Истинный для ведьмы. Ритуал любви

Он проснулся то ли от собственного крика, то ли от опаляющей боли в груди. Тяжело дыша сел в кровати. Рука невольно метнулась к сердцу, но он не смог отыскать над ним привычного шрама. Зато кожа как будто горела настоящим огнём.

Он взревел и метнулся к зеркалу через всю комнату, попытался распутать узлы на рубашке, рванул, сбросил, и шёлковая ткань осела на пол.

В небе висела полная луна, и в её свете, косыми лучами падавшем сквозь высокие окна, он увидел, что огромный рваный след от ожога исчез. Тот самый, что он оставил сам, когда выжег потерявшую силу метку. Но сейчас у сердца сиял алым новый круговой узор из тонких линий.

— Но как... — пробормотал он, тяжело опираясь на трюмо.

Каждому в роду предназначалась истинная любовь. Половинка целого. И его половина рассыпалась пеплом погребального костра несколько лет назад. Она умерла, а с ней умерла надежда на счастье, на собственную семью. Только груз ответственности за род не дал ему тогда поддаться безумию. Оставалось лишь долгие годы ждать права на освобождение, пока не вырастет преемник из другой ветви.

Он не мог её забыть и не мог отпустить. Такова была воля богини.

Но случилось чудо.

Он осторожно коснулся символа на груди. Его не заботила ни боль, ни ночной холод, ни вид узора. Потому что метка дала ему главное — надежду найти свою половину где-то в этом мире.

На дне глиняной кружки образовался пузырёк. Не отрываясь, я смотрела, как он поднимался вверх и лопался у поверхности.

Пузырёк был маленький и одинокий, но всё равно — недобрый знак.

— Мажу и мажу притирку эту, мажу и мажу, — разорялась передо мной удивительно красивая женщина. — А толку никакого!

Удивительно красивая, потому что при таком мерзком голосе, звеневшем в ушах, и поганом характере нечестно быть такой справной бабой.

— Куда мажете? — перебила я, поднимая глаза от кружки.

— Куда надо!

— Вот я и спрашиваю, куда вам надо?

— А это не твоё дело, ведьма!

Пузырьки скучковались с правой стороны, поближе к моей ладони. Я погладила кончиками пальцев тёплый шершавый бок кружки и опять посмотрела на покупательницу.

— Ещё как моё, а то вдруг вы притирку для лица купили, а намазали на ж… живот! — я тоже повысила голос.

— Если притирка настоящая, то работать должна везде!

Пузырьки всплывали уже почти непрерывной струйкой. Проблема в том, что там был не квас какой, а давно вроде остывший чай.

— Подержите-ка, — сказала я, протягивая недовольной покупательнице кружку.

Та от неожиданности послушно приняла её и тут же завизжала, отбрасывая в сторону.

— Горячо!

Женщина прижала к себе руку. В голубых глазах блеснули слёзы, сделав её ещё краше. А ещё она прекратила кричать глупости, что тоже пошло на пользу её облику.

Я испытала одновременно облегчение и муки совести — напугала человека, вспылила, а должна оберегать, наставлять. Но жар внутри меня поутих, и воздух вокруг перестал потрескивать.

— Вот, — я покопалась под прилавком и вытащила крохотную берестяную коробочку. — Мазь охлаждающая, а то вдруг ожог будет.

— Что… что за… — покупательница никак не могла подобрать слов.

— Не надо орать на ведьм, — резко ответила я. — А надо делать всё по уму. Что там случилось с притиркой?

Красавица без прежней уверенности повторила жалобу, и слово за слово удалось распутать, что она купила в том году средство от воспалённого вымени, очевидно, для коровы и почему-то решила им лечить себе красные пятна на локтях. Не помогло, а локти так чесались, так чесались, и тут она увидела меня за прилавком, и великая досада её разобрала.

— Притирки для скотины на себя не намазывайте больше. И не ешьте, — на всякий случай добавила я. — Если сказано корове на вымя, то, значит, корове на вымя. А вот охлаждающую мазь попробуйте и на локти, поможет чесотку унять. И сходите к знахарке или в храм, покажите эти свои пятна.

Она слушала и кивала, а потом быстро ушла. Я смотрела ей вслед дольше, чем стоило, а потом собрала свои товары. Жалко пропускать редкий торговый денёк, когда на главную площадь заглядывают из соседних деревень, но если уж всё пошло наперекосяк, то лучше не рисковать. Я освободила прилавок — вечером их разберут и оттащат в сарай — и пошла навестить мать огня.

Храм — громкое имя для деревянной развалины, но всё честь по чести: и стены полукругом, и статуи семи богов. Статуи все равны, но у самой правой больше подношений.

Не знаю уж как так вышло, но в деревеньке Тихие Озёра живёт несколько ведьмовских семей. От того места здесь и впрямь особо тихие — чужакам и баламутам путь заказан. И среди всех богов у нас особенно любят мать огня. Пусть из деревни не выйдешь без поклона лесному царю, пусть скот не купишь без подношения отцу табунов, но всё-таки имена матери огня чаще всего звучат. Она и любовью дарует, и семейный очаг хранит, и карает, и милует.

А ещё у ведьм иногда рождаются особенные дети. Дети, которым имена сами боги дают. Которым с детства путь предназначен.

Я смотрела на алтарь и просто думала. Вспоминала молитвы, перебирала их в голове, как перебирают чётки, считала вдохи. Научилась успокаиваться: с моим именем лучше ни с кем не ссориться.

Сколько раз я просила мать огня отпустить меня, освободить, столько раз не получала ответа.

В храме было душновато и тепло. Пахло жжёным сеном, сладковатым дымом трав, и я вдумалась в эти запахи, отвлеклась от всяких обид, стала на мгновение спёртым воздухом, шершавой скамьёй, тусклым светом из окошка под потолком. А потом пошла домой уже совсем расслабленная и повеселевшая. Всё ж хорошо закончилось. Главное — не тревожиться и не злиться.

Оказалось, правда, что в храме я просидела долгонько и возвращалась уже в темноте. Спину немного ломило, и хотелось есть.

Ужином меня никто не встречал. Отец строгал в сенях, а мать корпела над гримуаром. Я с сомнением посмотрела в сторону печи. Раньше, когда братья и сёстры ещё жили дома, у нас всегда что-то готовилось или томилось, хлеб пекли каждое утро, а не брали по случаю у соседей. Но дом пустел и становился тише, родители занимались своими делами и друг другом, а не учили и наставляли, как раньше, и я иногда чувствовала себя лишней.

Наверное, так не случается с девицами, которым мать огня дала имя поласковей!

Я поднялась в горницу, где сложила свой мешок с товарами в сундук, даже не разбирая, и спустилась вниз, встала над матерью. Она работала полулёжа, вольготно раскинувшись на лавке спиной к окну. Уже стемнело, и потому трудилась она в свете необычайно яркой волшебной свечи. Самодельной: такими свечами она на всю округу славилась.

— Мам.

Молчание.

— М-а-а-ам.

— Не мамкай.

— Ну ма-а-ам.

— Чего тебе, золото ты моё самоварное? — как-то недобро спросила мама и воззрилась на меня поверх солидного тома, в который что-то записывала.

Выглядела мама так, будто с картины сошла: статная, яркая. Дома она носила синие да малиновые шитые сарафаны, а чёрные волосы прятала в хитрые косы, которые разметались по высокой подушке. На её фоне я в простом грубом платье, неровно прокрашенном (мама велела делать всё своими руками!), парой скромных подвесок на поясе да с простой косой смотрелась сиротливо и жалобно.

У меня не нашлось сил рассказывать, какой скверный выдался день, и как мне надоело быть мной — злой, лишней и одинокой, поэтому я внезапно для себя выдала первое пришедшее в голову:

— Я за-а-амуж хочу!

Мама глянула на меня с сомнением:

— А я-то тут при чём? Вон лучше с отцом поговори.

Я послушно вышла в сени, где родитель работал в облаке древесной стружки. Тоже на свечи не скупился, вдохновение нашло, видать.

Сегодня у него дела спорились, и рядом на полу стояло несколько деревянных фигурок: ворон, раскинувший крылья — вот-вот взлетит, понурый ослик, корова с налитыми беременными боками и юная доярка. Деревянная девица застенчиво опустила взгляд и придерживала руками пустое ведро, да так хитро руки прижимала к себе, что рубашка на груди у неё едва ли не трескалась. Эту фигурку точно первой на ярмарке оторвут. А ворону на капище прямая дорога.

— И чего тебе? — полюбопытствовал отец, отрываясь от работы.

Для плотничанья он одевался просто, и я подумала, что мы с ним выглядим бедными родственниками, пришедшими на поклон к барыне.

— Пап, я замуж хочу.

Он посмотрел на меня со смесью жалости и негодования и уточнил.

— Тебе лет-то сколько?

— Осьмнадца-а-ать... старая уже девица-а-а...

— И какой тебе замуж, если ты даже говорить нормально не умеешь?

— А взамужи так отбирают?

Отец отложил дерево, нож и потёр лоб. И вдруг гаркнул:

— Жена, твоя младшая дочь совсем дурная.

— Ежели дурная, значит — моя? — донеслось из избы.

— Я-то точно в её годы замуж не хотел, — пробормотал он.

Мать всё равно фыркнула: прекрасный слух, а также зрение и память в нашем роду передавались испокон веков. Отец встал и посмотрел на меня с нечитаемым выражением. Я упёрла руки в боки и уставилась на него с такой же недовольной рожей.

— Так сватает тебя кто? Чего не ко мне сваты пришли? — полюбопытствовал отец, нарушая молчаливое противостояние.

— Не сватают, — призналась я.

— Значит, ты хочешь меня сватом заслать?

— Дак не к кому.

— И тогда чего, — устало спросил отец со вздохом, — тебе от меня надо?

— Совета да благословения, — подумав, ответила я.

На самом деле хотелось ныть, и чтобы слушали, но это и так все знают, просто вслух никто не говорит.

— Яська, — зашипела подкравшаяся мама. — А на кой тебе муж?

— Чтобы за руку держал, хвалил, песни пел под луной... — я запнулась, краснея. — Гулял...

— Для этого взамуж не обязательно.

— Как! — взвилась я. — Я честная девушка!

Теперь уже оба родителя смотрели на меня со смесью жалости и негодования. Я насупилась.

— Ты ведьма в восьмом поколении, — напомнила мама.

— И все замужем были!

— Не все. Я вообще женат, — уточнил отец. — Да и бабки твои...

Он мельком посмотрел на мать, и стало понятно, что вспомнил он мою прабабушку по материнской линии, известную ведьму с вольным нравом, слухи о котором до столицы доходили. Да и она сама, говорят, доходила. Или долетала.

— Я-то не такая!

— Откуда тебе знать, какая ты? — строго сказал отец. — Это лет двадцать ещё подождать надо.

— А через двадцать ты мне скажешь ещё двадцать подождать. Ну уж! — вспылила я.

— Да никто тебя не неволит, не выдумывай, — ответила мама решительно. — Иди куда хочешь, делай что хочешь, жениха приводи, а мы и посмотрим.

— То есть благословляете?

— Конечно, — подтвердил отец. — Хотя было бы странно, если бы ведьма родителей слушала в таких делах.

Он вернулся к своей работе, мама к книге, а я осталась с чувством странной неудовлетворённости. Стало как-то ещё более одиноко.

Поэтому я залезла в погреб, стащила оттуда запечатанный глиняный кувшин штофа* на два и пошла к Вилке. Мать и бровью не повела, только свечи задула. Спать собирается, пока дочь где-то ходит!

*Штоф — мера объёма, равная приблизительно 1,2 литра. Вмещает десять чарок.

Вот не любят они меня, не ценят, не заботятся, не ругают даже. Совсем я им неинтересна! Всё талдычат, что ведьма, мол, должна быть самостоятельной, должна принимать решения, должна делать, что ей вздумается, а не дома сидеть. Сёстры и братья разлетелись по миру, кто на метле, кто сойкой обернувшись — и мне пора родительский дом покинуть, отправиться в путешествие. Вот и давят на меня, неволят.

Да разве ж можно с моим именем за пределы родной деревни выезжать? Это здесь меня быстро скрутят, речную деву позовут да мир восстановят. А вот если среди простых людей что не так пойдёт, то кто им поможет?

С мрачными этими мыслями я бросала камушки в ставни Вилки.

Её отец вообще главой деревни был, мать знахаркой, скот пользовала, так что жили они в высоком тереме с резными наличниками да балясинами. Не хуже, чем у нас, дак потому что папа делал. Обреталась Вилка в отдельном закутке в горнице, и окна её выходили на восток. Вот в них я камушками и швырялась.

— Яська, опять ты? — послышался сверху недовольный шёпот. — У нас все спят, это вы дети полуночницы всей семьёй.

— Ой, вот кто бы про родню заикался, — ответила я и помахала кувшином. — Слезай!

Луна была полная, тяжёлая, висела низко, будто вот-вот скатится с неба, но окошко Вилкино оказалось в тени, и её лица я не видела. Но догадалась, что она прямо сейчас закатила глаза.

Даже глядеть не надо, пятнадцать лет дружим всё-таки.

С лёгким шорохом развернулась верёвочная лестница, и Вилка, ловкая, словно белка, спрыгнула рядом со мной. Одета она была в исподнюю белёную рубаху в пол, только платок на плечи накинула. Я вдругорядь умерла от зависти: подруга моя была чернокосая, черноокая, высокая и стройная, как осинка, только бёдра выделялись.

На её фоне я вообще как-то невзрачно смотрелась, ростом пониже, худющая, округлостями тоже не в маму пошла, а непонятно в кого. Мама смеётся и обещает, что я ещё всё наем, но пока не в коня корм. Только что лицо симпатичное, светло-карие глаза блестят, кожа розоватая да гладкая — не зря притирками торгую. Веснушки задорные, но да я их люблю.

Только вот почему все вокруг меня с чёрными блестящими волосами, а у меня какие-то тёмно-русые в рыжину волнушки? Коса, конечно, объёмная выходит, да такая неряшливая, хоть пять раз на дню переплетай.

— Не продрогнешь? — с сомнением спросила я.

— А ты в темноте и холоде бродить собралась? — буркнула она недовольно. — Пошли к тебе, у костра посидим.

— Идея была в том, чтобы из дома уйти, — обиженно ответила я, но двинулась к калитке.

Всё же по ночам в начале лета свежо, а если до утренней росы досидим, так вообще околеем. Бродить по такой погоде в темноте и холоде и впрямь не стоило. Особенно в исподнем.

— А ты, я смотрю, ушла далече, аж через два дома, — сказала Вилка, беря меня за руку и ведя обратно, со двора в огород и на узкую тропку, по которой мы незаметно скользнули прямо к нам на задний двор.

Весной отец всегда чистил и поправлял большое кострище. Выравнивал и обкладывал всякими крупными камнями, свезёнными семьёй со всех концов света. Днём на кострище ставилась решётка, а по праздникам — вертел, и мы на огне то жарили, то коптили, а по ночам... Бывает, для чар и по ночам костёр требуется.

Во тьме иное яснее видно, да проще на ту сторону докричаться, особенно в ведьмин час.

Костёр мать тушить не стала, как чувствовала. А то и впрямь чувствовала. В конце концов, всем ведьмам иногда хочется хорошенько повеселиться под полной луной.

Вилка демонстративно села на бревно и ножки к очагу вытянула. Я отдала ей оттягивавший руки кувшин, взяла ветку из кучки рядом — сухостой намедни корчевали да пилили — и пошевелила заснувшие угли. Они затрещали и выпустили в воздух искры и короткие язычки пламени. Одобрительно кивнув, я подбросила несколько полешек и раздула угли. Огонь заплясал по дереву, а у меня закружилась голова.

— Мастер Василий, отец твой, даже меха сделал для костра, а ты всё щёки дуешь, — Вилка вполголоса засмеялась.

Я вздохнула и села рядом с ней.

— Открываем?

— Без закуси?

— Да что мёд закусывать, он сладкий же.

— Сладкий-то, сладкий, но я тебя знаю. Пару чарок выпьешь и сразу есть захочешь, будешь туда-сюда бегать, — Вилка нежно огладила кувшин и добавила. — Да и крепкий мёд твоя бабка делает, хмельной. Сколько лет?

— Года четыре в бочках и с осени так, — ответила я, рассмотрев в полумраке неразборчивую метку. — Надо пить, а то он в кувшине лучше не становится.

— В общем, тащи снедь.

Пришлось на цыпочках сбегать в дом за хлебом, ножом и кружками. Слазать в погреб, наловить огурцов и мочёных яблок из бочонков, срезать по куску копчёного окорока и сала и со всей этой снедью в полотенце возвращаться к костру, надеясь ничего не уронить.

— А это что? — Вилка с подозрением принюхалась.

— Так карасики. Сама вялила.

— К мёду? Карасики вяленые?

— Что б ты понимала, — надулась я, чистя рыбку.

Вилка отобрала у меня нож и нарезала сала прямо на весу — хорошо отец лезвия точит, руку бы не оттяпать только. Потом недовольно цыкнула и отковыряла тем же ножом воск на горловине кувшина.

— Ой, забыла открыть.

— Вот я и говорю, жрать тебе больше интересно, а ты — закуси не надо, закуси не надо, — пропыхтела Вилка.

Воск и крышка поддались, и мы тут же разлили мёд, стукнулись кружками и пригубили.

— Хорош, — сказала я. — Как вино крепкий, правда. Нам бы и штофа хватило.

— Да первый раз, что ли? — спросила Вилка, щурясь на костёр. — Осилим.

