Истинность как проклятие

Не знаю, что может быть мрачнее и прекраснее, чем профессор Аллеон Реннальд, который рвет и мечет почти в буквальном смысле у стола, заполоненного милыми розово-белыми открыточками, коробками конфет и скрученными в трубочку записками с ленточками, которые он явно не читал.

― С прошлого года творится это безобразие! ― говорит он все громче и громче, и я всерьез боюсь за его голосовые связки. ― Что ни день, то письмо с признанием… в вечной любви. ― Он будто выплевывает эту фразу, и тут же со всех сторон несутся сдавленные смешки. ― Целый год кому-то было очень смешно, ― профессор обводит грозным взглядом адепток, сгрудившихся в кабинете травнического дела, ― но смеется тот, кто смеется последним. Виновнице лучше признаться сейчас ― это смягчит наказание. Итак, я жду.

Смешки и перешептывания затихают. Девушки быстро переглядываются друг с другом и опускают головы ― наверное, чтобы не расхохотаться в голос. Да вот только мне не до смеха. Я старательно прячусь за долговязой Кассией в самом заднем ряду у стены и почти не дышу. Дело в том, что профессор Реннальд собрал всех адепток Академии Целительства с первого по пятый курс в своем кабинете, чтобы выяснить, кто ему шлет любовные записки. Причем, как он выразился, хитро зашифровывает почерк, что никакое заклинание не может выявить нарушительницу его покоя.

― Что ж, превосходно, ― холодно и мстительно произносит Реннальд в наступившей гробовой тишине. ― Я сам найду эту бесстыдницу, и тогда ей не поздоровится.

― Вот умора, ― шепчет стоящая рядом Мейра, моя соседка по комнате. ― Кому это понадобилось так над ним шутить? Никак среди нас самоубийца нашлась…

― Не скажи, ― перебивает ее Алика. ― Думаю, какая-то дурочка и правда голову из-за него потеряла, а признаться в глаза не может.

Мейра тихо фыркает и тут же опасливо поглядывает на профессора.

В чем-то я с ними согласна. Пусть Аллеон Реннальд, глава факультета Травничества, и выглядит, как роковой мужчина: сведенные на переносице черные брови, убийственный взгляд темных глаз, каштановые густые волосы, разделенные на пробор, идеальная фигура, еще и молодой, лет тридцать с хвостиком ему, не больше, но характер… похуже, чем у Урожайной Ведьмы из легенды. Спасибо, что хоть метки истинности никому не ставит, а вот годовой балл понизить по своему предмету ― так это он запросто.

― Все свободны, ― цедит Реннальд. Толпа адепток вздрагивает, прокатываются облегченные вздохи ― и мой в том числе. ― Адептка Хант, задержитесь на несколько минут, ― доносится до меня.

Оглядываюсь вокруг, чтобы увидеть эту невезучую, как вдруг сталкиваюсь с жалостливым взглядом Мейры и понимаю: адептка с фамилией Хант здесь одна. И это ― я.

― Удачи, Лайра, ― шепчет подруга и быстренько ретируется, оставив меня один на один с профессором, который терпеть не может мануальщиков. Да и менталистов тоже, считая единственно правильным способом лечения ― настойки и снадобья из трав.

Его не переубедишь.

К тому же профессор Реннальд обычно меня игнорирует на своих занятиях, давая первое право высказаться адептам своего родного факультета, а уж потом ― всем остальным. Я даже думала, он фамилии моей не знает…

― Адептка Хант, у меня к вам… пикантная просьба, ― откашливается он, как будто в горле что-то застряло, а я стою ни жива, ни мертва. ― В общем… мне нужна помощь.

Такие, как профессор Реннальд, не просят о помощи. Для них это сродни признаться в некомпетентности как профессора и целителя. Но все же он просит о чем-то… меня? Адептку факультета Мануального целительства? Да это шутка какая-то. Или я сплю.

