечания при всех: я неуклюже сжимала плечи и опускала глаза.

Тело, конечно, помнило эту реакцию — кровь по привычке прилила к лицу, а затем отхлынула, оставив ледяную маску.

— Виновата, сэр.

Офицер сделал медленный обход вокруг меня, его взгляд выискивал каждую мельчайшую погрешность в моей форме.

— Посмотрите все, — он обратился уже ко всему строю. Его голос звучал так же строго, но в нём пряталась неприязнь к таким, как я, — «слабачкам».

— Образец для подражания. Потомственная военная династия, если верить громким словам. Дирсти, я читал биографию вашего деда. Он за свою жизнь опоздал ровно один раз — когда уходил в отставку. Вы же, судя по всему, готовы опоздать даже на собственные похороны.

Каждое слово било ниже живота. Не люблю, когда начинают упоминать моего деда, которого я знаю только по документам, бесконечным наградам и семейным портретам. Я никогда не буду достойна его имени, и об этом в Академии напоминают мне все преподаватели.

По рядам уже прокатывается откровенный смех.

Ногти впиваются в ладони. Смотрю прямо, не дрогнув. Горло сжимается от напряжения, но нельзя — нельзя возражать: каждое моё слово только ещё больше разожжёт желание меня высмеять.

— Так что, Дирсти? — продолжает командующий строем офицер. — У нас тут не светский раут, где можно появляться, когда взбредёт в голову. Здесь армия. Элита. Лучшие из лучших. Не из нерях и лентяев, курсант Дирсти. Или вы полагаете, что ваша фамилия даёт вам право плевать на устав? Что вы особенная?

— Никак нет, — отвечаю я спешно. — Виновата, исправлюсь.

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела крошечный шрам на его скуле.

— Запомните, «особенная» курсант Дирсти, — прошипел он. — Здесь, в Военной Академии, вы либо кусок дер…, — он не проговорил слова, но все охотно подхватили очередными смешками, — которое пачкает мундир армии, либо сталь, из которой моя обязанность выковать нечто, хоть отдалённо напоминающее офицера. Понятно?

— Да… — выдавливаю из себя ответ, дышу через нос. — Понятно.

— На весь плац, не слышу! — рявкнул он.

— Так точно, сэр! Понятно! — мой голос прозвучал громко, и в нём было больше злости, чем страха.

— Отставить, — он брезгливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— После занятий — наряд вне очереди. Уборка всех сортиров тренировочного комплекса. Чтобы блестело. Как сапоги… не ваши, — пренебрежительно хмыкнул он, — а всех курсантов. К отбою доложить лично мне. А теперь все в строй, кроме Дирсти.

Я вздрагиваю.

— Шагом марш на занятия! — рявкает он.

Строй дрогнул и тронулся. Мимо меня проходили мои сокурсники.

Стискиваю зубы и молчу, ловя на себе торжествующие взгляды. Ни капли сочувствия — лишь молчаливое одобрение решения офицера Эрна.

Остаюсь стоять одна посреди бесконечно огромного плаца.

— Это начало, Фрэнс, — шепчу я. — Зелёных ломают первыми. Значит, мне придётся выжить. И стать сильнее.