Я молча вгрызлась в карасика. Проблема как раз в том, что не в первый. И иногда на дне кувшина Вилка находила идеи. И если трезвая она была образцом мрачного благоразумия, то кружке к пятой сквозь него пробивалось мрачное же нечеловеческое веселье, подпитываемое острым изобретательным умом. Ведьмы и так не совсем люди, но из пьяной Вилки лезло не ведьмовство, а её русалочья прабабка, которая страшные вещи творила. А я к пятой кружке приходила в настроение более чем благостное, и всё мне казалось дивным и весёлым. Даже Вилкины идеи.

Не хочу и вспоминать прошлые разы. Ладно, когда мы решили, что курьи ножки слишком хороши, чтобы быть иносказанием, и старый сарай у нас оброс перьями и убежал гнездиться в поля. Сейчас маленькие будочки выгуливает. А вот то, что хамоватого торгаша до рассвета хватились — повезло. Иначе он в реке бы и остался, или у реки, но замёрзший насмерть октябрьской ночью. Не надо было меня за всякие места хватать.

— А чего ты вообще пить решила? — спросила Вилка, наливая нам ещё.

— Грустно мне, подруга, — призналась я. — И тоскливо.

Она посмотрела на меня. Потом на луну, на костёр, отпила медовухи, заела краюхой с салом и спросила:

— Тебе вот прямо сейчас грустно? На сенокосе, чувствую, вообще лужу наревёшь.

— Дело не в работе, — отмахнулась я.

Жила наша семья, прямо скажем, не хозяйством, так что к труду меня привлекали постольку-поскольку. Больше времени я тратила на ведовские премудрости да книжки.

— Тогда грустить вообще не о чем, — отрезала Вилка.

Мы замолчали. На миг захотелось не спорить, а наслаждаться долгожданным летом, ставленым хмельным мёдом, лесными шорохами, жаром костра и ясным небом. Я доела второго карасика и взялась за кувшин.

— А сама-то чего со мной пьёшь? — нашлась я наконец.

— Ты мне полдвора перебудишь своими камушками, — сказала Вилка, но я только нахмурилась с укоризной.

Тогда она призналась:

— Мне вот не грустно, просто беспокойно как-то. Дорога снится через день, но куда, зачем? Кто знает. Мать не видит ничего. Ты?..

— Когда на тебя гадаю, выходит ерунда, как будто себе пытаюсь будущее узнать, — ответила я. — Дорога, говоришь... и всё?

— Всякое ещё, но обычно чушь, глупости. То летаю я на крыльях, то под воду ныряю.

— Да ты ж каждую седмицу...

— То-то и оно, — Вилка откинула волосы назад и уставилась в костёр.

Я же подняла голову к луне.

— За тоску, — предложила я тост, и мы стукнулись кружками.

— Рассказывай уж про свою тоску, — Вилка ткнула меня локтем в бок.

— Словами не передать... — заявила я.

И тут же затараторила:

— Понимаешь, я себя какой-то лишней чувствую. Что дома, что в деревне. У матери с отцом свои какие-то дела, любовь тихая, семейная, да я при ней третья лишняя. В деревне как будто места мне нет, одни притирки да придирки день за днём. Родители говорят, что в путь пора, мир повидать, силу испытать, слово богини нести. А я не хочу! Вообще не хочу всё это ведьмовство, огонь этот, хочу нормальную жизнь! Любви хочу, чтобы как у родителей!

— То есть... — Вилка задумчиво поболтала в кружке мёдом. — Ты не хочешь быть вольной ведьмой — мир смотреть, хочешь сидеть у мамы под юбкой, но мама твоя хочет, чтобы ты в дорогу отправилась, а ты её вроде как слушаться должна?

— Представляешь, как мне сложно? — воскликнула я, поднимая обе руки — в одной кружка, в другой последний карасик.

— Сложно, — согласилась Вилка. — Вообще не представляю, как ты с такой дырищей в голове живёшь.

Я налила себе мёда, выпила залпом и обиженно захрумкала рыбой. На глаза навернулись слёзы.

— Что ты за человек такой, Вилка? Тошно мне, тоскливо, счастья хочется.

— А при чём тут родители и огонь твой? — спросила она, подливая нам обеим.

— Да всё одним комком нераздельным в сердце. И не вытащить его, не рассечь.

— Ладно, главное-то что?

— Любовь! Главное — всегда любовь, — вдохновенно заявила я, прямо подпрыгивая на бревне.

Меня словно тёплой волной окатило, такой замечательной показалась эта мысль.

— Не к маме, наверное, — пробормотала Вилка, ссутуливаясь и подпирая щёки обеими руками.

— Маму я тоже люблю. Но я про ту самую любовь — романтическую, настоящую, чистую. Как каждый день вижу.

— И на всю жизнь? — скептически спросила она.

— Да, истинную! — под конец речи я уже стояла, пошатываясь, на бревне.

— Сядь! — Вилка потянула меня вниз. — Сверзишься ещё в костёр.

Второй рукой она подняла кувшин, чтобы убрать его подальше от меня, но вдруг остановилась и с удивлением поболтала им в воздухе. Булькало звонко, эхом отдаваясь от пустых стенок.

— Ты меня поняла? — спросила я.

— Нет. Да. В смысле я поняла, но не поняла, зачем оно вообще надо. Но дело твоё.

Мы разлили остатки мёда и уставились в костёр.

— Слушай, а ведь можно, ну, сделать истинную любовь, — вдруг медленно сказала Вилка.

Она тёрла лоб, будто пытаясь что-то вспомнить.

— Чего? Парней пойти разбудить сейчас? Да с нашими я бы никогда...

— Не. Парней ты каждый день видишь. Да и какая тебе с ними любовь, ты ж блаженная даже для нашей деревни.

— Кто бы булькал.

— Не мельтеши.

Вилка прищёлкнула пальцами, потом ещё и ещё, и что-то в мире вокруг нас отозвалось на этот сухой одинокий ритм. Ветер всколыхнул пламя костра, и из леса потянуло тревогой. Я поёжилась.

— Ты точно уверена... — начала я, но Вилка решительно встала.

— Да, я вспомнила. Полная луна, верная огню душа... Ещё нужен обсидиановый ножик и чаша с водой.

— Бочка сойдёт? — спросила я, прикидывая, как в темноте сейчас буду ритуальную чашу искать.

— Да нам только луну поймать...

Я встала, и мир закружился. Звёзд что-то многовато на небе, никогда столько не видела.

— Давай, — решительно сказала я, встряхивая головой и нащупывая на поясе колдовской ножик.

***

— Я же говорила, что твоя дочь слабоумная.

Мама.

В голове ощущалась приятная лёгкость, в груди — невнятное томление, а в рот будто песка насыпали. Я попыталась пошевелиться, но раздумала. Как-то опасно всё накренилось, завертелось.

— Нет, я говорил, что твоя дочь слабоумная, — а это уже папа.

— Не ссорьтесь, — прохрипела я, едва шевеля иссохшим языком. — Я в вас обоих. Лучше подумайте: я такой уродилась, или вы меня такой взрастили?

Мне прилетело по лбу, я распахнула глаза от неожиданности и подскочила. Потолок сделал полный оборот, вырвав из моей груди стон ужаса. Но продыху никто не давал.

— Что это? — вопросила мама, оттягивая на мне рубаху.

О, хорошо хоть не в сарафане спала.

— Не вижу, — честно призналась я, пытаясь скосить глаза на грудь и при этом не упасть с кровати.

— С ней и так рядом дышать тяжко, а как рот открыла, так совсем, — отец отвернулся.

— Да, перегарище, — согласилась мать, вставая. — Вот она вся в свекровь.

— Так мама не пьёт.

— А мёд зачем ставит? От него все беды, — она отвлеклась от пиления отца и повернулась ко мне. — А ты вставай и шасть к столу. Разговор будет.

Родители вышли из светлицы. Я немного посидела, вперившись взглядом в половик. Узоры на нём плясали, как скоморохи на ярмарке.

Узор.

Я безотчётно потёрла грудь слева и осторожно поднялась с кровати. В кадушке воды было до половины. Она стояла для умывания, да чего уж перебирать, когда так пить хочется. Сунув голову прямо в неё, я жадно наглоталась воды. Заодно и умылась, ага.

Отфыркиваясь, разобрала волосы, переплела косу, в задумчивости наворачивая круги по светлице.

Допили мы с Вилкой вчера по штофу мёда и всё-таки что-то учудили. Пришлось за гримуаром сходить. Она на память не все заговоры знала. Гримуар нашли, бочку оттолкнули от стены и поймали отражение луны.

Чем дальше, тем больше воспоминания походили на лоскутное покрывало. Хорошо, что второй кувшин не начали.

Чистый дух, кровавая жертва.

Я коснулась пальцами пореза на ребре ладони. Саднит. На руках шрамов набралось уже... Откуда ведьме невинности набраться? Но ритуал сработал.

Как Вилка заклятье дочитала, мне стало очень, очень, очень больно. Грудь жгло, будто клеймили. А потом в глазах потемнело, и помню только чей-то плач и слова: «Помоги ему, прошу, прошу». Как будто сто раз мне кто-то повторил их. Но кто?

В голове мелькнул образ очень худой и бледной девицы с золотистыми волосами до талии. Белое платье, тонкие черты лица и полный слёз взгляд. И мольба, словно заговор какой.

Приснится же.

С другой стороны, когда мне нормальные сны виделись? Может, и впрямь кто помощи просит. Надо будет погадать.

Я стащила рубаху и наклонила голову. Мутить перестало, так что удалось ясно разглядеть: там, где ночью жгло, сегодня появилась метка. Солнцеворот, а вкруг него узоры с рыбами и когтистыми лапами. Рыбы-то наши, обереги деревни Тихие Озёра, с солнцеворотом тоже вопросов нет, а лапы откуда?

Одевалась я долго, и мысли в голове шевелились медленно, не торопясь осмыслить самое важное. Вчера я провела ритуал истинной любви и навсегда связала свою судьбу с кем-то ещё. И печать матери огня на груди — символ этой связи.

— Чтобы я ещё раз пила с Вилкой, — застонала я.

— Дело не в Вилке, — крикнула мне снизу мама. — Очухалась? Тогда давай сюда.

И я пошла под родительские гневные очи. Осторожно выглянула из-за двери — папа с мамой сидели за столом у печи. Маленьким, который сколотили, когда братья и сёстры разлетелись, чтобы спокойно сидеть втроём и не перегораживать половину сеней.

Очи родителей оказались, скорее, не гневные, а тревожные.

— Ты помнишь, что наворотила? — спросила мать.

— Да. Провела ритуал истинной любви, — потупилась я.

— Вот. Любви хотела, — развёл руками отец, голос его звучал грустно. — Как отменить, знаешь?

— Да н-никак вроде, — я аж заикнулась. — В гримуаре не написано.

— Кто тебя учил, — хлопнул он ладонью по столу, — делать вещи, которые назад не воротишь?

— Я не подумала.

Повисло тяжкое молчание. Захотелось как-то оправдаться.

— Но любовь же — это хорошо?

— Тебе откуда знать? — спросила мама.

— В сказках слышала, — я не могла смотреть ей в глаза. — Да и вообще, вы же вот столько лет душа в душу.

Родители переглянулись.

— Истинная любовь — не для людей, — мама говорила мягко и с лёгкой грустью, даже взяла меня за руку. — Люди могут прожить всю жизнь с одним человеком, но могут и разойтись, и раздумать, и договориться. Могут быть счастливы и несчастливы в браке, но всегда — по своей воле.

— Как будто по родительской указке не женят, — буркнула я.

— Женят, — кивнула мама. — Но в душу не лезут, любить не заставляют. И свобода у тебя в крови, как у человека и как у ведьмы.

— Зато меня где-то ждёт самый подходящий на свете мужчина, — упрямо сказала я, глядя в стол и стараясь скрыть тревогу. — Тем более, чего теперь.

— И то верно, раз уж решила, то расхлёбывай, — согласился отец. — Болтовнёй сделанного не воротить.

— А что расхлёбывать?

— Истинного искать.

— Ой, — вырвалось у меня. — Где ж его искать?

Отец возмущённо посмотрел на мать, она развела руками. Я практически услышала звенящее в воздухе: «Твоя дочь...» и вздохнула.

— Драконы, например, перерисовывают метку и рассылают в брачные газеты, — начала перечислять мама. — Оборотни кочуют и в полнолуние мешаются с другими стаями ради битвы и... Как ты говоришь, прогулок под луной.

— Но я про обычные прогулки говорила!

— Эльфы, — она совершенно не обратила внимания на моё возмущение, — считают, что всё должно происходить естественно. У них истинные пары попадаются редко, и даже спрашивать вслух — дурной тон. Так что молодцы эльфийские могут годами за своими эльфийками волочиться, пока не узнают, есть у неё отметка или нет. И бегут потом к следующей.

— Сколько ж лет-то перебирать приходится?

— Так они и живут не в пример человеческому племени. А иногда и женятся не на истинных зазнобах. Считается, что голова важнее сердца. Но тебе до сей мудрости далеко.

Мама ткнула меня сначала пальцем в грудь, где была метка, а потом отвесила щелбан. Я потёрла лоб и недовольно спросила:

— А люди как истинных ищут?

— Никак. Не бывает у людей истинных.

— Как же я тогда?

— Всё просто, — твёрдо сказал отец. — Откапывай свою кубышку... Не смотри на меня так, три года притираниями торгуешь, знаю, что денег заработала. Откапываешь, идёшь с деньгами к тётке Славе и берёшь у неё коня с телегой.

— А потом? — уныло спросила я, подозревая ответ.

— А потом едешь, куда сердце подскажет, — мама улыбнулась мне ясно и радостно.

Они всё-таки нашли повод выставить меня из дома родного!

Вилка сторожила меня у ворот. Они у нас невысоки, так что её макушку в синей косынке я приметила ещё с крыльца и только потому не пошла через задний двор.

— Какие планы? — спросила она без предисловий, стоило мне выйти.

— Из дома выгнали, — ответила я плаксиво и похлопала по карману у пояса, где зазвенели монетки. — Велели кубышку откопать, купить телегу и ехать, куда глаза глядят, на поиски суженого.

— Отлично, — обрадовалась Вилка. — Я тогда с тобой.

— Меня выгнали из дома! — повторила я с возмущением. — А ты и рада.

— Да ты ж давно хотела. Или тётя Дара хотела, чтобы ты уехала. А ты хотела её слушать, чтобы быть хорошей дочерью, так что считай, что сама хотела.

Ранним утром после попойки состояние моего ума вовсе не годилось для решения загадок от Вилки. Поэтому я не стала пререкаться с подругой и уныло побрела к тётке Славе-Ярославе. Тёткой мне она была очень дальней, скорее, даже бабкой восьмиюродной, но она любила, когда её звали именно тёткой. А ещё любила, чтобы её приглашали на свадьбы да дни посвящений, и всегда приходила с щедрыми подарками. А таким людям все и рады угодить, вот и стала Слава родной тёткой всей деревне. Она держала у себя коров, лошадей и всякую скотину. Стада развела большие, водилась у неё живность и на продажу.

Идти было далече: из дома в деревне их семья давно съехала и жила на своём хуторе среди лугов. Себе она целые хоромы поставила.

Вилка нервно озиралась, потом подцепила меня под руку и потащила вперёд, словно плуг. И даже борозда осталась.

— А ты чего из дома собралась? — сообразила вдруг я, подстраиваясь под торопливый шаг подруги.

— Гримуар помнишь? — спросила она, морщась, как от головной боли.

— Помню.

— Как в бочку его уронили — помнишь? И я не помню. А мать утром как увидела мокрые страницы, так терем вздрогнул. Там же некоторые чары ещё её прабабка записывала. Вот мне срочно в путь-дорогу и надобно. Прямо завтра, и куда твои глаза глядят.

— Да куда нам от тёти Милы убежать, — ответила я. — Она и издалека проклянёт.

— Проклинать за книгу она родную дочь не станет, — рассудительно сказала Вилка. — А вот наказать может. Лучше я сама себя накажу паломничеством во спасение подруги. Добрые дела угодны матери огня, и моя тоже смирится.

Мы прошли уже и площадь, и скромный наш деревенский храм. Брусчатка появилась и исчезла, потянулась заросшая травой дорога. Я по одной колее, Вилка по другой. Дождя не было, и земля под ногами не расползалась, но и не пылила, не успев ещё иссохнуть под лучами летнего солнца. Птички пели. Пахло молодыми листьями, мокрой травой и совсем слабо сиренью — ветерок доносил её аромат.

Отличный день, чтобы отправиться в дорогу.

Только меня он не радовал.

— Лисий дух меня дёрнул ритуал провести, — застонала я. — Сидела бы себе дома спокойно.

— Тебе что, спокойствие дороже истинной любви? — Вилка даже остановилась и в притворном ужасе прижала ладони ко рту. – Ах, какая жестокосердечная. Где-то ведь проснулся твой суженый с меткой на груди.

Она пошла дальше и добавила:

— От боли проснулся наверняка. Ты сама так орала, когда та появилась.

Устыдившись, я даже ускорилась. А ведь и впрямь, страдает где-то мой будущий любимый, мается, а то и про истинность ничего не знает, не понимает, что с ним произошло. Но сердце его уже чувствует смутное томление, прямо как моё.

Своего истинного я представляла молодым и симпатичным, на голову выше меня и с обаятельной улыбкой. Хорошо бы ещё хозяйственный был и к порядку склонный, а то я посуду скоблить страсть как ненавижу. И волосы чтобы в рыжину или даже совсем пусть огнём пылают.

Пока мы шли до хутора, солнце поднялось в зенит и начало припекать. Я недовольно ощупала нагревшуюся макушку и повязала платок. Надо подумать, что с собой в дорогу взять. Мечты о грядущей встрече как-то сгладили нежелание ехать.