Подхожу к нему на негнущихся ногах. От него приятно пахнет лавандой и мятой. А еще старым пергаментом. Во мне на миг все замирает.

― Я вся внимание, профессор. ― Удивляюсь, как мой язык не заплетается и говорит вполне внятно.

― Мне нужно распознать почерк и найти виновницу всего этого беспредела. ― Он недвусмысленным жестом обводит стол с «наглядным пособием». ― И вы мне в этом поможете.

Сказано уже твердым голосом, без права на споры и отказ.

― Но я… ― беспомощно лепчу и развожу руками.

― Да, вы ― найдете мне ее, а взамен я готов поднять ваш заключительный балл по травническому делу… пожалуй, до десяти.

Сглатываю не в то горло и долго кашляю. Никогда еще профессор Реннальд не ставил наивысший бал адепту чужого факультета. Своим еще куда ни шло… и то, заработать у него даже восьмерку травникам было довольно-таки сложно и нервозатратно.

― Десять баллов и устройство в Центральную лечебницу с моей рекомендацией, ― провозглашает тот, наблюдая за моей реакцией. ― Как видите, я готов платить высокую цену, чтобы это безобразие прекратилось.

― Извините, профессор, но нет, ― с трудом произношу я. ― Я не настолько сильна в заклинаниях, а уж тем более… в шпионских делах, чтобы разгадать загадку, с которой даже вы не справились.

― До сего времени вы считали себя безупречной во всем, особенно, что касается магических знаний. ― Тот буравит меня взглядом. ― Разве не так?

Только стискиваю зубы. Кажется, все эти пять лет он изучал меня, хотя делал вид, что не замечает.

― Я… просто хочу знать, что вы сделаете с этой девушкой? ― задаю вполне резонный вопрос.

― За такие издевательства, ― он бросает очередной гневный взгляд на стол, ― ее следовало бы исключить. Но… может, я и пожалею ее и не стану настаивать на исключении. Зато снижу балл по моему предмету и не допущу к экзамену.

Реннальд выглядит вполне довольным собой.

― Но что скажет ректор… ― пытаюсь воззвать к его здравому смыслу.

― И пусть выкручивается, как знает! ― перебивает он. ― Никакой ректор не заставит меня изменить решение, будьте уверены.

― Но почему вы так уверены, что она издевается? ― пытаюсь понять. ― Может… эта девушка и правда… влюблена?

Реннальд смотрит на меня взглядом, в котором сложно прочесть эмоции.

― Меня нельзя любить, ― говорит он. ― Все считают меня неприятным и мерзким типом ― и они правы. А этой пигалице, ― он снова переводит взгляд на стол, но чуть менее грозный, ― явно что-то от меня нужно. Те же баллы, например, или помощь с устройством на хорошую должность… не удивлюсь, если она отпетая двоечница, ― кривит он губы.

― Это неправда! ― вырывается у меня. Я закусываю губу, но поздно.

― Что именно? ― Тот сужает глаза.

― То что… ― мучительно пытаюсь выбраться из неловкой ситуации, ― что я не считаю вас таким, как вы сказали… и всегда уважала вас.

Шумно выдыхаю. Ну почему я сначала говорю, а потом думаю? И не надо тут рассказывать про мою безупречность.

Реннальд в который раз внимательно смотрит на меня. Мне бы праздновать, что он, наконец, обратил на меня свое драгоценное внимание, но… от этого стало только хуже.

― Вот поэтому я обратился именно к вам, ― говорит он. ― Я вас немного знаю, как и то, что для вас дороже всего. ― Он явно намекает на мою страсть к учебе. ― Кажется, эта взаимопомощь нам обоим принесет немало пользы.

― Но если я не справлюсь? ― все пытаюсь выкрутиться и снять с себя эту ответственность. ― Если не найду ее?

― Вы ― найдете, ― говорит он, внушительно глядя на меня.