— Эгей, ведьмы пришли, — приветствовал нас Мокруш, сидевший на заборе, одна нога внутри, другая снаружи.

Говорят, хилый он родился, а потому имя дали глупое, чтобы духи сжалились.

— Чаво явились?

Мы подошли ближе, и пришлось задрать голову, чтобы с ним разговаривать. Крепкий же на хуторе забор, из толстых брёвен в полтора роста.

— Лошадь хочу купить.

— Лошадь али коня?

— Мерина, — ответила за меня Вилка. — Лучше с телегой.

— Эт можно, — сказал Мокруш, спрыгнул во двор и открыл нам дверку в воротах.

Без забора он оказался пониже меня, худой да ногу чуть подволакивал. Но одет был справно — на хуторе даже таких работников не обижали.

— Только надо тётку Славу подождать. Она к родне в Голнёвку поехала, к обеду вернётся.

— Да нам она и не нужна, — ответила я, заходя. — Дела же Тимей ведёт, пусть продаст кого.

— Не, тётка велела с ведьмами без неё не говорить. Уважить вас надо. Водички хотите?

— Киселя нет? Ягода-то уже пошла, — Вилка всегда была готова «уважиться».

— Есть, — Мокруш не смутился. — Да и к обеду позовём. Сегодня баба Нюся пироги печёт с молодым луком и яйцами. И щи со вчера стоят.

Вилка величественно кивала, а потом спросила:

— Скажи-ка, Мокруш, что у вас тут такое стряслось, что ведьму надо поймать с просьбой и уважить?

— Да всё у нас спокойно, — он глядел себе под ноги. — Воронья только развелось.

Он мялся и явно не хотел больше ничего рассказывать, и Вилка махнула рукой. Мокруш просветлел лицом и убежал в избу.

— Киселя, — напомнила Вилка ему в спину.

Мы прошлись по широкому двору, обходя подозрительные лужи, да сели на завалинку у крыльца рядом с сенями, куда убежал Мокруш. Хозяйство впечатляло. Забором обнесли четыре избы, одна прямо хоромы — резная вся из себя, с теремом, да несколько добротных овинов. Во двор выходили стойла, и отсюда в них виднелась пара лошадей. Остальные были на выпасе.

— Хорошо Славкины-то хуторяне обжились, — вынесла суждение Вилка. — И чем мы им помочь сможем ещё?

— Найдём. Лишь бы цену не задирала, — ответила я, перебирая монеты в кармане. — А то ещё в дороге как-то жить надо.

— Вот ты думаешь, сколько лет мы суженого твоего искать будем?

— Я надеюсь, что доедем до Сурьмира, а он там и поджидает, — я назвала наш главный уездный город.

Деревенские парни мне не подходят, но городские наверняка в самый раз!

— Прям во всём свете, кроме Сурьмира, мест не нашлось.

— Но он же мой суженый, зачем ему быть далеко? — возразила я.

Вилка удивлённо вскинула брови, но, подумав, кивнула:

— Ритуал истинности связывает судьбы тех, кто вместе счастливее всего будет. Если ты такая домоседка, то вряд ли тебя осчастливит какой-нибудь далёкий гном с востока.

— Гномы — работящие мужики, — не вполне согласилась я. — Но далеко я не поеду, это точно.

— Хотя ясности в описании никакой не было. Вдруг ты больше всего счастлива станешь с кем угодно, но после десяти лет скитаний?

— Проклятье тогда получается, а не ритуал!

Спор прервали голоса — тётка с домочадцами возвращалась домой. Нас тут же захлестнула волна шумных приветствий, и утянуло этой волной в самую большую избу на обед. Щи бабе Нюсе удались на славу, да и налили их щедро, с гущей.

После обеда тётка поманила нас за собой в горницу. Там у неё и стол стоял, и на нём бумаги всякие, а для нас даже скамья нашлась.

— С чем пожаловали, ведьмочки? — спросила она, грузно усаживаясь за стол.

Было тётке Славе лет пятьдесят, и успела она схоронить двух мужей, вырастить четверых сыновей, да скотины развести немерено. А потому, несмотря на грузную фигуру, всегда обветренные красные щёки и любовь к ярким девичьим платьям и сарафанам, считалась она самым серьёзным человеком в округе.

— Мерина бы нам купить, — сказала я. — Или лошадку какую.

— Под телегу, — уточнила Вилка. — Лучше вместе с телегой. А лучше двух, но это если денег хватит.

— Глядишь, и хватит, — кинула тётка, оценивающе нас рассматривая.

Мы ответили ей самыми ясными взорами. Мол, молодые, но учёные.

— Стая воронов у нас завелась, — вздохнула тётка. — Злющие, будто псы цепные. Нападают на людей, на коней, одного жеребёнка уже заклевали.

— И что их разозлило — неведомо? — спросила я.

— Ведомо, ведомо, — тётка Слава скривила губы. — Есть тут недалеко дуб один старый, по нему дети лазать любят. И зимой на нём пара воронов гнездо свила. Само-то гнездо высоко, не добраться, но к весне слётки пошли и вокруг дуба скакали всё. Вот дети с ними и заигрались.

— На месте птичек я бы тоже разозлилась, заиграй кто моих детей, — сказала Вилка совершенно спокойно.

— Да чего уж! Оттаскали их за уши, конечно. Но вороны с тех пор начали людей от того луга гонять, и птиц с каждой неделей всё больше. А недавно и по округе нападения пошли. Мне кажется… — голос у Славки дрогнул. — Мне кажется, они ребятишек выглядывают, внучат моих. Я думала срубить дуб да сжечь, но вдруг вороны ещё пуще разозлятся?

— Задабривать надо, а не рубить, — сказала я решительно.

Вороны умные и обиды помнят, но чтобы туча птиц в одном месте — дело духом отдаёт.

— Спросите у них? — тётка Слава кивнула куда-то в окно, видимо, в сторону дуба. – Ежели уболтаете птиц, я вам и телегу справлю, и на мерина цену дам хорошую.

— Как бы приплачивать нам за работу не пришлось, — качнула головой Вилка.

— Да вы потолкуйте сначала, — туманно ответила Слава. — Мало ли им чего надобно.

Не настолько её припекло, значит. Но меня всё устраивало. По рукам бить не стали — нет ясности, нет и договора, но и на честном слове сойдёт.

Мы прошлись до дуба, поглядели на птиц. Дуб раскинулся в низинке между двух холмов, старый, высокий и широкий, ветки растопырил так, что на нижнюю запрыгнуть можно со склона. На такой влезть даже мне захотелось.

Вороны были там. Штук тридцать — никогда столько разом не видела. Вилка им насвистеть-нашепать что-то попыталась, но те только закаркали в ответ, парочка спрыгнула с ветви, взмыла вверх да закружила над нами тревожно.

Я прикрыла глаза и принюхалась: и так, и по-особому. Нос чуял влажную землю в ложбинке, отдалённый запах большого хозяйства, птичий помёт и мокрое перо. А ведьмино чутьё уловило сладковатый запах гнили, горький — мха, и кислый — злости.

— Тянет смертью и обиженным духом, — сказала я Вилке, открывая глаза и медленно отходя от пригорка.

— Точно ты ведьма, а не зверь лесной? — хмыкнула она. — К духу тогда ночью пойдём, с дарами.

— Большая стая. Вдруг коня целого захотят?

— Если мы коня потребуем, Славка нам точно мерина не отдаст. Козой обойдёмся, нам лишь бы дух насытился.

Вечером мы сидели в небольшой избёнке, где летом готовили для батраков. Сейчас она пустовала — все сбежали подальше от ведьминых дел.

— Если нас так в каждом хуторе привечать будут, — задумчиво сказала Вилка, дожёвывая третий кусок пирога, — то я вообще домой возвращаться не стану.

— Говорят, чем дальше от Тихих Озёр, тем больше ведьм боятся. А где-то даже жгут, — я не поднимала головы от разложенных на полу свечей, среди которых пыталась выбрать самые приличные.

Привыкла к хорошему у матери-то, а, оказывается, и свечей чистых не сыскать, на каждой какие-то пятна, чьи-то мысли да чаяния. Три я уже отобрала и рыб со зверями на них вырезала, осталась парочка.

— Жечь — это гадко, платье потом не отстирать, — согласилась Вилка.

Она растянулась на лавке и глазела в потолок.

— Но должны быть и края, где у людей голова на плечах есть, а ведьм мало. Если совсем нет, они и знать не будут, что у нас просить, а вот если они с пониманием, то денег заработать можно хорошо.

— Деньжата пригодятся, — согласилась я. — Но лучше бы, чтобы на нас никто пальцем не показывал.

Вилка махнула рукой, мол, пусть показывают, что с того?

Я закончила со свечами и увязала всё для ритуала в простое льняное полотенце. Вилка раздула заснувшие угли в печи, подпалила от них пару факелов и осторожно вынесла на улицу. На крыльце нас уже дожидалась козлиная туша, завёрнутая в дерюжку.

Нам, конечно, хотели всучить козу живьём, но мы отказались. Вечно в сказках ведьмы режут зверьё на алтарях, а нам отдувайся. Духи же на самом деле больше пожрать любят. Вот мертвечина всякая, та и впрямь за жизнью может явиться, но здравомыслящие колдуны с ними не связываются. Мёртвым только покажи слабину — они и человека на ту сторону утянут.

— Воняет, — сказала Вилка, склонившись над тушей. — Козла сунули, какая тут молодая козочка.

— А может, это молодой козёл? — я принюхалась. — Фу! Но вдруг воронью и понравится.

Точно, старый. Понятное дело, от козы толку в хозяйстве больше: и молоко, и козлята. Вилка посмотрела на меня. Я посмотрела на неё.

— У меня руки заняты факелами, — быстро сказала она.

— А у меня узелок, — возмутилась я.

— Да он маленький.

— Ага, маленький, ты его в зубах тогда понесёшь?

Вилка задумчиво глянула на тушку, пытаясь представить, что хуже — узел со свечами и травами в зубах или тащить на руках старого вонючего козла.

— Мокруш! — не сговариваясь, заорали мы обе.

Он всё ещё нёс свою вахту на воротах и на наш крик явился быстро.

— Чаво? — спросил он, с опаской поглядывая на факелы.

— Козёл... — зло начала Вилка.

— Я?!

— Да нет, козёл вон лежит, — сказала я. — И надо его до дуба дотащить.

— Ночью, да к дубу? Никак не получится, госпожа ведьма, — наше предложение Мокруша так напугало, что он сделался необычайно вежливым.

— И чего, госпоже ведьме теперь самой вонючего козла по лугам таскать? — возмутилась Вилка, потрясая факелами, от чего по двору заскакали причудливые тени. — Чего ты боишься под нашей защитой?

Мокруш замялся, не зная, что ответить. Выходить за ворота и идти к якобы проклятому дубу он боялся, нам отказывать тоже боялся — к ночи ведьмы злеют, ясное дело. Поэтому он пошёл искать батраков. Мы слышали шум, споры, грохот, и в итоге к нам вытолкали некоего Иванку, который работал у тётки первый сезон и, видимо, в местной табели о рангах значился в нижайшем звании.

С видом полной обречённости он закинул козла за спину и уставился на нас. Вилка кивнула, и мы двинулись к воронам. Мокруш прикрыл за нами дверку в воротах и долго боязливо провожал взглядом.

У Вилки начали уставать руки, и она отдала один из факелов мне, благо узелок лёгкий. Света хватало, дорогу днём мы разведали. В шествии с факелами всегда есть некая зловещая торжественность, и я даже перешла на шёпот:

— Мы их огнём не напугаем?

— Под крылом духа они и в печку запрыгнут. А потом выпрыгнут целыми и невредимыми.

— Ладно, вопрос второй: мы огнём их не разозлим?

— Ты факелом сильно не маши, — подумав, ответила Вилка. — Если их люди допекли, то могут и всполошиться. А если увидят того, кто воронят обижал, то могут и напасть.

Мы услышали топот и обернулись. Иванка бросил козла и на наших глазах побежал в сторону хутора, вскоре совсем скрывшись во тьме. Над головами вдруг послышалось протяжное карканье и шелест крыльев, будто птица пролетела совсем низко. Потом ещё и ещё.

— Дубина, — рыкнула Вилка. — Говорила же, рядом с нами лучше держаться.

— Авось и добежит, — прикинула я.

Явно не целая стая за ним бросилась — так, клюнут пару раз. Главное, лицо прикрыть.

— Да духи с ним, — Вилка скривилась. — А вот козла-то теперь нам тащить.

Мне всё-таки пришлось взять узелок в зубы, факел в одну руку, а во вторую — козлиную ногу. С другой стороны Вилка взялась, да так и потащили. По дороге дерюжка где-то потерялась, и пока мы дошли до дуба, туша приобрела ещё более отталкивающий вид, извалявшись в грязи. А то и в навозе.

— Руки теперь грязные, — бухтела я, втыкая факел в землю. Узелок выпал прямо в траву, но меня это уже мало волновало.

Вороны отозвались заинтересованным карканьем. Я встревожилась: вдруг их придётся отгонять от жертвенной тушки. Но нет, стая осталась на дереве, и во тьме я скорее чувствовала, чем видела птиц.

— Давай готовиться, — Вилка вскинула голову, поглядывая на небо. — Уже поздненько, скоро и начинать пора бы.

— Вперёд, — я взялась за узелок.

Не хотелось трогать его испачканными руками, но полотенце всё равно уже в половички придётся разжаловать. Вилка сняла с пояса мешок с речным песком и насыпала круг с полсажени шириной, потом села в середине и закрыла глаза, зашептала, запела. Я же готовила подношение. Переставила факелы поближе к дереву и втащила меж них козла. Поставила свечи как надо, зажгла последнюю от факела, передала огонёк остальным и воткнула её рядом с козлиной мордой. Ветра не было, и свечи горели ровно, едва подрагивая.

— Слышишь меня? — крикнула я и подожгла заготовленный пучок трав от факела.

Они были чуть влажные, а потому не вспыхнули, а тяжело, ароматно задымились, как и полагалось.

— Выходи, дух, говорить будем!

На самом деле кричать я могла всё что угодно. Духи редко понимали человеческую речь. Важнее было то, что зову его именно я, имея на то право и силу. Главное — посыл, идея, которую я вкладывала в слова. Переговоры, правда, могли затянуться.

Сквозь дым трав, дрожащий меж факелов, я видела совсем иной мир: тем яснее, чем гуще был дым. На той стороне ствол дуба светился мягким золотом, уходя под землю. Луна там сияла ярче, и луга отливали серебром. А на ветвях среди тёмной волнующейся массы горели два алых глаза.

Миг, и они рванулись ко мне, но я не дрогнула. С оглушительным хлопаньем передо мной опустился на землю огромный чёрный ворон с белым хвостом и каркнул:

— Наглая ведьма! Никакого уважения.

Что ж, некоторые духи всё-таки по-настоящему понимают речь, а вороны вообще весьма умные. Язык у духов был нечеловеческий, неразборчивый, но слышишь их, и в голове всё ясными словами становится.

— Великий ворон, дозволите ли узнать имя ваше? — сразу сменила тон я.

— Аврус, — каркнул он и с насмешкой посмотрел на меня левым глазом.

По имени духа проще зачаровать, и ворон будто подначивал меня. Или врал. Но я не стала проверять.

— Достопочтимый Аврус, примите наше подношение, прошу!

— Козёл, — каркнул дух и совсем обычно, по-вороньему, подпрыгнул к тушке поближе, клюнул бок и посмотрел на меня другим глазом. — Большой!

Сложно судить по птичьему голосу, но я понадеялась, что это одобрение.

— Тётка Слава с хутора шлёт дары и низко кланяется, — продолжила я. — Просит простить и гнева не держать.

С дуба послышался пронзительный «кар» на два голоса, который подхватила вся стая, а потом стало ужасно шумно.

— Дети мои злы, дети мои отчаянны, — заворковал Аврус.

Голос у него был гулкий и низкий, но почти без интонаций.

— Они хотят справедливости, крови за кровь, дитя за дитя.

— Мудрый Аврус, люди не отдадут детей. А если вы их заберёте силой, они начнут на вас охоту.

— Угр-рожаешь? — каркнул Аврус резко.

Миг, и с гулом вороны слетели с дуба, миг, и Вилка за моей спиной крикнула что-то на старом языке, и оба факела полыхнули пламенем на два локтя во все стороны. Стая рассыпалась, разлетелась во все стороны. Я только нахмурилась. Главное, спину прямо держать, чтобы не чувствовали страха. А если что — до защитного круга два шага.

— Я предупреждаю, Аврус, — ласково сказала я. — Ты просишь только больше горя. Вы жеребёнка заклевали, сколько крови готовы лошадям отдать? Позвать ли мне отца табунов и хранителя лугов, пусть он рассудит?

Аврус запрыгал вокруг козлиной туши. Вороны в темноте разразились многоголосьем, но он крыльями хлопнул, и всё стихло.

— Такова судьба слабых, — сказал он.

— Проси то, что преумножит жизнь вашу, не накликивай большую охоту, — настаивала я на своём. — Люди с ружьями придут, с огнём.

Дух задумался. Вороны за его спиной замерли.

— Мы улетим, — сказал Аврус наконец. — Мы улетим, но зимой многие вернутся в эти леса и на эти луга. И тогда пусть люди отдают нам потроха, сладкие ароматные потроха свиней и коров, пока мои дети не высидят яйца и не дадут новую жизнь.

— Разумная просьба, о, мудрый дух, — склонила голову я. — Я передам твои слова людям.

— Если они обманут, мы выследим их и заберём своё, — каркнул Аврус, и гневный клёкот из темноты подтвердил его слова.

Не знала, что вороны так умеют.

— И это я передам.

— А ты, ведьма, — вдруг сказал он, — заберёшь последнего выжившего из гнезда.

В круг света впрыгнул молодой ворон, чёрный, относительно маленький и весь какой-то встрёпанный.

— Воспитай его, ведьма, вырасти, пусть станет моим помощником, когда закончится его путь земной. Так отдашь свой долг за то, что вмешалась в чужие дела.

Я смотрела на воронёнка, а тот разглядывал меня то одним, то другим глазом. На самом деле я вовсе не обязана ничем жертвовать, моя роль — лишь переговоры. Но и Аврус не обязан разгонять стаю: вороны просили его о мести, и он может последовать их воле. А я хочу, чтобы всё разрешилось и тётка Слава справила мне телегу.

— Бери, — буркнула Вилка сзади. — Пригодится почту носить.

— Воронёнок может жить и путешествовать со мной, — заговорила я, аккуратно подбирая слова. — Я буду с ним говорить и лечить его, если потребуется. Учить уму-разуму. Но охотиться он должен сам, и если судьба будет к нему неблагосклонна, я не беру за то обязательств.

— Всё сам, всё сам, — каркнул Аврус. — Пусть растёт сильным вороном. Я доволен, ведьма, я принимаю подношение.

Стоило прозвучать ритуальной фразе, как хрупкое равновесие между мирами разрушилось, и время, замершее для нас, понеслось вперёд. Факелы разом потухли, травы рассыпались в моих руках, свечи осели, стремительно догорая, воронёнок с распрыжкой взлетел мне на плечо, а вороны живым шевелящимся ковром покрыли тушку козла.

— Пожалуй, всё, — сказала я. — Убрать теперь бы всё это, чтобы никто на свою голову ритуалы повторять не пытался.

— Утром разберёмся, — сказала Вилка, поднимаясь и разминая ноги. — А то вороны решат ещё, что мы тоже козла хотим.

И мы пошли к хутору уже втроём.

***

Кибитка поскрипывала, вихляя вслед за колеёй, а я осваивала нелёгкий возничий труд. Тётка велела брать кибитку, а не телегу, мол, дорога дальняя, а так хоть какая-то крыша над головой будет.

— Но зимой надо будет на полозья поставить, а лучше бы возок какой потеплее взять, — сказала она, похлопывая фургончик по хлипкому ребру.

Мысль, что искать суженого придётся не только всё лето, но и всю зиму, привела меня в такое уныние, что торговалась с тёткой одна Вилка. А я тем временем сочиняла себе такой путь, чтобы зимой оказаться в каком-нибудь городе на югах и подыскать там хату саманную, а не ездить по снегу на возке. Может, сестёр навестить стоит. Одна, правда, где-то на кораблях странствует, а вот Лиса обосновалась в Ярмале, как-то удачно выйдя замуж, и наверняка могла бы и мне местечко найти. Карту бы достать толковую, говорят, у эльфийских мастеров водятся зачарованные, которые не только по сторонам света ориентируются, но и положение твоё на карте показывают.

Пока я мечтала, не глядя на дорогу, мерин заприметил кустик повыше, остановился и пощипывал его с видимым удовольствием.

— Ну! Пошёл, Прошка, не голодный.

И он потрусил дальше, на пол-лучины даже перейдя на настоящую рысь.

Прошку тётка нам тоже продала, а вот второго отказалась. Велела в Сурьмире взять молодую кобылку заводной, на долгих переходах менять. Сунула нам адрес и записку для какого-то знакомого коневода.

Правда, кубышка моя похудела изрядно, и даже с Вилкиными торговыми талантами — а она билась отчаянно, за каждый четвертак — нам на вторую лошадь не хватило бы. А их ещё кормить.

— Уютно даже, — сказала Вилка за моей спиной. — Но трясёт.

Я обернулась и увидела, что она вытянулась почти во весь рост, а воронёнок устроился у неё возле уха и дремлет.

— Махнёмся? — буркнула я.

— Как будто там меньше трясти будет.

— Вот я не пойму, едем мы вместе, так?

— И?

— Почему за Прошку и кибитку я одна платила?

— Так они твои же. Я просто пассажир.

— А плату за проезд?

— Сочтёмся, — зловеще пообещала Вилка, и я от неё отстала.

Мы дотрусили до дома, отмахиваясь по дороге от любопытствующих, я завела во двор кибитку, распрягла Прошку и совсем расхотела уезжать в Сурьмир.

— Может, он меня как-нибудь сам отыщет? — спросила я у неба с тоской.

— Не дури, — ответила Вилка, с прищуром глядя в сторону своего дома. — Пойду вещи попытаюсь втихаря забрать, к вечеру вернусь. И ты тоже собирайся, а то утром бегать будешь и визжать.

— Наверняка буду, — согласилась я, и мы разошлись.

Воронёнок нетерпеливо прыгал по забору, а потом тоже упорхнул куда-то по своим делам.

— Как твои успехи? — спросила мама, когда я вошла.

Она опять работала над книгой, но пока светло — сидела в сенях.

— Мамочка, как же я от вас уеду-у-у! — заголосила я, пытаясь её обнять.

— Судя по ржанию – в телеге, — ответила она, выставляя локоть и не давая на ней повиснуть.

— Тётка кибитку справила.

— За какие заслуги? — мама всё-таки оторвалась от книги.

— Они духа разозлили, а мы договорились решить дело миром с ним.

— Замечательно, — она ободряюще похлопала меня по плечу. — Не зря училась.

— Мам, я завтра уезжаю, — сказала я серьёзно.

На этот раз она встала и обняла меня.

— Знаю, но давно пора тебе съездить мир посмотреть, — она отстранилась, продолжая держать меня за плечи. — Гляди, что с тобой стало от сидения дома. Ты же не думала, что истинный твой в соседней деревне ждать будет? Значит, сердце тянуло в путь.

— Вдруг и так, — не стала спорить я.

— Пойдём собираться, я тебе помогу. Отец баньку поставит, хоть отмоетесь перед дорогой.

— Как же я без баньки-и-и, — заголосила я, поднимаясь в горницу за ней.

— Вот уж в чём недостатка в мире нет, так это в банях, — сказала мама.

И была, кстати, неправа.

Мы долго сортировали мои пожитки, разделяя на те, что понадобятся в пути, и те, что лучше оставить дома. Если бы я могла, то увезла бы всю избу, но оказалось, что моих собственных вещей не так уж много. Пара нарядных сарафанов, несколько смен исподнего, тулупчик и шерстяные юбки-кофты я тоже прихватила — спать на них буду.

Потом долго, придирчиво собирали ведьмовское.

— Лучше не брать больше того, что на теле унесёшь, — говорила мама. — Украдут сапоги, так новые купишь, а вот не в те руки попадёт даже зеркальце твоей бабки…

— Оно и в карманы лезет, — не согласилась я.

Но от книг пришлось отказаться. Придётся по памяти.

Поэтому в сказках ведьмы живут в избах лесных и не мотаются по миру. А то в дороге ни зелья толком сварить, ни чары сложные сплести. Потребуются тебе лапки тарантула в городе, где ты их найдёшь вдруг? А дома-то вот они, в берестяной коробочке.

— Ладно, хватит, — сказала мама, когда мы обе почуяли запах дыма. — Иди к отцу, а я тебе пока провизию уложу. И деньги не забудь по разным местам спрятать. Даже если карман срежут или кибитку обнесут, хотя бы что-то останется.

Я только прилежно кивала. Мы поболтали с отцом обо всякой ерунде, и я помогла ему подготовить баню. Вилка явилась до темноты, встрёпанная и загадочная, вся обвешанная узлами с вещами. Не представляю, как она это всё вынесла из дома незаметно.

Мы попарились, отмылись, легли спать пораньше, а утром поднялись затемно.

— Ну, удачи тебе, — сказала мама, провожая нас. — А тебе, Вилка, наш глава просил передать, чтобы до зимы не возвращалась. Там, глядишь, и простят тебе гримуар.

— И вам доброго лета, тётя Дара, дядя Василий, — ответила с утренней мрачностью Вилка, открывая ворота.

— Ничего не забыли?

— Воронёнка, — сказала я, стараясь сдержать слёзы.

Отец свистнул как-то по-особому, покрутил головой, да вдруг громко каркнул.

— Догонит, — сказал он нормальным голосом.

— Не болейте, — сказала я и уехала незнамо куда, так и не придумав родителям добрых и разумных слов на прощанье.

Может, я бы их не послушалась. Может, осталась бы дома. Но стоило мне взять в руки вожжи, как над сердцем будто кипятком плеснули: пора в дорогу, пора ехать, он меня ждёт. Там, впереди.

За оградой родной деревни с нами не случилось ровным счётом ничего интересного. Воронёнок и впрямь догнал нас, едва рассвело, забился в кибитку и нахохлился. Не знаю, как дух заставил его за нами следовать, но людей птица по-прежнему чуралась.

— Как тебя назвать, а? — спросила я. — Ты хоть кто: мальчик, девочка?

— Мальчик, — сказала Вилка, вынырнув на мгновение из дрёмы и бросив на воронёнка короткий взгляд.

— Уже понятнее, — пробормотала я под нос и показала замедлившемуся Прошке хворостину.

Конь сделал вид, что он не понимает, о чём речь, и боковое зрение у него духи украли, но ускорился.

Я смотрела на дорогу, перебирала имена, пока меня не осенило:

— Хугге!

Ворон и Вилка оба проснулись и поглядели на меня недовольно.

— Ты теперь Хугге, а ты — на облучок, — распорядилась я. — А то я уже зад на жерди этой отсидела.

— Повязала бы поводья да села нормально в кибитку, Прошка не дурак же, сам дойдёт, — пробурчала Вилка, впрочем, пересаживаясь. — А что имя такое глупое?

— Одного северного вороньего духа так зовут, — ответила я, забираясь на нагретую ей лежанку. — Тебе нравится, Хугге?

Он посмотрел на меня, но ничего не ответил. Я прикрыла глаза. Сон возобладал над тряской, и я задремала.

Мы потихоньку привыкали к дорожной жизни, причём Вилку она злила даже больше, чем меня. Её раздражало есть всухомятку обед, варить ужин в котле, трястись в кибитке, ходить по нужде в кусты, а потом догонять, спать в чужих домах (хотя нам пока и не предлагали), спать под открытым небом, спать в кибитке, и вообще оказалось, что к путешествиям она совсем не приспособлена.

— А не лучше было извиниться за гримуар и дома остаться? — не выдержала я на третий день, когда мы обустраивались на лесной поляне.

Походная жизнь не показалась мне такой уж страшной. Пока мы ехали, я чувствовала, что движусь в верном направлении, а стоило остановиться, и накатывала тоска. Как будто я скучала, но сама не знала по кому. Поэтому торопливость приносила мне облегчение.

Жалко, что Вилка толком ничего про истинную связь не запомнила, только сам ритуал.

— Нет, в дороге хоть шанс есть на добрую жизнь. В конце, как приедем. А останься я — отправилась бы в речку к прабабке.

Позавчера мы решили, что любовь для меня и деньги для Вилки хорошо искать в городе побольше, и потому ехали в Сурьмир напрямую. Деревеньку Семкино проехали в районе полудня, не останавливаясь, а до следующей на пути — Желудково — засветло добраться не успели. На закате съехали с дороги, заприметив широкую тропинку, и попали на утоптанную поляну с кострищем. Кто-то даже кольцо в дерево вбил для коновязи.

Пока я распрягала и устраивала Прошку, Вилка развела костёр и занялась ужином. Мерин на длинном поводе пасся в кустах. Воды бы поискать ему.

— Она ещё жива, прабабка-то? — спросила я, усаживаясь к Вилке.

— Жива — не вполне верное слово, но побеседовать с ней можно, — ответила Вилка, палочкой помешивая кашу в котелке, и вдруг рявкнула: — Опять потом посуду драить!

— Ну ты котёл так сильно-то не натирай каждый раз, — предложила я. — А то у тебя скоро все полотенца в саже будут. Я уж про платья молчу.

— В Сурьмире постираемся. Я слышала, в городах можно вещи отдать, и за монетку их тебе отмоют.

— За какую монетку? — спросила я, прикидывая, за сколько бы согласилась ещё и чужое стирать.

Вдруг неподалёку заржал Прошка, зафырчал, затопал. Напугало что в лесу? Я поднялась с места и принюхалась. Пахло мокрой шерстью, вечерней росой и кровью.

— Зависит от... чу! — Вилка вскинула голову, глядя куда-то в темноту.

Я проследила за её взглядом — за пределами светового круга на четырёх лапах двигалось что-то крупное. Прошка заржал и отчаянно забился, рванулся в лес. Лишь бы ноги не переломал!

Вилка, не задумываясь, выхватила из костра уже занявшееся огнём полено и бросила в тень. Та отскочила и повернулась к нам с утробным коротким рыком. К костру пожаловал огромный матёрый волчара, в холке мне по грудь. Я таких больших-то и не видела никогда. Густая серо-чёрная шерсть сливалась с тенями в вечернем сумраке, но теперь я отчётливо различала очертания морды. Выглядела она не очень дружелюбно.

— Волк? — удивилась я.

Чтобы волки летом к костру подошли? Небывалое дело.

Волк подобрался, раздумав, видно, жрать Прошку и решив сначала закусить нами.

— Дура, что ли? Он размером с медведя и один, — заорала Вилка, шаря по карманам.

Я шепнула нужное слово в костёр, и пламя взвилось на добрую сажень вверх. Эх, потом ещё долги матери огня отдавать!

Волк отшатнулся, но всё равно прыгнул к нам через пламя. Мы не стали его дожидаться и уже разбежались по разные стороны. Огонь ненадолго ослепил зверя, и он замотал мордой.

— Оборотень, ты совсем из ума выжил? — крикнула я, пятясь за дерево.

Чего у меня там было серебряного, только зеркальце? Волк повернулся на звук, сделал шаг, примеряясь. Духов призвать? Хугге, будто услышав мысли, с карканьем свалился зверю на голову, замельтешил, захлопал крыльями, и волк завертелся, пытаясь уцепить юркую птицу. Сзади к ним зачем-то подбиралась Вилка, разматывая странную верёвку. А могла бы на дерево залезть, пока я отвлекаю.

Мама, вот какая радость от путей-дорог, если за околицей волки ростом с коня шастают?

Я всё-таки вытащила зеркальце: от дикого зверя бы не помогло, но оборотня вдруг выйдет заморочить. Волк мордой сбил Хугге в полёте, и того отбросило в кусты.

— Смотри, смотри, в душу себе загляни, — прошептала я первый вспомнившийся наговор и повернула зеркальце к противнику.

Между нами мелькнула тень. Для меня — бесформенная, а он должен увидеть в ней отражение своего страха. И неважно, что темно.

Волк замер, глаза его заметались, и он взвыл, запрокинув голову. Вышло!

Тут же к нему подскочила Вилка и набросила свою верёвку, спешно затягивая петлю. Вой сменился отчаянным визгом. Вилка едва успела отступить в сторону — оборотень покатился по земле, засучил лапами и влетел в костёр. Искры взвились до самых деревьев, а он даже не заметил, как подпалил хвост.

— Он проклятый, — крикнула мне Вилка, с трудом удерживая в руках колдовскую нить, переплетённую с серебром.

Теперь ясно, отчего её положено вить хотя бы три сажени длиной. Я замерла, не зная, чем помочь. Вилка хмурилась и что-то шептала беззвучно, тянула на себя нить. Огонь то падал, то вздымался, и пахло палёным, но и кровью потянуло так, что я испугалась, что где-то прятался второй волк и сейчас задрал Прошку. Оборотень уже не метался, только скулил.

Вилка хрипло крикнула приказ на старом языке, и запах крови ослаб, потянуло речной тиной и терпкой смолой. Чужое проклятье уступило ведьмовской воле. Скулёж становился всё тише и тише, сменяясь человеческим криком ужаса и боли, и вот вместо волка в петле оказался дрожащий мужчина. Голый.

— Что? Я? — прохрипел он, поднимаясь с земли на четвереньки.

— Пойду Прошку и Хугге искать, — сказала я, пытаясь успокоить сердце.

Только сейчас, когда опасность миновала, я расслышала, как бешено оно стучало.

— А ты ткни в него горящим поленом ещё разок.

Вилка только покрепче натянула нить, опрокидывая оборотня на землю.

***

Хугге нашёлся сам, живой и невредимый. Он наблюдал за дракой из кустов и выпрыгнул мне навстречу с глухим надрывным криком. Жаловался, наверное. Я подхватила его на руки, подсадила на плечо, и мы пошли искать Прошку. Поначалу я ещё слышала его, но сейчас не могла различить ничего среди лесных шорохов.

Впрочем, стоило с шумом проломиться сквозь ветки, как до меня донеслось испуганное ржание.

— Прошка! Прошка! Это я! — позвала я, надеясь успокоить мерина тем, что к нему идёт человек, а не ужасное лесное чудовище.

Бедный коник пытался убежать, забыв о поводе, но далеко, конечно, не ушёл. Зацепился ремнём за низкую ветвь и так и стоял мордой к дереву. И очень боялся.

Пришлось взять слова у отца табунов, зашептать Прошку, прежде чем тот успокоился и дал себя отвести на поляну. Немного тянуло кровью, но мерин не прихрамывал. Может, бок ободрал.

У кострища Вилка вела странный разговор с оборотнем.

— ...и на кого, по-твоему, я похожа, на дуру? — услышала я обрывок фразы.

— На добрую госпожу ведьму, — ответил пленник радостным, уверенным голосом, но вдруг захрипел.

— Подумай ещё.

— На злую госпожу ведьму, — сказал он сипло, через силу, но радостный тон всё равно сохранил. — Только не душите.

— Удивительные оборотни пошли: тело человеческое, а ум — куриный!