― Да что же это… я должна предать такую же, как и я сама? ― восклицаю в отчаянии.

― А вы что, знаете, кто она? ― подозрительно смотрит на меня профессор и подходит ближе.

― А если и знаю, то что? ― воинственно задираю подбородок, но все, что мне сейчас хочется ― спрятаться, провалиться сквозь землю.

― Вы мне скажете, немедленно! ― приказывает он.

― Нет! И можете пытать меня, делайте что хотите, но я не скажу, ― едва не всхлипываю в конце.

― Вы слишком плохого обо мне мнения, ― приподнимает тот бровь. ― Я только хочу знать, неужели вы всерьез думаете, что это любовь?

В наступившей тишине можно услышать, как за окном кричит сойка, и набатом бьется мое сердце.

― Да. Она вас любит, а не все то, что вы себе напридумывали, ― твердо говорю я, решая идти до конца, ведь терять уже нечего.

― Вы не можете об этом знать, ― фыркает он, отведя глаза. ― Вы что, сидели у нее в голове, видели ее сердце насквозь?

― А если да? ― дерзко говорю я.

Профессор бледнеет и даже немного отступает.

― Что вы имеете в виду?

― А что если это я?
_________________________________________________________________________________________________
Дорогие читатели!
Хочу познакомить вас с еще одной своей историей "Эльфийка-травница для дракона-циника" (клик на картинку):

― То есть… ― Его слова повисают в воздухе, а у меня в довершение всего начинает стрелять в висках. И вообще, я пережила непростой учебный день, а тут на меня нападают с расспросами и заставляют делать дополнительную работу ― ну куда это годится?

― Да, это я, я, понятно? ― кричу я и даже топаю ногой. ― Если бы вы только знали, как я устала от вашего равнодушия и от того, что мне приходится скрываться! И теперь, когда вы знаете правду, можете снимать свои баллы и так далее. Ведь вы получили, что хотели!

Собираюсь что-то еще крикнуть в лицо этому безразличному к любви и всему доброму человеку, но вместе этого позорно плачу, присев на стул у профессорского стола, на котором все еще высятся горы неуничтоженных любовных записок.

Ожидаю какого-то похожего всплеска от Реннальда ― в плане психов и возмущений, ― но тот лишь подходит ко мне вплотную и молчит. Его рука… она только что была у моего плеча, я не могла ошибиться! Но уже ее нет. Будто испугался своего порыва. Будто я прокаженная, и ко мне лучше не притрагиваться.

― Не ожидал от вас, Хант, ― говорит он тихо и как-то печально, чего я точно не ожидала. ― Это не иначе как наваждение.

Я в ответ мотаю головой и не могу произнести ни слова.

― Вот скажите, что во мне есть такого, во что можно было влюбиться? ― продолжает он допрос.

― Все, ― дурацки всхлипываю я.

― Даже мой дурной характер?

― Ваша искренность может свести с ума, вы об этом не думали? ― тихо говорю я и только сейчас осознаю, что это меня и покорило. Реннальд никогда не пытался казаться тем, кем не является и это очень подкупало. А еще интеллект, начитанность, умение держать внимание аудитории и огромная любовь к своему предмету… ну и красота, конечно. И вся эта его недоступность-неприступность. Ах…

Может, и наваждение. Может.

Профессор только хмыкает.

― Я б еще понял, если бы сейчас была весна, и это помутнение в вашей голове из-за весенней любовной лихорадки, как ее называют… но весна не бывает круглый год, и сейчас, как ни странно, октябрь.

― Значит… это что-то большее, ― упавшим голосом говорю я.

― Мне жаль, ― говорит он, все так же стоя рядом.

― Что? ― поднимаю на него глаза. Чего-чего, но этого не ожидала от него услышать.

― Мне жаль, что я, возможно, спровоцировал в вас этот всплеск, ― говорит он, спустя небольшую паузу.

― Вы ничего не провоцировали, ― растерянно говорю я и даже плакать перестаю.

― Я знаю, о чем я говорю, ― твердо произносит он. ― То, что я был с вами холоден, не обращал на вас внимания, не вызывал вас на своих занятиях ― все это заставило вас думать обо мне слишком много. Возможно, поначалу вы злились, и мысли обо мне были только  гневными, но потом… ― он замолкает, словно подбирая слова, ― когда слишком много думаешь о ком-то, может показаться, что человек не так уж и плох. Вскоре он начинает вам нравиться, и вы додумываете ему несуществующие черты. Именно это произошло с вами, адептка Хант, не спорьте. Поэтому мне жаль. И я искренне прошу у вас прощения.

Медленно встаю. Сложно поверить, но профессор травничества и правда выглядит подавленным. А еще он смотрит мне в глаза, чего не случалось раньше.

― Простите меня, ― повторяет он, и его взгляд становится расфокусированным. ― С завтрашнего дня я перестану вас изводить и буду вести себя по отношению к вам так же, как любой другой профессор. Вы будете отвечать на каждом моем занятии. Не могу пообещать, что буду лоялен ко всему вашему факультету, но страдать от невнимания вы точно не будете. И все пройдет очень быстро, я вас уверяю.

Слушаю с колотящимся сердцем, но последняя фраза выбрасывает меня в реальность. Аллеон Реннальд будет уделять мне внимание только ради того, чтобы я от него отстала? Чтобы больше не получать от меня писем и избавиться от навязчивого внимания?

Кажется, Реннальд видит во мне… только объект, который что-то там учит, старается, пыжится, жаждет профессионального внимания и признания. А не живого человека, который вообще-то умеет чувствовать, и эти чувства просто так не перечеркнешь.

― Вы… вы просто не можете… ― начинаю задыхаться от боли и несправедливости. ― Вы до сих пор любите ту женщину, которой уже нет, а я…

― Что? ― Глаза Реннальда сужаются. ― С чего вы взяли?

До боли закусываю язык. Только что я чуть не предала своего лучшего друга Лео. Или… предала?

Глаза Реннальда темнеют еще больше. В них я вижу зарождающийся гнев. Он медленно отходит, глядя на меня, а потом резко разворачивается и идет к выходу.

― Нет! ― бросаюсь за ним. ― Вы все неправильно поняли, я… я всего лишь предположила… Откуда мне знать…

Все это выглядит жалко и неправдоподобно, но я не знаю, что еще сказать. Мысли путаются, мечутся, как испуганные зайцы. Реннальд оборачивается. Застывшая маска на его лице выглядит так, будто вот-вот  треснет, и наружу выйдет все то, что он годами скрывал.

― Мне известно ― откуда, ― едва слышно, но как-то страшно произносит он.

― Нет! ― хватаю его за руку. ― Не ходите… ничего не делайте… я объясню…

Я совсем не хочу, чтобы он навредил Лео. Ведь он мне доверился, а я… Боюсь, если он узнает, что я сболтнула и кому, он больше не захочет быть моим другом. А ведь он ― единственный мой близкий человек, которого знаю с детства и который всегда был рядом и не смотрел на то, что я сирота безродная.

Реннальд вырывает руку, но я становлюсь перед ним, не позволяя пройти, и смотрю на него со всей мольбой, какую только могу вложить во взгляд. Профессор сужает глаза, как будто бы решаясь на что-то, потом взмахивает рукой, из-за чего я вмиг перестаю чувствовать тело.

Реннальд тут же подхватывает меня и уносит в дальний угол класса, где нагромождены столы и стулья. Садит на один из стульев, придвигая ближе к стене и столу, чтобы была опора.

― Временная анестезия, ― поясняет он, а я даже слова сказать не могу ― язык тоже оцепенел. ― Через полчаса эффект пройдет. Вы сами напросились, Хант, я этого не хотел.