Не уверена, что они так до чего-нибудь договорятся. Прошка вёл себя смирно, но стоило потянуть его к костру, начинал нервно потряхивать головой, поэтому я оставила его у кибитки.

Проклятый сидел на бревне, завернувшись в самое большое льняное полотенце и в мою, между прочим, шерстяную шаль. Простенькую, без узоров, но всё равно любимую. Вилка поставила второе брёвнышко на торец и сидела на нём, изящно балансируя. Чтобы, значит, нависать над пленником угрожающе. Колдовская петля всё ещё туго обхватывала его шею, и Вилка явно не стеснялась за неё тянуть.

— Что выяснила? — спросила я, вставая рядом.

— Говорит, помнит, что заснул в подполе в соседней деревне, где приютили, а очнулся уже тут, носом в костре, — ответила Вилка недовольно.

— Госпожа ведьма, разве бы я стал на вас нападать? — плаксиво спросил пленник, пряча глаза за перепачканными в золе вихрами.

Не похоже, чтобы он нас сильно боялся. Скорее, разумно опасался.

— Звать-то тебя как? — вздохнула я, присаживаясь прямо на землю между ними.

 Холодило, но в трёх юбках терпимо.

— Неждан, госпожа ведьма.

И поди разбери, имя или прозвище.

— Может, прогнать его, и дело с концом? — предложила я. — Шаль только пусть вернёт сначала.

— Не пойдёт, — мотнула головой Вилка. — Если он и впрямь от луны обращается, то и так, и эдак с ним до утра сидеть, разум его держать, пока небо не посветлеет.

— Спасибо вам, добрые ведьмы, — сказал Неждан с энтузиазмом, складывая руки на груди в молельном жесте, — что не гоните одного голым в ночь от костра и что в зверя неразумного не даёте обратиться!

На Вилку страшно было смотреть, чуть-чуть ещё — и она сама зубами заклацает от такой радости в ночи.

Я вмешалась:

— А как ты обычно поступал, когда вдруг просыпался человеком посреди леса?

— Домой бежал, — пожал Неждан плечами. — Но так только по первости было пару разочков, а с тех пор я себя в подполе и запираю.

— На людей сколько раз нападал? — спросила я.

— Впервые, честное слово! Не знаю, что на зверя нашло, — затараторил он, испуганно вскинув глаза.

Мы с Вилкой одновременно скривились — врал. Встревоженные после боя, полные силы, мы сейчас сразу чувствовали ложь. Неждан что-то заметил по нашему настроению, весь поник и выдавил из себя:

— На брата прыгнул раз, он полез внутрь, шум услышав.

— И чем дело кончилось?

— По-погрыз.

Неждан замолчал, осёкшись, и в этот раз говорил правду. Я не стала уточнять, выжил ли брат или нет, не хотела сочувствовать возможному врагу. Оборотень мог и сознательно напасть, или скажем, жить разбоем. Ночью зверь рвёт остановившихся на поляне, а днём человек собирает всё ценное.

Хотя такое мы бы издалека почуяли.

Но всё равно, замириться и при свете дня можно, среди людей. А ночью в лесу пусть побудет врагом — нам его до утра сторожить.

— Да в чём вы меня подозреваете, госпожи? — попытался ещё раз Неждан. — Разве кто в своём уме на двух ведьм бы напал?

— Ага, то есть волком ты всё-таки в своём уме?

— Нет! Но он же чуял!

— Двух ведьм чуял?

— Двух девиц... — Неждан вдруг заёрзал и поплотнее натянул шаль.

Я вздохнула. Спать хотелось всё сильнее и сильнее, а Неждан нам только голову морочил. Гнать его надо в шею, да вдруг волком обернётся опять.

— Кто тебя проклял? — спросила Вилка неожиданно.

— Долгий сказ.

— А мы и не торопимся, луна ещё высоко.

— Одна старуха. Соседка, — Неждан потерял свой оптимистичный тон и врать в глаза больше не пытался. — У неё пятеро сыновей было, да все умерли от поветрия. Одна внучка осталась. А я выжил, хотя и тощий был, и тётка меня гоняла. Вот как-то я сижу на заборе — яблок у бабки взять хотел — и чувствую, смотрит на меня. Думал, сгонит, а у неё лицо страшное-страшное стало, показалось, что чёрное даже. И говорит, мол, раз они все к духам ушли, то и меня пусть духи поберут. А я и не понял сразу, убежал просто.

— Долго она прожила потом? — спросила Вилка ровным голосом — Неждан правду говорил.

— Той же ночью к духам ушла.

— Значит, прокляла тебя умирающая женщина, потеряв разум от горя, — подвела итог Вилка и цокнула языком.

Я едва удержалась от того же.

Есть силы справедливые, которые людям помогают в честном деле. Мать огня всегда защитит того, кто обороняется. Есть силы, которые во всяком начинании помогут. Ходящий в ночи любит смелых, а правое ли дело у смельчака — ему интереса нет.

А вот царь той стороны, прародитель духов, никогда не смотрит на взывающего внимательно. Иногда слышит — и выполняет. Предсмертные просьбы чаще всего. Так появляются проклятья. И неважно ему, кто правый, кто виноватый. Я полагала, что он подобен диким духам: просто не понимает людей и не думает по-людски. Зато силы отсыпает щедро.

Впрочем, может, ничего плохого с Нежданом, по меркам той стороны, не случилось. Не заболел, не ослаб, наоборот, получил дар зверем быть, от луны черпать.

— И сколько ночей ты оборачиваешься?

— Седмицу, пока луна круглая.

— Сильное проклятье... — пробормотала я. — Некоторые и одной ночью обходятся.

Какое-то время мы молчали. Я перебирала в голове способы проклятье снять, Неждан разглядывал нас с Вилкой. Потом ему надоело сидеть и слушать лес.

— Куда путь держите? Да ещё и в кибитке?

— Чем кибитка плоха? — оскорбилась я.

— Говорят, ведьмы могут на метлу сесть и долететь, куда угодно, разом, — Неждан вновь вошёл в роль сказочника и балагура. — А у некоторых ступы огромные, на два мешка зерна, и они в них летают! А некоторые каждую ночь неясытью обращаются и...

— В сойку, — перебила его Вилка.

— Что?

— У Яськи в семье ведьмы в соек превращаются, — сказала она, ткнув в меня пальцем. — Любят потому что яркую одежду.

— Я вообще и в ласточку могу, — смущённо уточнила я. — Но сойкой удобнее, они говорить умеют.

— Вороной проще, — пожала плечами Вилка.

— Заливаете! — с восторгом заявил Неждан.

— Не желаю слушать это от волка с куриными мозгами, — Вилка показала ему кулак с зажатой верёвкой. — А врал, что на ведьму не напал бы. Чего ты тогда ведьм боишься, если о них ничего не знаешь?

— Тихие Озёра же рядом, — сказал он так, будто название нашей деревни всё объясняло.

— И что?

— Все знают, что там одни ведьмы живут, весь уезд в страхе держат, путников морочат и детей похищают. А кто им не по нраву, того проклянут. И князь им не указ, и царское слово тоже.

— Правда, что ли? — растерянно переспросила Вилка.

Даже она оказалась немного сбита с толку такими новостями.

— Да, я туда и иду, три волости прошёл, вот немного до полной луны не успел.

— И чего ты идёшь тогда к страшным ведьмам?

— Невмоготу больше, — Неждан понурил голову. — Поутру всё болит — то одно дело. Страшнее, что не помнишь, как зверем безумным бегал.

Мне стало его ужасно жалко. Ладно если по своей воле перекинулся, а каково от злого глупого проклятья обрастать шерстью и на людей набрасываться по ночам?

— Дубина, — припечатала Вилка, прежде чем я успела подбодрить Неждана. — Сразу бы пришёл, давно бы нормально жил.

— Вы меня исцелите? Так бывает? — Неждан прям подпрыгнул на бревне.

Костёр давно не горел, а больше тлел, и выражения лица оборотня было не разглядеть, но в голосе слышался страх напополам с надеждой.

— Верёвку повяжете, и она навсегда меня человеком сделает?

— Нить ведьма должна держать. И то, пока серебро не истощится, — Вилка явно тоже обдумывала пути. — Исцелить совсем вряд ли выйдет. Проклятье, в смысле, снять. Это надо на той стороне отыскать царя, да упрашивать его ещё. Можно, но кто ради незнакомца туда пойдёт добровольно?

— А как мне тогда нормально жить? — казалось, ещё немного, и Неждан расплачется.

— Разум, — коротко ответила Вилка. — Рядом с ведьмами даже звери и птицы говорить и думать научаются. А тебе и учиться не надо, просто помнить во всех обличьях, что ты человек.

— О, отлично, — хлопнула в ладоши я. — Хугге и Неждан будут вместе на воспитании. Говорят, так лучше знания усваиваются.

— Хугге? — удивился Неждан.

— Да воронёнка подобрала одного.

Он вздохнул, посидел, потом преувеличенно бодро спросил:

— И всё же, что такие могущественные ведьмы на лесной поляне забыли. Травы собираете?

Я посмотрела на небо, которое пока и не думало светлеть, тоже вздохнула и начала рассказ о своей истинной любви.

Едва предрассветная темень отступила, Вилка стянула с Неждана петлю, споро смотала нить и спрятала.

— Всё, свободен, — заявила она. — Беги на все четыре стороны.

— Шаль только верни, — напомнила я, зевая.

— Верну-верну, — Неждан ощупывал горло. — Вот быстренько за одёжками сбегаю и верну. И остальное собрать надо, дорога долгая впереди!

И он действительно скрылся в ещё сумрачном лесу практически бегом, даром, что босой и в полотенце с шалью.

— Явно не первый раз голышом шляется, — заявила Вилка, разминаясь.

Руки у неё устали нить держать, а я не могла перехватить чужую.

— Поехали, пока он не вернулся, — предложила я, возвращаясь к кибитке. — К духам нам такой товарищ.

— Если решит догнать — догонит. Мы ж до Сурьмира путь держим и растрепали ему.

— Вот пусть в Сурьмире нас и ищет.

— Чую, обернётся даже быстрее. Прошка у нас не рысак, — Вилка всмотрелась в сторону, куда ушёл Неждан, потом мотнула головой. — Да как ходящий в ночи решит, так и будет.

Хотелось бы въехать в прекрасный город и, раскрыв рот, любоваться на высокие хоромы с нарядными крышами, каменную брусчатку и волшебные фонари у богатых заведений. Увы, в Сурьмире я уже была, жила там по нескольку дней во время больших ярмарок и прекрасно помнила лужи по колено, соломенные крыши и унылые мастеровые кварталы. У центральной площади и храма было ещё ничего — хотя даже у нас в деревне дороги лучше — а вглубь я старалась не заходить.

К воротам мы подъехали заметно после полудня, когда ручеёк лавочников и прочих дельцов уже должен был совсем иссякнуть. Но, к моему удивлению, попали в очередь.

— Чего там? — спросила я у Вилки, чей черёд была править Прошкой.

— Духи их знают, — протянула она. — А, пойду спрошу, всё равно стоим.

— Куда?!

Но она намотала поводья на облук, спрыгнула и пошла вперёд. Впрочем, мы всё равно никуда не ехали, а стояли и ждали. Как и вся огромная вереница телег. Прошка, умничка, даже волов не боялся, ушами только прядал нервно.

Подумав, я пока переоделась в кибитке за занавесью в самое убогое платье, что у меня было, и сношенные сапоги. Никакая сила не заставит меня пачкать в городе подолы нарядных сарафанов и новые зелёные черевички с тиснением. К тому же они мне натирали, а сапожки сидели как влитые. Если я хочу обойти весь город побыстрее, то удобство важнее красоты. Черевички на свадьбу надену, как истинного найду.

Пока я копалась, впереди кого-то пропустили, и Прошка протащил кибитку на пару саженей. Самостоятельный какой! Вилка вернулась ещё дюжину неторопливо пройденных саженей спустя.

— Говорят, какое-то заграничное посольство прибыло, — сказала она, ловко запрыгивая обратно.

— В Сурьмир? — удивилась я.

Город-то, конечно, уездный, да уезд всего в восемь волостей — курам на смех. Наша деревенька Тихие Озёра вон самой главной достопримечательностью оказалась.

— Дурные, скажи? — выдала Вилка, разваливаясь полулёжа рядом со мной в кибитке. — Словом, никто ничего не знает, но всем охота посмотреть. Говорят, эльфы нагрянули, красавчики все как один.

— Э, а следить кто будет?

— Да куда мы денемся из колеи, если и сзади, и спереди всё забито?

Я попыталась представить красавца-эльфа, гуляющего по улочкам уезда, и пожалела его. На лесной тропе-то что? Грибы, грязь, ну дерево, может, гнилое. А в людских городах наступить можно сильно не туда. Даже прямо широкий выбор того, куда наступать не стоит. А в Сурьмире-то и делать нечего, вон на эльфов поглазеть вся волость собралась.

— А очередь отчего такая?

— Сначала поехали те, кто хотели познакомиться с живыми эльфами. В основном, девицы. Потом те, кто хотел познакомиться с девицами, пусть даже и людскими. Там уже скоморохи и певцы приехали, кто поблизости был. Лоточники, цветочники, коробейники без дела тоже не сидели. А товар кончается, вон муку за полуторную цену продавать везут...

— Все сплетни собрала, — восхитилась я.

— Сие не сплетни, а новости из первых рук, — назидательно заявила Вилка. — Купцы, скоморохи, зеваки, мастера, прохиндеи — все в одной очереди стоят. Точнее, в двух — с той стороны ещё ворота, но я уж не побежала проверять.

— А чего так медленно-то?

— Городничий в строгость впал. Он то ли переживает, что местные эльфов ограбят, то ли что те на самом деле шпионы и тайны наши вынюхивают.

— Сурьмирские тайны? Как правильно класть дорогу, чтобы на ней даже волы ноги ломали? Как мочить подгнившие яблоки?

— Как волосы чесать так, чтобы они дыбом стояли, — подколола Вилка. — Словом, все телеги и подводы тщательно осматривают. И сбор трясут как на ярмарку.

Ага, и сбор платить, разумеется, мне. Кибитка-то моя!

Прошка вдруг тревожно взоржал, и я выскочила вперёд, только чтобы нос к носу столкнуться с каким-то симпатичным парнем, заглядывавшим к нам.

— Нагнал, — заявил он, протягивая мне свёрток.

Я присмотрелась и с удивлением узнала свою шаль, метнулась взглядом к лицу нахала. Отросшие тёмные волосы зачёсаны назад, глаза светло-карие с хитрецой в уголках, нос с заметной горбинкой, поломан пару раз, густые брови, над правой — короткий шрам. Никак не припомню такого.

— Спасибо, — сказала я, всё-таки принимая свёрток. — А кто...

— Полотенце где? — сурово спросила Вилка.

— Да оно что-то совсем истрепалось да извалялось, — ответил он весело, запрыгивая на облучок лицом к нам — ловкий. — Я его постирал, не стал мокрое тащить.

— Одни расходы, — недовольно сказала она.

— Всё отработаю, добрая госпожа ведьма.

— Неждан? — сообразила наконец я.

— Отож, — он улыбнулся во весь рот, и слева обнаружился сколотый зуб. — Хорошо, что задержали вас, а то в городе долго бы рыскал.

— Я рассчитывала, что ты шаль отдашь, а потом своей дорогой отправишься, — я вежливо послала прочь Неждана. — Ты в деревню шёл? Так я тебе путь растолкую.

— Госпожа ведьма! — закричал он.

Мужик, дремавший на телеге с товаром перед нами, вздрогнул и заинтересованно обернулся.

— Цыц! — рявкнула Вилка, и мы в четыре руки втащили его внутрь кибитки.

— Ой, госпожи ведьмы, я и не против, но не на людях же... — захихикал Неждан вполголоса.

Вилка гневно сощурила глаза, но даже стукнуть его нормально не смогла — места для замаха не оставалось. Под крышей из вощёного полотна умещался ровно наш скарб, запасы еды да две узких лежанки, где мы сидели в дороге и спали ночами. И то ноги иногда дождём заливало. Неждан оказался совсем немаленьким парнем, да ещё и с дорожным мешком огроменным. В кибитке сразу стало тесно и душно. Ещё бы чуть меньше места, и нам бы пришлось забираться ему на колени.

— Нишкни! — всё равно повелительно продолжила Вилка, глядя на него снизу вверх. — Ты бы ещё на площадь сходил поорал, что ведьмы приехали.

— Разве есть чего бояться? — невинным тоном спросил он и сделал круглые и удивлённые глаза.

— Если ты думаешь, что в Сурьмире на нас набросятся и погонят с вилами прочь, то и не мечтай, — усмехнулась Вилка. — Тут ещё моя бабка торговлю вела, нас здесь уважают. Но лезть будут с нытьём и нижайшими просьбами, прям как ты.

— Вечно вы меня в злом умысле обвиняете, — протянул Неждан, но с каким-то разочарованием.

Мне тоже его стукнуть захотелось.

— Ага, и вовсе ты не орал, чтобы аж на воротах услышали? — я ткнула его в рёбра, и он картинно схватился за пострадавшее место.

— Вдруг бы испугались да разбежались прочь, — ответил он.

Кибитка дрогнула и проехала ещё немного вперёд.

— Ты чего вообще к нам привязался?

— Дак вы же волка остановили вчера, — он понизил голос. — И сами сказали, что можете разуму научить. Я и решил с вами отправиться.

— А нас спросить?

— Не откажите в просьбе несчастному проклятому, — заголосил шёпотом Неждан и упал нам в ноженьки лбом.

Падать было недалеко, и приземлился он лицом Вилке на колени, но она его тут же подняла за волосы.