С этими словами он уходит, оставив меня одну в огромном пустом кабинете.
______________________________________________________________________________________________
Дорогие читатели! Хочу познакомить вас с еще одной своей увлекательной историей о любви профессора и студентки (клик на картинку):

Давным-давно, примерно лет сто назад, в день Урожая, когда все жители радуются спелым плодам и достатку, собираются на площадях, украшают дома, пляшут и поют, юная целительница Элоди Веян ожидала прилюдной помолвки со своим женихом ― сыном одного из приближенных ко двору королевства Артинии. Да только парень оказался не промах: быстро променял бедную травницу на дочь придворного министра. Он опозорил Элоди, назвав ее ведьмой насылающей проклятия и предложив сжечь на костре.

В те времена магия была не в чести, и травники приравнивались к темным колдунам, которым не место в приличном обществе. Элоди изгнали из городка, где она родилась, и куда бы она ни подалась ― нигде не находилось ей места. С тех пор она поселилась в дремучем лесу и превратилась в настоящую ведьму. Каждый год, начиная с середины октября, когда люди украшают улицы и дома ко дню Урожая, она приходит в неведомом никому образе и проклинает девушек, которых ненавидит всей душой, видя в каждой разлучницу.

Урожайная Ведьма, как ее прозвали, насылает метки истинности, соединяя девушек с мужчинами, которые даже не смотрят в их сторону или вообще живут в других городах. Как распознать свою пару? Рисунок метки подскажет. А если не найдешь вторую половинку, предназначенную судьбой, умрешь в двадцать первый день своего рождения когда куранты пробьют полночь.

Никто не знает, кто следующий. Некогда светлый и радостный праздник Урожая превратился в день защиты от злых сил, когда семьи боятся за своих юных дочерей и не выпускают из дому. Танцы и пляски прекратились. Жители Артинии сидят по домам, затаившись, в надежде, что ведьма пройдет мимо. Лишь тыквы с горящими внутри свечами и злобными лицами стоят во дворах ― как призраки былых украшений. Считается, что они отпугивают ведьму, и она не сунется в дом.

Но лет тридцать назад все изменилось. То ли ведьма перестала творить зло, то ли ослабели ее силы, то ли, как поговаривают, дитя у нее родилось ― ведь живет же больше века и не стареет. Да только легенда эта сошла на нет: верить в нее перестали. Вернулся праздник Урожая с его песнями, танцами на площадях, пышными представлениями и пирами. Снова дворы начали украшать спелыми овощами и фруктами, оставив между ними тыквы-фонарики, но больше для смеху. Магия вошла в обиход, и особенно развилось целительство. А о том, была ли на самом деле ведьма Элоди, можно только строить догадки: процветающая Артиния вошла в свой золотой век.

                                                           ***

Дурацкие слезы. Текут, когда их не просят, а я даже вытереться не могу. Мое бесчувственное тело кренится на бок: еще чуть-чуть, и свалюсь со стула, подпорки что-то плохо работают.

Конечно, Реннальд об этом не подумал. Ему все равно. И те «услуги», которую он готов был мне оказать ― не что иное, как самозащита. Чтобы его перестали дергать. Перестали ему писать. Оставили в покое.

Ну почему меня угораздило влюбиться в этого надменного эгоиста?! Что со мной такое, почему не думала головой? Почему не включила свой гениальный мозг, когда плыла за чувствами, когда мечтала о нем, представляла встречи, разговоры… поцелуи? Сошла с ума ― самое верное объяснение. Дура, просто дура.

Полчаса. За эти полчаса может произойти много всего. Лео… только бы с ним все было хорошо!

Конечно, циник-профессор не верит ни в какие легенды ― как и многие жители Артинии. Я тоже не особо-то верила. До определенного момента.