— Хитрый больно, — сказала она, придерживая рукой его голову и не давая выпрямиться.

— Отработаю, — глядя на неё искоса, пообещал Неждан.

— А умеешь ты что?

— Да много всякого нахватался, — уклончиво сказал он. — В конях разбираюсь, считать умею, торговаться. Тяжёлое носить, в конце концов!

— Котлы чистить умеешь? — строго спросила Вилка.

— Умею, но...

— Тогда ладно, оставайся. Ток ночуешь, где хошь, но не в кибитке.

Вот так вот, и седмицы самостоятельной жизни не прошло, а Вилка злобного оборотня к костру пустила, лишь бы посуду не мыть. И мнения подруги не спросила.

— Только ты поклянись, — вдруг сказала она. — Доедем до города, и в храме ты именем матери огня и царя с той стороны поклянёшься, что не причинишь нам вреда и злого умысла не имеешь.

Неждан вздрогнул, но голову склонил. Видать, и впрямь от проклятья избавиться хочет. По уму, стоило прогнать, но пока он ничего нам не сделал, значит, и силу против него использовать нечестно. Мать огня по голове не погладит. А словами не убедить, похоже. Как запретить человеку таскаться следом?

***

В город мы попали вечером, и с нас действительно пытались испросить плату за въезд, но у Вилки от стояния на улице испортилось настроение, и она закатила безобразный скандал. Она кричала, угрожала, обещала проклясть всех на воротах и их род до седьмого колена, а ещё городничего и воеводу, так что дружинники на воротах сдались, пробормотав что-то типа: «Дык сразу сказали бы, что без товара едете».

А потом мы в темноте искали свободные дома, и я сбилась с ног. Мы не могли бросить Прошку. Пришлось искать сначала конюшню, потом торговаться, чтобы дали и кибитку поставить, а затем уже стучаться во все двери. Место нашлось только в весьма приличном и высоком каменном доме неподалёку от храма. Держала его купеческая семья. И цены за свои добротные горенки наверху ломила нещадно. Увы, всё, что подешевле, оказалось занято желающими поглазеть на якобы приехавших эльфов, а где свободно... лучше уж в кибитке. Мы договорились на три седмицы, и платила опять за всех я — что у Вилки, что у Неждана денег при себе почти не было. У Хугге и Прошки тоже, но с них и спрос невелик.

Неждан до самой полуночи потом таскал наши пожитки, чтобы уж если кибитку сведут, то вещи останутся. Отрабатывал, стало быть.

— Знаешь что? — мрачно сказала я, когда мы разместились.

Хугге не очень нравилось в незнакомом месте, так что он недовольно ерошился у меня на коленях, но я побоялась пока выпускать его одного в городе.

— А? — спросил Неждан, лежавший на полу.

Стоять у него сил не было: скарба мы собрали немало, Вилка даже пару книг у матери уволокла — как только дотащила?

— А не пойти ли тебе искать себе жильё попроще? — предложила я. — Как-то странно выходит, я тебя второй день знаю, но почему-то оплачиваю отдельный угол. Может, на постоялый двор?

— Не гоните, госпожа ведьма, я вам пригожусь, — привычно завыл Неждан, переворачиваясь на живот и жалобно глядя снизу вверх.

— Свежо предание, да верится с трудом.

— Пусть его, — сказала Вилка со своей кровати, оторвавшись от сосредоточенного расчёсывания. — Нам с ним всё равно ходить, чтобы он под влияние попал. Вдруг вшей натаскает из общей ночлежки. Лучше пусть вон дверь охраняет в проходной.

— Как можно? — Неждан сел, скрестив ноги. — У меня только блохи!

— К Хугге не приближайся.

— Если так подумать, — протянула Вилка. — Хугге, значит, у Яськи зверем-помощником живёт. А у меня...

Мы обе посмотрели на Неждана. Он с вызовом скрестил руки на груди.

— Разуму учить надо, — начала считать я, загибая пальцы. — Отрабатывать вызывался. Зверем по ночам бегает.

— Вот не надо меня унижать до вороны, — возмутился Неждан. — У меня и тело, и разум людские.

— Никакого сравнения, — согласилась я и погладила воронёнка. — Хугге хороший.

Тот сразу встрепенулся, вытянул голову и посмотрел на меня блестящим глазом.

— Хугге, — каркнул вдруг он тоненько, подражая мне. — Хороший.

— Хороший, хороший, замечательный, — обрадовалась я.

Я повторяла ему имя много раз в день, и он его даже научился выговаривать — быстрее, чем обычно учатся птицы — но, кажется, впервые связал своё имя с собой и даже понял, что его хвалят. Нет особой методы выращивания помощников. Возись с ними, разговаривай, держи при себе — и всё придёт.

— Учёная птичка, — сказал Неждан задумчиво. — А я тоже заговорю в волчьем виде?

— Разве что послания какие, — фыркнула Вилка. — Гавкни два раза, если согласен.

Неждан покосился на неё мрачно и спросил:

— Какие планы?

— Искать, — объявила я решительно.

— Что?

— Вы оба, — я выразительно посмотрела на Вилку, и та скривилась, — завтра идёте искать, где серебра взять. И нечего на меня так смотреть. С нежданным-негаданным наплывом народу сейчас везде рабочие руки потребны. А ты вообще хотела деньги зарабатывать.

— А ты?

— И я искать буду. Истинного, судьбу свою!

Они переглянулись и принялись разбирать вещи, совершенно не проникнувшись важностью момента.

У наполовину каменного, наполовину деревянного дома, втиснутого в единственный приличный кусок Сурьмира, где все хоромы красовались резными наличниками, обнаружился небольшой задний двор, который частично занимала хлипкая банька. Попариться толком в такой и не вышло бы, но погреть воды и помыться с дороги — самое оно. Может, и не зря я выложила два полновесных гроша за постой. Было ужасно жалко расставаться с накопленным, ведь могла бы и поросёнка купить, но куда его девать, не с собой же по миру возить?

Спать мы легли с Вилкой в дальнем углу, а Неждана оставили в проходной. Перед сном подруга посадила соломенную куколку у двери в нашу горенку. Та могла приглядеть за входом, ответить на какие-то вопросы или просто закричать, привлекая внимание. Вилка вообще и зачаровать через куколку могла, но такую сложнее сделать.

— С собой везла? — удивилась я, укладываясь.

— Не, стащила соломы, пока ходила перед воротами. Глупо мы с тобой попались той ночью, надо подумать, какую защиту ставить.

— Звери нас не тронут...

— А люди тронут, — строго ответила Вилка.

Я вздохнула. Вот он, мир за околицей.

***

Мы с Хугге сидели на печной трубе.

В хорошем доме и печь большая, и труба крепкая — не шатается. А мне нужно было местечко повыше, чтобы видеть, что происходит. По крышам лазать — дело нехитрое, справилась. И вот я уже наверху и рассматриваю людей на улицах.

— Видишь кого хорошенького, Хугге? — спросила я.

— Хугге, — ответил он, спрыгивая на крышу. — Хугге хороший.

— Конечно, — легко согласилась я. — Но на тебе метки нет, так что тебе моим суженым никак не стать.

Хугге не знал, что такое суженый, но его устроила и похвала. Он довольно заскакал вокруг, потом вдруг что-то заметил и слетел с крыши. Я не стала вглядываться — людские представления о вкусной и полезной пище отличались от вороньих. Вместо этого я сосредоточилась на происходящем в городе. Спонтанная ярмарка жила по ярмарочным правилам. Расставили торговые ряды, пусть и сильно победнее, чем в сезон. Уличный театр давал представление. Едой пахло отовсюду — выпечкой, кашей, даже жареным мясом тянуло. В Сурьмир приехали гости, и город пытался их встретить, хотя и сам не понимал, кто и зачем его посетил.

А я выглядывала мужчин на улице и пыталась понять, кто из них — мой.

Вилка, конечно, стращала меня десятью годам странствий, но ритуал прошла я, а не она. А меня блаженной не просто так иногда звали. С детства родители учили все чувства в узде держать, лишний раз не гневаться, сердцем не полыхать да беды не кликать. С моим именем даже с сестрой за куклу ссориться не стоит.

Поначалу оно даже и на пользу пошло, но когда выросла, поняла, что ничего о себе не знаю. Неясно мне, отчего на душе сумрачно, а отчего радостно, и тоска у меня смутная, и мечты бестолковые. Родители считали, что это положенное молодой ведьме влечение к дороге, к познанию мира, и не торопились исправлять.

Но с того момента, как над сердцем появилась отметка истинной связи, смутные переживания отступили перед лицом могучего наваждения. Меня тянуло в путь, и сердце ныло, заглушая всякий страх. За десятилетия такой тоски я бы ума лишилась.

В Сурьмире мне полегчало, а потому стоило хорошенько осмотреться. Я прямо чуяла: нужно искать. Зацепку, человека, намёк. Конечно, я всерьёз не надеялась, что судьба связала меня… Да вот хотя бы с тем высоким блондином в зелёном плаще… И дальше Сурьмира мне ехать не надо. Но вдруг сердце дрогнет в сладкой истоме? Вдруг знак опалит огнём, и я уже сегодня увижу его — истинного?

Размышляя, чего бы такого интересного с суженым сделать, я едва не свалилась с крыши. Черепица зашуршала под моими ногами, но выдержала, и вниз полетел мелкий щебень. Блондин в зелёном плаще вдруг вскинул голову и посмотрел в мою сторону, нахмурился. Я тоже нахмурилась. Он же не прямо подо мной внизу стоял, а вышел к площади с соседней улицы. Между нами с полверсты или чуть поменьше, но даже с моим слухом было бы не расслышать шороха.

Но мало ли умельцев на свете, и если он меня углядел, то прятаться за трубой уже глупо. Так что я помахала блондину рукой. Он наклонил голову чуть набок и отвернулся. Ой, ну и пожалуйста!

Непонятно, видел он меня или нет, но на всякий случай надо его запомнить и при случае присмотреться. Отсюда лица не разглядеть, только светлые волосы и зелёный плащ, но и то, и то — весьма приметное. Таких белогривых людей я не видала ещё. Сразу вспомнились всякие слухи про эльфов.

Но не могли же они и впрямь приехать в эту дыру!

Понаблюдав за проходящими мимо людьми, я поняла, что так истинного не найдёшь. Одни макушки видать. Придётся слезать.

Дел в Сурьмире у меня срочных пока не водилось, так что я решила сходить в храм, поставить свечку матери огня. Она нас и от духов охраняла, и в лесу помогла – задолжали мы. Вилка больше ходящему в ночи подношения носит, а я чувствую себя под опекой матери. Любит она ведьм, балует лучших своих учениц, а уж ведьмы из нашего рода ей сотни лет молятся.

Я спустилась с крыши сквозь чердачное оконце, по пути заглянула к нам, проверила, не ходил ли кто чужой.

День был нежаркий — ночью дождь шёл. С одной стороны, помои смыл, а с другой стороны, дорогу развезло опять. С крыши я только на площади чистые места разглядела. Так что сегодня я вновь натянула удобные сапоги, невзрачное верхнее платье с разрезами до талии, под ним припрятан пояс с карманом, да всякими ведьмовскими штучками, на боках обереги висят, да нижняя юбка изо льна попроще, всё равно ведь в грязи будет. Только рубаху я нормальную надела, она покороче. Сил расчёсывать волосы у меня не было, так что разделила их кое-как на три пряди, заплела и украсила монеткой с солнцеворотом. Вид, конечно, не самый нарядный, но истинный ведь не спутает, сердцем узнает? Не по гладкости косы же искать будет.

До храма идти всего ничего, но плелась я медленно, пытаясь заставить себя заглядывать в лица прохожих. А то если под ноги смотреть, только грязь и запомнишь. Но сердце молчало, что меня даже обрадовало — ни одного ладного молодца мне по дороге не попалось. Зато вернулся Хугге и сел, нахохлившись, у меня на плече. Теперь уже не только я глазела на прохожих, но и они на меня. Пахло от воронёнка так себе, и я пообещала себе вечером его отмыть. Спутнику ведьмы животные привычки не положены.

Главная краса Сурьмира — единственный на весь уезд каменный большой храм. Выстроенный из редкого розоватого камня по всем правилам: стены полукругом, высокий купол с отверстием для света и семь ступеней на всю ширину, которые вели в него со стороны главной площади города. Я поспешно нырнула в полумрак.

В храме я бросила несколько четвертаков — прости, мать, у самой кончаются — в ящик для подаяния и принялась выбирать свечу в корзине. Для подношений закупали отдельно новые — переплавленных среди них почти не было, так что большая часть свечек оказалась чистой, без следов чужих мыслей. Я с радостью взяла одну и села на скамейку поближе к выходу.

Служба давно прошла, и храм пустовал. Кроме меня в нём была буквально пара посетителей. Молоденький послушник задремал в углу стоя, опираясь на метлу, вместо того чтобы чистить ей пол. Женщина в сером расписном платке сидела на средней скамье. В руках прихожанки тлела свеча. Впереди, рядом с изваяниями богов, я заметила мужчину с золотистыми волосами, частично заплетёнными в две косы у висков. Вопреки местным правилам он стоял на коленях, почти упираясь лбом в ноги матери огня. Молил о чём-то?

Проведя рукой над тоненькой свечкой, я зажгла огонёк и выкинула из головы всё лишнее, обратилась к матери. И тут меня как будто камнем придавило. Я слетела со скамьи, тоже упала на колени и упёрлась лбом в спинку перед собой.

Мать огня гневалась на меня!

— Да за что же? — прошептала я, вглядываясь в пламя под носом. — С духами договорились, Хугге забрала, Неждана спасли.

Огонёк от моего дыхания задрожал, заплясал будто гневно и на миг принял форму обсидианового ножа. Я невольно потёрла свободной рукой ребро ладони, в которой сжимала свечу.

Ритуал! Не следовало проводить ритуал!

Груз на плечах стал чуть полегче, и я смогла выпрямиться и встать ровнее, но всё ещё коленями на полу. Эхом в голове разносились слова моей — обычной — матери: «Истинная любовь не для людей». На меня накатила вдруг такая страшная тоска и одиночество, так заныло в груди, что я едва не расплакалась.

«Всё сделаю, что скажешь, огненная покровительница, только прости меня, не оставь, не гневайся, — жалобно взмолилась я про себя. — Помогу, кому скажешь».

Тяжесть вновь стала больше, я снова склонилась, и мысли понеслись вскачь: «Хугге воспитаю достойной заменой, мудрым вороном... милостыню подам...»

Тоска на сердце тоже росла, и вот я уже плакала от невыразимого горя, стараясь, чтобы слёзы не загасили огонь.

«Не брошу Вилку, Неждана в беде не оставлю... истинного найду… утешу, он же тоже один мается».

И тут с меня как будто тот самый камень откатили. Наконец-то удалось нормально вздохнуть. Свеча догорела, привычно обжигая руки горячим воском. Я не успела толком ничего спросить и даже ничего пообещать, но, думается, обеты на меня возложили. Срочно, срочно искать истинного. А вдруг он ни сном, ни духом о всяких знаках и думает, что сошёл с ума?

Я поднялась с колен и тут же измученно опустилась на скамейку, огляделась, приходя в себя. Растянувшаяся для меня на целую вечность молитва на самом деле заняла не больше времени, чем горела тоненькая дешёвая храмовая свечка. Служка всё так же дремал в безмятежной расслабленности, женщина уже выходила из храма, успокоенная.

Зато я забеспокоилась. Откуда мне знать, какое настроение у молившейся? Я повернулась вперёд и посмотрела на коленопреклонённого мужчину. Перед глазами на миг вспыхнуло пламя, и я поняла, что ему нужна помощь. Мать огня наделила меня «очами пастыря», и теперь я буду видеть всех, кто просил её о помощи.  И придётся, разумеется, помогать. И пока она не посчитает, что я своё отработала, служить мне посланницей богини. Уже случалось такое — после истории с зачарованным торговцем. Неделю соседям помогала по первому щелчку пальцев, по всей деревне бегала. В Тихих Озёрах же все помощи у матери огня просят. А Вилка тогда по лесам шастала, что-то ей ходящий в ночи нашёптывал.

Что ж, первый мой долг уже рядом.

Я не решилась побеспокоить мужчину во время молитвы, но и уйти не могла. Желание помочь тянуло меня к нему сверх всякой меры. Решив зря времени не терять, я бросила ещё монет, взяла подношения и прошлась по кругу. Сожгла пучок ароматного сена у отца табунов, пожертвовала прядку волос ходящему в ночи — он любит личное, отдала шарик жжёного сахара царю с той стороны, повязала ленту на руку речной девы. И лесному царю поклонилась, специально шишку зелёную ему в город принесла.

Словом, не просто за силу поблагодарила мимоходом, а всё честь по чести сделала. Даже служка проснулся и спешно принялся дометать пол, нервно поглядывая на меня — не заметила ли, не нажалуюсь ли жрецам на бестолкового лентяя. А молящийся всё стоял у статуи.

Я присела обратно на скамью и сделала вид, что тоже о чём-то прошу. Вторую свечу брать страшновато — мать огня явно сказала всё, что считала нужным, и пока обеты не исполню, лучше к ней лишний раз не обращаться. Я начала перебирать планы на день, думать о всяком, да глаза и прикрыла на мгновение — не смотреть же человеку в спину неотрывно.

Из дрёмы меня выдернул шелест длинных одежд. Мужчина покинул храм стремительно, будто недовольный полученным ответом — или его отсутствием? Я поторопилась вслед за ним, но шла медленно из-за мелкой колющей боли в правой ноге. Затекла, пока я дрыхла! Кое-как спустившись по ступеням, я огляделась.

На моё счастье, он далеко не ушёл, я увидела золотистую макушку у торговых лавочек на другой стороне площади и смело поковыляла туда.