Он просто не знает, что неделю назад по дороге из Центральной лечебницы, где прохожу практику, я увидела полумертвого ворона, который лежал на обочине пузом к верху и едва дышал. Остановилась, чтобы его исцелить ― ведь могу же, так почему бы не помочь маленькому существу? Как только положила на него руки, ворон ловко извернулся, клюнул меня чуть выше кисти правой руки и улетел. А на том месте сразу начал расцветать рисунок ― священное пламя, будто запертое в кольце и пронизанное копьями.

В это сложно поверить, но оно ― у меня на руке, вот, можно посмотреть, только рукав сначала задерите, потому что я сама не могу. И все не так страшно, если бы не одно но: у меня как бы не осталось времени… ни на что. Через пару недель ― праздник Урожая, тридцать первого октября. И это тот самый день, когда мне исполнится двадцать один. Совпадение?

Тот самый роковой день, когда я погибну, если моя «истинная пара» не подарит мне заветный поцелуй.

Самое интересное, что поцелуй ― это только начало. В течение месяца мы должны пожениться, причем не фиктивно, а по-настоящему. Тогда метка исчезнет и перестанет быть угрозой для жизни.

Пока есть время, прокручиваю у себя в голове легенду, которая записана в «Сказаниях Артинии» и которую можно найти в любой библиотеке. За эту неделю я выучила ее наизусть, пытаясь найти в неутешительных словах хоть какую-то зацепку, которая подарит надежду, что все не так ужасно, как кажется.

Но никакой зацепки не было.

Раньше я думала, что если ведьма и впрямь существует и эти метки истинности ― тоже, то она приходит к тебе в реальном обличии, притрагивается к руке или произносит заклинание. Но кто б мог подумать, что спасение невинной, на первый взгляд, птицы обернется такой трагедией!

И не расскажешь же никому ― не поверят. Точнее, метка на руке считается почти что проказой, а некоторые поговаривают, что она появляется как знак внебрачной связи со многими мужчинами. Стыд и позор тем, кто получает такое клеймо. Впрочем, целительство шагнуло далеко вперед, лекари пытаются даже лечить метки ― но об этом не говорят повсеместно, скорее, на углах, шепотом, передавая друг другу как сплетни. И девушкам такое лечение помогает разве что продлить немного жизнь. Или мучения. Рано или поздно, не найдя истинную пару, они чахнут, слабеют и умирают.

А еще у лекарей негласно принято не распространяться о легенде. Если девушка умирает от метки, нужно приписать ей любую «нормальную» болезнь ― и дело в шляпе.

Да только проблему это не решает.

Если раньше я скептически относилась ко всем этим сплетням и разговорам вокруг меток, то сейчас моя жизнь в опасности, и сомнений в правдивости легенды больше нет.

Ненавижу. Просто ненавижу всех лекарей вместе взятых. Неужели и я буду настолько подчиняться этой глупой системе, когда устроюсь в лечебницу, когда выпущусь из Академии?

Если выживу, конечно.

Но это вряд ли.

За полчаса меня никто не хватился. Что ж, действие заклинания временной анестезии прошло, и я могу встать. Мне бы порадоваться, хотя бы чуть-чуть, но не могу. Внутри все клокочет. Если я узнает, что Реннальд что-то сделал с Лео ― я брошу в него все заклинания, какие только знаю, которые выучила на боевке. Вот так, не задумываясь. И сил хватит. И злости, да. Несмотря на то, что я до одури в него влюблена.

Думала, что влюбленность пройдет через пару месяцев ― но увы. Точно, что наваждение какое-то, будто мне кто-то подсыпал любовного порошка в еду и каждый день незаметно подсыпает еще.

Так, глупости в сторону. Сейчас нужно найти Лео и объясниться. Остается надеяться, что с ним все в порядке.
______________________________________________________________________________________________
Дорогие читатели! Хочу познакомить вас с еще одной своей увлекательной историей о любви в магической академии (клик на картинку):