В полумраке храма мне не удалось его толком разглядеть, а на свету сразу заметно стало, что одет он необычно — и кафтан какой-то мудрёный, вроде бы и чёрно-серый, но поблёскивает. И рукава из-под него белые-белые, хоть и без кружев. Причёска у него была простая: две косицы от висков заплетены назад и сходятся на затылке, придерживая остальные волосы, да пара серебряных бусин на них. Но смотрелось — и в пир, в мир, и в добрые люди. Завтра себе так же заплету! Девицам неприлично столько распускать, да ну и пусть. Ведьмам прилично.

— Прошу прощения, — решилась я привлечь внимание мужчины, замершего у прилавка.

Он выпрямился и повернулся ко мне, небрежно отбросив пряди. Я даже загляделась. Шире меня раза в полтора, а в плечах — во все два, но статный при этом, высокий и какой-то лёгкий в движениях. Волосы шикарные, конечно, первым делом заметила, но лицо... С лицом странности. Пока отдельно смотрю на какую-то черту, вижу ясно: и брови рыжеватые, и нос прямой с выдающейся переносицей, и губы сухие с капризным изгибом, и горькая складка на лбу прячется. А как выглядит в целом — понять не выходит. Жалко, красавчик вроде бы складывается.

Пока я любовалась незнакомцем, он тоже быстро оглядел меня с ног до головы и заявил:

— Не подаю, и не смотрите так жалобно.

Я аж слова все растеряла, замерла с открытым ртом.

— Вы же вполне здоровая девушка, — продолжил он, хмуря густые, идеально очерченные брови. — Поразительно, что вы находите уместным просить милостыню. И ещё и хромаете, на жалость давите, а я же видел, как в храм заходили ровно.

Он скорбно покачал головой, развернулся на каблуках, золотые косы по ветру, и ушёл торопливо. Я смотрела вслед, потом повернулась к торговцу, сухопарому старику в расшитом жилете:

— Я правда похожа на побирушку?

— Платье бы перекрасить, линялое уже, — критично оценил он, оглядывая меня с ног до головы. — Да и коричневый молодых дев не украшает. И сапожки почистить-подновить пора. Но откуда у нищего сапоги и целое платье взялось бы?

Мы оба опять посмотрели вслед ушедшему.

— Барин, наверное, — высказал предположение торговец и добавил уважительно, — В народ ходит, видать, горести простого люда слушает. Вон весь в шелках по городу прогуливается, — покачал головой торговец, но тут же спохватился и повернулся ко мне. — Что вам глянулось, госпожа ведьма?

— Один нищенкой назвал, второй колдуньей! — возмутилась я. — С чего это я ведьма?

— Простите, простите, — как-то беспомощно всплеснул руками он.

Эх, напугала человека случайно.

— У вас голова не покрыта, да обереги тихоозёрные висят, я и подумал невзначай.

— Да верно всё, верно, — пробухтела я, выбирая полотенце побольше да попроще. — Да у нас все так ходят. Забыла совсем как простым людям положено. Платки у вас есть?

— Как не быть, вот простые льняные, вот белёные, вот верхние яркие, малиновые, рыжие... — принялся он расхваливать свой товар.

Я перебрала монетки в напоясном кармане и решила, что маскировка под обычную крестьянку мне пригодится. Потом он назвал цену, и я побрела искать коробейника. Всё равно за побирушку приняли, к чему мне нарядные платки.

А ведь придётся отыскать барина, раз мать огня на него указала. Жалко, лица не запомнила. Глаза он, что ли, отводит? И впрямь в народ пошёл, значит. Кому ещё надобно прятаться?

По Сурьмиру я гуляла без особого смысла и цели. Коробейник подвернулся на главной улице, что вела с площади до самого тракта. Пахло от мужика перегаром, а ещё у него болела голова и в глазах мутилось. Оттого он всё у матери огня просил ясности да каялся во вчерашнем. Я выдала ему один из своих мешочков с травами: с полынью да волчьим сбором, чтобы в сон не клонило. А потом долго запугивала, рассказывая, что с недосыпа и перепою по жаре можно и чувств лишиться, и удар схватить, и товар потерять, а потому никак нельзя ночью пить, если с утра торговать. Призывала богов в свидетели, припоминала бабкины истории. К концу пламенной речи он, заикаясь, обещался не пить вообще никогда, а пару платков отдал всего за четверть денария*, настолько впечатлился.

—

 * 1 копа = 60 грошам; 1 грош = 12 денариям = 44 копейкам. Копейки иногда ломают на полушки и четвертушки. Золотая валюта в Тиссии (где, кстати, происходят события) — рубли, но золота Яська и не держала в руках никогда.

—

Совместив приятное с полезным, то есть покупки с трудом во славу матери огня, я приободрилась. Всюду сыщется нуждающийся!

Дальше я уже во все очи пастыря разглядывала прохожих. Здесь, как и в родной деревеньке, мать огня поминали часто, так что мелких просьб набрался целый ворох. Подарила девочке ленту взамен потерянной, а сама пошла лохматой дальше. Зашептала тревожную лошадь, вывела заплутавшую молодую пару на улочку, где они сняли вчера закуток.

И на радостях заявила в лицо тревожному дородному мужику в добротной, хоть и поношенной одёжке:

— Какое желание у тебя? Говори, исполню.

Мужик стоял посреди улицы и пытался отдышаться. Похоже, бежал, но куда с таким животом бегать. Видно было, что ему нужна помощь и совсем не пустячная: упорно он что-то у матери огня просил. И потому я к нему и подошла.

— Бочки дотащишь? — спросил он, внезапно выпрямляясь.

— Ка-какие бочки? — аж начала заикаться я.

— С пивом.

С пронзительным карканьем мне на плечо вдруг опустился Хугге. Я посмотрела на мужика с сомнением.

— Ты мне бочки таскать предлагаешь?

Он посмотрел в ответ с тем же сомнением, покосился на ворона, на лохматые волосы, пригляделся к оберегам.

— Я простой человек, — наконец, вздохнул он. — У меня простые проблемы. Пиво надо на ярмарке разливать, а я туда-сюда бегаю.

— Ну ты уж определись, — посоветовала я. — Найми кого либо разливать, либо бочки таскать.

— А вдруг украдут! — воскликнул он. — Вот я с тобой болтаю, а там... И пиво скрадут, и копейки вытрясут.

Честно говоря, будущая пропажа пива меня мало взволновала, но хотелось узнать, что приключилось у мужика на самом деле. Поэтому я сложила ладони лодочкой и сосредоточилась. Между ними заплясали язычки пламени, и мужик как заворожённый уставился на них. Правильно, это у нас в деревне в кого ни плюнь, в обратку сглаз полетит, а он-то ведьм небось только на ярмарках видал.

— Мать огня свидетельница, не трону я твоих копеек и прослежу, чтобы и другие не тронули, пока на тебя работаю, — торжественно заявила я, потом быстро добавила: — Если о времени да оплате сторгуемся.

Он поразмыслил, вздохнул трагично и протянул руку.

— Была не была, лучше уж ведьме верить. Эх, вот же ж он не вовремя слёг...

Мужик оборвал себя, и я подумала, что кто слёг — вопрос поважнее пива. По крайней мере, для меня. О чужих в храме не молятся.

— А оплата? — прогундела я, демонстративно складывая руки на груди.

— Каждая двадцатая копейка твоя.

— Десятая.

— Пятнадцатая.

— Одна на дюжину.

— Р-р-рх, — сказал он и тряхнул ладонью.

Я ударила по ней, так и сговорились.

Джальб, как представился мужик, оказался пивоваром, да не из Сурьмира, а хуторским, со своим хмелем и хозяйством. Обычно он продавал пиво сразу бочками, да вот в этом месяце выкупили не всё, что-то напутали при заказе. Поэтому он, прослышав о стихийной ярмарке, решил избавиться от лишнего, пока не испортилось.

Обычно Джальб отдавал пиво по грошу за бочонок, а в Сурьмире удалось их продать в два с половиной раза дороже на постоялые дворы и в харчевни. Но он посчитал и вышло, что разливать кружками ещё выгоднее, можно до пяти грошей за бочонок выгадать. Правда, оказалось, что надо ещё платить, чтобы эти бочки дотащили до площади. А батраки без пригляда пиво больше в себя льют, чем покупателям. Вот ему и нужен был пригляд.

Всё это Джальб торопливо, сбиваясь на ходу, вывалил на меня по дороге к ярмарочной площади. Он добыл себе разрешение — не иначе как отдав ещё бочонок городовому — встать в проходном ряду, а потому пиво пользовалось вниманием. Два мужика, разливавшие его, и впрямь уже пошатывались. Хугге презрительно каркнул — ему не нравился запах.

Наспех сколоченный прилавок стоял среди торговцев колбасой и соленьями. На нём было намалёвано «2 коп. в свою», а пониже — «4 коп. с крушкой». Я покачала головой — в обычные дни за копейку кувшин эля можно было взять. Пиво, правда, подороже, но всё равно. Обдиралово.

Сегодня торговые палатки набивались плотно, и в узком ряду едва хватило место на три бочки пива и двух работников. Соседние торговцы шумели, кричали, и я даже на миг растерялась.

— Милоз, вставай и бери пустой! — рявкнул Джальб, проходя за стойку и выгребая копейки из висевшего там холщового мешочка. — Пойдёшь со мной. Иванко, будешь лить по кувшинам.

Он кивнул на меня и добавил:

— Ведьма за всем приглядит, а ты не позорь меня. Ей одна из дюжины копеек положена.

— А нам ты долю не платил, — возмутился Милоз.

— Ты ещё дом свой новый не отработал, — строго сказал Джальб. — А Иванко за сезон выплачено. Пошли, чего встал?

Он окриками поднял батрака. Тот встал, но держался на ногах не слишком уверенно, поэтому Джальбу пришлось самолично вытаскивать опустевшую тару и с проклятьями тащить её прочь. Силён мужик, в бочке, поди, пуда три. Зря его животом попрекала.

— Как работаем? — спросила я у Иванко, проводив пивовара взглядом.

— Ну ты девка справная, — сказал он.

Смотрел он при этом то на Хугге, то на мои лохмы, и чувствую — душой покривил.

— И считаешь хорошо. И руки не трясутся, наверное.

— Да я со всех сторон ладная, — поторопила я. — Делать-то что надобно?

— Я буду в кувшины лить, — он махнул в сторону двух оставшихся бочонков. — И ставить. А ты уже по кружкам. Так быстрее выходит.

На прилавке и впрямь стояло три полупустых кувшина и пара кружек, привязанных пеньковой бечёвкой, чтобы не стащили невзначай. Под прилавком валялось с дюжину новеньких небрежно оструганных кружек. Видимо, для тех, кто из общей пить не хочет. Иванко тем временем выплеснул из кувшинов остатки пива и набрал нового.

— Эй! Ты свою птицу держи подальше, — подала голос соседка справа.

— Хугге хороший! — каркнули в ответ.

Я повернулась. Хугге сидел на чужом прилавке и с явным интересом оглядывал колбасу. Неожиданно высокая и худая женщина махала на него руками, но он не обращал внимания, а стукнуть ведьминого ворона торговка явно боялась.

Вот мы с Вилкой переживали, что нас просьбами завалят, и хотели обычными девицами прикинуться, но так посмотреть — хорошо, когда все тебя немного опасаются и даже уважают.

— Есть какая без пряностей? — вздохнула я, доставая из кармана денарий. — Лучше из потрошков.

Торговка перестала отмахиваться и посмотрела на меня с прищуром.

— Обрезки кровяной отдам. И ливерная уже попахивает.

Мы с ней немного поторговались, Хугге получил своё угощение, и я встала за прилавок под укоризненным взглядом Иванко.

Пока я бродила по улицам и общалась с Джальбом, солнце поднялось в зенит и немного припекало, по-летнему так. Кувшины с хмельным приятно холодили пальцы, бочки наверняка держали где-то в подвале — пиво не успело согреться. Я задумчиво посмотрела на кувшин, прислушалась к шуму вокруг себя, решила, что глупо уже стесняться, и бодро заорала:

— А кому пива холодного?

Оказалось, что много кому. Пирожки и хлеб на площади повсюду продавали и с прилавков, и с рук — в нашем ряду вообще большой выбор всякой снеди. А вот чай, квас да пиво найти оказалось сложнее. Люди много пьют да мало платят, а жидкое поди дотащи. Джальб-то уже пожалел, что связался. Словом, к нам потянулся нестройный ручеёк. И каждый покупатель с притязаниями, только успевай отвечать:

— А чего так дорого?

— У меня кружка маленькая, давайте я копейку заплачу.

— Пиво ваше дрянь, вот квасу бы.

— Хмельное? Что-то ты трезвая больно.

— О, матушка, холодненькое!

Я с недоверием вгляделась в измученного жарой мужичка, который явно к чему покрепче вчера прикладывался. Удивительно, но очами пастыря я видела в нём желание выпить, о чём он, похоже, и молился про себя матери огня. Стоило ему пригубить напиток, как я перестала чувствовать его жажду, то есть выполнила желание.

Ссыпав полученные две копейки в мешочек Джальба, я задумалась. Выходит, я могу разливать пиво, выполнять просьбы, получать деньги — да, они не все мне, но с каждого шестого по копейке это тоже доход! — и даже с места не сходить. Отличная работёнка!

— Холодное! Хмельное! Лучшее в Сурьмире! — принялась зазывать я с удвоенной силой. — Пиво от Джальба, нигде больше не попробуете!

Заражённый моим восторгом Хугге подхватил и тоже прокаркал:

— Пиво! Холодное пиво!

Я чуть не пролила очередную порцию и посмотрела на ворона.

— Нашёл, чему учиться.

— Хугге хороший, — ответил он мне, соскочил с прилавка, взлетая, и заложил круг над площадью.

Видеть за крышей палатки я его не могла, зато прекрасно слышала, как и все гости ярмарки.

— Пиво холодное, колбаса хорошая! — кричал Хугге на разные голоса. — Заходи, покупай!

Всего пару часов среди торговых рядов и уже столько новых слов выучил. И понял, главное, что надо о пиве всем рассказать. Я умилилась.

— Толковая какая птичка, — соседка тоже одобрила. — Дам ему вечером ещё обрезков.

— Конечно, толковый, — согласилась я с материнской гордостью, — на еду себе зарабатывает.

Хугге оказался лучшим зазывалой: люди приходили посмотреть, что тут за диковинка, которую даже вороны советуют. И у соседей дела пошли веселее, потому что пиво с колбасой завсегда лучше. Мы с Иванко едва успевали разливать. В перерыве съели купленные у соседей пирожки, а запивали, конечно, чем было.

Я в пиве не очень разбираюсь, больше по квасу да мёду, и мне показалось, что у Джальба оно горьковато да крепковато. Но пахло приятно, хмелем и летом. Чувствовалось, что не на дешёвые кабаки он обычно работает, а в приличные дома поставляет. Может, и баре-бояре у него берут.

После обеда я ещё больше взбодрилась и зазывала активно, отбросив стеснение. Особенно я звала тех, в ком разглядела нужду в моей помощи. За полдня мне попалось пять страдальцев, молившихся о выпивке, но ещё больше прихожан, горевших тревогами под моими очами пастыря, прошли мимо. И разговорить никого не удалось. Если ведьма, случайно встретившаяся на дороге, может сойти за знак и послание от матери огня, то девка за пивным прилавком на мудрую женщину не походила. Надо заканчивать, благо у Джальба осталось бочонка три. Завтра за полдня управимся.

В глаза вдруг бросился знакомый зелёный цвет, я вгляделась — ага, белые волосы. Тот самый утренний блондин, которого я с крыши разглядела.

— Эгей, господин в зелёном, — весело крикнула я. — Да, да, вы с белыми волосами и в нарядном плаще. Уверена, вам пиво наше по вкусу придётся, настоящее, хмельное.

Он и вправду остановился, глянул, а потом прищурился и вдруг немного улыбнулся. Тут я поняла две вещи: во-первых, он меня и прямь рассмотрел на крыше, а во-вторых, сердечко-то у меня дрогнуло. Я таких красивых парней... мужиков... мужчин!.. никогда не видела. В деревне и не водится. Одновременно и изящные, и мужественные черты лица, ровный длинный нос, симметричные густые брови темнее волос на несколько тонов, губы чуть пухлые, но не девичьи, высокие очерченные скулы и внимательный взгляд голубых глаз. Я не могла оторваться, не могла отвернуться, прямо дыхание перехватило.

— Говорите, лучшее? — с насмешкой спросил он.

— Да-да, — я запаниковала.

Когда он успел подойти? Только что же напротив стоял.

Он с брезгливым недоумением посмотрел на общую кружку, и я тут же нырнула под прилавок. Там немного отдышалась, делая вид, что ищу чистую, и встала опять. И снова замерла.

— Так нальёте? — он протянул мне денарий.

— Ко-конечно, вам на всё? — я даже невольно перешла на вы.

— Нет, — он хмыкнул и кивнул на мои руки. — Мне одну кружку. В чистую. Сдачи не надо.

— Сейчас, — я засуетилась, чуть было не пролила пиво на себя, потом всё-таки пролила на прилавок, наверняка ему на ноги накапало. — Простите, ой.

Его явно забавляла моя паника, я промокнула лужу уже изрядно потрёпанным полотенцем и уставилась на покупателя во все глаза. Со всей возможной скромностью, конечно, то есть слегка искоса и теребя кончики волос. Косу-то так и не заплела.

— Побыстрее там! — раздалось за спиной у красавца, и он отошёл.

Двигался странный покупатель как-то мягко и на фоне сурьмирской ярмарки смотрелся совершенно чуждо. Я всё поглядывала, пока разливала пиво новым страждущим. Он отвернулся вполоборота, наблюдая за людьми в торговых рядах, пиво только пригубил немного. Наморщил нос и остальное незаметно от прохожих слил. А ещё мне показалось, будто он что-то ищет. Или кого-то.

— Благодарю, — он вернулся, поставил кружку на прилавок и снова чуть улыбнулся мне.

Сердце опять зашлось как сумасшедшее.

— Погодите, — попыталась я вспомнить человеческую речь.

Не может быть же всё просто так!

Блондин обернулся, с хитрецой взглянул на меня и сказал:

— Я завтра зайду после полудня. Очень уж интересное пиво здесь.

И ушёл.

Я с недоверием смотрела ему вслед. Пиво он вылил, оно ему не понравилось, значит, на самом деле он мне намекал на что-то? Правда же? Правда?

***

— Чую, встретила сегодня суженого-истинного, и он тебя осудил за распущенность, — заявила Вилка с порога, входя в горницу с узелком покупок в руках.

— Это с чего такие мысли?

Я как раз сидела и пыталась правильно уложить платок, чтобы он красиво прикрывал волосы. По идее сначала надо намотать нижний, закрепить его шпильками, а сверху повязать уже нарядный плат в тон моему лучшему сарафану. Но волосы упорно лохматились, выбивались, а стоило попытаться затолкать их под платок, как всё разваливалось. Не помогало даже серебряное зеркальце. Хотя удобная вещь: и колдовать можно, и поглядеться.

Хугге, утомлённый обилием впечатлений, давно спал, сидя на самой высокой полке.

— А это с чего ты голову замотать решила?

— Приличные девки распустёхами не ходят, — сказала я.

После дня на рынке я успела ополоснуться, но голову мыть на ночь не стала, заболею ещё. Волосы пахли рынком, ярмаркой, пивом и колбасой, и я их прочесала густой щёткой из кабаньей щетины, лишь бы запах свести. И твёрдо решила завтра работать с покрытой головой.

Вилка поморщилась как от зубной боли и спросила:

— Где ты такие мысли подцепила вообще? Зачем тебе быть приличной девкой? Приличной ведьмой — куда ни шло, но девкой-то быть никакой выгоды вообще. Да и холостые вовсе покрываться не обязаны.

— От девичьей красы всегда выгода есть! — я ещё разок осмотрела себя в зеркало.

Вроде бы всё держалось наконец.

Вилка только глаза закатила, бросила покупки на кровать, стащила верхнее платье, черевички и без сил упала рядом с узелком.

— Как поиски работы? — вежливо, но немного ядовито спросила я.

Вилка дёрнула ногой и что-то промычала в подушку, потом приподнялась, отплёвываясь.

— Да чем они её набили? Гнилой соломой? — она перевернулась и с тоской посмотрела в потолок. — Дурацкий день. Но плодотворный.

— Это как?

— Я работу и не искала особо, — призналась она. — А ходила во всякие ведьмины лавки, спрашивала знахарок, гадалок да ведающих.

— В ученицы пойти решила?

— Пф-ф-ф, — Вилка попыталась сдержать смех. — Да ты бы их видела, какие ученицы. Повитуха только хорошая, по слухам, да травница одна толковая. Но у неё всё обычное. Чувствуется, что лесной царь ей благоволит, но она пользоваться не умеет.

Подруга всё-таки собралась с силами, села и принялась распускать волосы. Обычно она ходила с двумя гладкими и тугими косами, а на ночь всегда расчёсывала много раз с маслами всякими. Может, она потому прямоволосая, а я с завитушками, что гребни не люблю?

— Я покупательницей прикинулась, — продолжила она. — Придумала себе всякие проблемы да заявилась к каждой и поспрашивала. И о цене сговорилась, и кое-что осмотреть успела. Одна меня чуть не побила, когда я в её карты нос сунула. Сама виновата, что краплёную колоду на виду держит!

— Прям-таки и краплёную?

— Уголки с царапинками, — поморщилась Вилка. — Неряшливо так. Даже мухлевать не умеет красиво.

Она достала расчёску и стала медленно разбирать прядь за прядью, продолжая рассказывать:

— Словом, ведьмы тут бывают только пролётные из наших. Ну или проезжие, как мы с тобой. А вне торговых дней даже и зелья-то простого или притирки купить не у кого. Про гадания краплёной колодой вообще молчу. Поэтому, — Вилка торжественно воздела руку с гребнем к потолку, — я уверена, что толковая ведьма тут нарасхват будет.

— Хочешь лавку открыть? — сообразила я.

— Лавку не знаю, — она перекинула волосы и расчёсывала уже их все разом, — это ещё дом найти надо. Но дельце-то можно. Хотя без лавки, конечно, непонятно, где торговать, не с коробкой же бродить по городу. Ты вложиться не хочешь?

— В смысле? — возмутилась я. — У меня уже кубышка дно показала, я и так весь день работала за три копейки, куда мне вкладываться?

— Прямо за три?

— За пятнадцать, — насупилась я и принялась разматывать платок.

Три бочонка распродала, но на еду-то втридорога я из своего кармана платила.

— Хотя бы заработала за день больше, чем потратила.

— Дёшево платки взяла, значит, — заметила Вилка.

Она уже доплетала косу.

— А ты не боишься одной работать? — спросила я, после того как сняла всё с головы и аккуратно свернула ткань. — Ведьме ковен нужен. Хотя бы напарница.

— Ковен на серьёзные дела нужен, — ответила она. — С богами торговаться, духов приструнять. А мази от синяков я и одна смогу варить.

— Не знаю, — я села на кровати и глянула на неё серьёзно. — А если попросят помощи?

— В деревню пошлю, — отмахнулась Вилка. — Лучше расскажи, как твои поиски истинного.

— Да никак. Сходила в храм, и мать огня на меня обеты наложила.

— И потом ты бегала людям помогала?

— Да. А ещё пивом торговала, — я кратко поделилась событиями прошедшего дня. — Только вот не понимаю, как истинного искать.

— Обычно обещают, что сердце подскажет, — хмыкнула Вилка.

— Не уверена, — я вздохнула, но потом вспомнила. — Хотя, слушай, я сегодня одного мужчину видела...

— Ну? — она заинтересовалась и подскочила на кровати. — Красивого?

— Очень! — призналась я. — Сначала я заметила его белоснежные волосы. Потом он повернулся, и как я заглянула в его голубые глаза, так сердце и замерло. А стоило ему улыбнуться...

Почему-то моя история совершенно не вдохновила подругу. Выглядела она так, будто я ей настойки на плесневелом липовом меду предложила. Верное средство от простуды, меж тем.

— Зовут-то его как? — перебила меня Вилка.

— Ой, не спросила, — ответила я и, не дав ей ничего сказать, добавила: — Но мы уже договорились встретиться! Завтра!

Она не стала говорить гадости, но приподняла бровь. И эта бровь ясно намекала, что её владелица считает меня девицей невеликого ума. Выразительно помолчав, Вилка спросила:

— И думаешь, он твой суженый?

— Не знаю, — призналась я. — Надо на метку взглянуть, но... она же под одеждой. Зато сердце билось как безумное! Вдруг он?

Вилка поразмыслила.

— А у тебя только при взгляде на него сердечко бьётся? — последние два слова она произнесла тоненьким голоском, передразнивая меня.

— Вроде бы да. Или нет. А как проверить?

— Давай на Неждане опробуем, — вдруг предложила Вилка.

— Что опробуем? — с недоверием спросила я.

— Сердечко твоё. Он довольно ладный, так что стоит присмотреться. Если не дрогнет, то, может, ты и впрямь особенного нашла. А если дрогнет...

— То я самая обычная ведьма, — закончила я.

Вилка молча развела руками. От плана её я отказываться не стала, хотя неясно, как она собирается проверять моё сердце Нежданом. В глаза я ему уже смотрела, и мир не остановился.

Вилка достала одну из книг, которую захватила из дома, а я от нечего делать пересчитывала деньги. Меня ужасно клонило в сон, но я чувствовала молчаливую решимость Вилки дождаться Неждана. Так что стоило двери заскрипеть, как мы стрелой выскочили из нашего угла и расселись в смежной горенке на скамье.

— Что за собрание? — с подозрением спросил Неждан.

Он выглядел усталым и чуть запылённым. По дороге купил несколько калачей и связку баранок. Значит, что-то подработал. Честно говоря, мне сразу расхотелось устраивать проверку, но Вилка не дала мне ничего сказать.

— Неждан, раздевайся, — скомандовала она.

— Что? — он споткнулся, чуть было не выронил хлеб, но удержал равновесие.

— Раздевайся, говорю.

Неждан неторопливо подошёл к столу, положил на него еду и медленно-медленно повернулся к нам. Так же медленно он оглядел сначала Вилку, потом меня с ног до головы и кривовато усмехнулся. Я поперхнулась и почувствовала, что краснею.

— И откуда такие запросы, а, добрые госпожи? — спросил он совершенно спокойным голосом.

— Нам надо тебя осмотреть, — сказала Вилка, вообще не растерявшаяся.

Она даже откинулась назад, оперлась на руки.

— Ведьминские дела.

— Ах, ну раз ведьминские, — Неждан прищурился.

А потом вдруг снял с себя куртку и бросил к хлебу. Распустил завязки рубашки, глядя мне прямо в глаза, медленно стянул её через голову. Щёки у меня и до того горели, но теперь я почувствовала, что кровь прилила даже к ушам. Хотелось посмотреть, как там Вилка, но почему-то я не могла отвести глаз от Неждана.

И сердечко вполне себе сначала замерло, а потом забилось быстро-быстро.

Вообще-то, я видела его голым в лесу. Первым делом, так сказать. Да не его одного, что уж, мимо бань шастала. И без рубашки Неждан тоже ходил бывалочи, но одно, когда человек идёт по своим делам — мыться там или спать, а совсем другое, когда он раздевается специально для тебя. Почему-то невольно я заметила и ширину плеч, и рельеф на животе, и руки... Неждан не казался таким уж крупным, скорее поджарым, но в теле у него не было ничего лишнего, ни одной мягкой линии. Шрамы на плечах и груди сразу показались призраками неких драматичных и загадочных историй из прошлого.

Неждан неторопливо расшнуровал обувь, и я засмотрелась и на спину, каждую мышцу ведь видно. Он разулся, снял штаны, оставшись в тонких портках выше колена, большим пальцем подцепил край и с насмешкой спросил у меня, глядя в глаза:

— Нижние тоже снимать?

Я сглотнула и хотела было кивнуть, потом вдруг в голове что-то сдвинулось, и я заорала:

— Нет, достаточно!

— Снимай, снимай, — азартно крикнула Вилка одновременно со мной.

Неждан развёл руками с наигранным недоумением.

— Вдруг у него метка именно там прячется, — сказала Вилка и ткнула меня пальцем в бок.

— Раз уж злая госпожа ведьма настаивает, — Неждан хмыкнул и потянул вниз исподнее.

Я завизжала и позорно сбежала в наш угол, рухнула лицом в кровать. Вилка за моей спиной захлопала, а я даже голову поднять не могла. Но невольно вслушивалась.

— А спиной повернись, — сказала она.

Тихий шелест.

— Лепота! Метки, правда, не видать. Яська, глянь.

— Обойдусь, — крикнула я. — Сама любуйся. Заодно посмотри, не повредила ли ты ему чего нитью.

— И то верно, — согласилась Вилка, и я услышала, как она встала со скамьи.

— Эй-эй, смотреть, но не трогать, — возмущение в голосе Неждана какое-то поддельное.

— Щекотки боишься? — Вилка ехидничала. — Голову наклони. Нет, вправо.

— Следы ищешь? Придушила и раскаиваешься?

— Да следы-то ладно, случается и похуже. Замри.

Послышались шаги. Вилка, видимо, обходила его вокруг, выглядывала, не нарушила ли в нём связь с волком, остановив превращение под луной. Неждан давно больше не человек, его нельзя окончательно отделять от второй ипостаси, в ней половина его жизни. Даже если вдруг получится проклятье развеять, он останется настоящим оборотнем, свободным в своих превращениях. А сейчас мы можем только научить его брать под контроль безумие. Вилке надо понять, не опасно ли силой удерживать Неждана в человеческом облике.

— Синяк откуда?

— Ай, не тыкай. Мешки сегодня таскал и врезался в забор. Не углядел.

— Бестолочь.

Вилка прошлась ещё раз, потом со вздохом сказала:

— Одевайся. Всё с тобой и твоим волком в порядке, а на синяк мазь у Яськи попроси.

— С волком? А с ним что станется?

Неждан с шорохом одевался, а Вилка скучным голосом читала наставления по оборотничеству. Смешно: ведьма волка учит. Я продолжала прятаться на кровати и размышляла.

Я надеялась, что сердце сможет почувствовать истинного, что оно дрогнет, стоит лишь взглянуть в глаза своему суженому. А сегодня то на одного засмотрелась, то на второго, и в груди такое тепло разливалось. Неждан вот ещё. Я приподнялась и глянула искоса через проход — он как раз надевал рубашку. В общем, сердечко не просто дрогнуло, а ещё как забилось, а метки истинности у него никакой нет.

Выходит, я просто самая обычная ветреная ведьма. И как в таких условиях истинного отыскать? До Сурьмира меня предчувствие вело, тоска тянула, а теперь — разбирайся, знай, сама? Я со стоном растянулась на кровати во весь рост. Да как тут разберёшься, когда все такие симпатичные?

Я собиралась на рынок с особым тщанием, будто шла не торговать пивом второй день подряд, а на свидание. Ополоснулась ещё и с утра, надела самую белую нательную рубаху, скрепя сердце выбрала сарафан понаряднее, волосы кое-как разобрала руками, заплела в косу и спрятала под платки. Сапоги всё же взяла старые, вчера и так насилу даже их оттёрла, новые в такую грязь жалко. Выходила последняя — и Вилка, и Неждан разбежались ни свет ни заря, а я только с третьим звоном проснулась. Впрочем, за пивом очередь в любое время стояла, так что про раннее утро мы с Джальбом и не договаривались.

На завтрак мне оставили три баранки и стылый травяной настой в кружке. Замечательные соседи — могли бы и сами всё съесть.

— Хочешь? — предложила я Хугге кусочек баранки.

— Колбаса! — ответил он мне, возбуждённо подпрыгивая на полу и не обращая на хлеб никакого внимания. — Хочешь! Колбаса!

Самые главные слова он сразу запомнил.

— Хочу колбасы, — поправила я его.

— Хугге хочешь колбаса, — сказал воронёнок.

Мы ещё немного потренировались говорить. Увы, Хугге в итоге решил, что я тоже имею виды на его колбасу, и расстроился. Ничего, он всего дней десять со мной, а уже разумно целую дюжину слов использует. Через пару лет заговорит по-человечески. Да даже через год уже беседы вести можно будет, как с ребёнком.

Плохо только, что голос у меня высокий. Среди ведьминых спутников вороны быстрее всех разговаривать начинают, им для этого даже магию впитывать не нужно, ведь они и так умеют передразнивать людей. Но Хугге проще было повторять низкие и грохочущие звуки, чем мой писк. Порой он скатывался в возмущённый клёкот, не в силах изобразить меня.

Когда мы пришли, рынок уже вовсю гудел. Мясники и торговцы овощами распродавали последний свежий товар и собирались, пекари спешно несли новые партии. Зато ряды с одеждой, тканями, инструментом, да всякой мочёной и сушёной снедью только разворачивались.

Сегодня на разливе помогал второй батрак Джальба — Милоз. К моему появлению он оказался уже весьма весёлым и уставшим. Вместо того чтобы стоять за прилавком, Милоз сидел на грязненькой холщовой подстилке, привалившись к бочке плечом.

— Где шаталась? — спросил он со смехом, даже не пытаясь встать при виде меня. — Полдня все про ведьмино пивко спрашивают.

— А Джальб где? — вопросом на вопрос ответила я.

— Где? Где? — поддержал Хугге, которому понравилось новое слово.

— Да сына его занедужил, так что Джальб... — Милоз погрустнел и неопределённо махнул рукой куда-то в сторону. — Мечется. Травки какие-то бабка велела заваривать, да без толку. Жреца звать впору.

— Может, и жреца, — согласилась я задумчиво.

Вот чую, Джальб не об удачной торговле пивом матери огня молился. Служители богов иногда помочь могут лучше знахарок и ведьм, если просьба искренняя.

— Ты что! — взвился Милоз, впрочем, с места не поднимаясь. — Накликаешь ещё. Я ж шуткую.

— Ведьмы не кликают, — одёрнула его я строго. — Ведьмы либо дело говорят, либо сразу проклинают.

Милоз насупился и приложился прямо к кувшину.

— Лети, Хугге, скажи всем про пиво, — сказала я ворону, примостившемуся на пустующем пока прилавке.

— Колбаса? — спросил он, смешно поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня правым глазом.

— Сначала пиво продадим, — сказала я. — Холодное.

— Пиво! — понятливо каркнул Хугге и улетел зазывать.

— А любого ворона так научить можно? — спросила давешняя соседка, которая и торговала любимой теперь Хугге колбасой.

— Пожалуй, что да, — ответила я, подумав. — Но долго и сложно. Они упрямые.

— Растолкуешь как? — заговорщически сказала она, подмигивая. — А я всю обрезь отдам. И ливерной колбасы заверну вечерком, а то она под таким солнцем ещё день не выдюжит.

Вчера соседка показалась мне нудной тёткой. Внешность такая: худая да губы поджимает чуть что. Но теперь-то ясно, что с ней можно столковаться.

— Полкруга медовой на обед ещё, — сказала я, любезно улыбаясь. — И разъясню, как ловить, приманивать и чем кормить, если дома держишь.

— А не многовато просто за болтовню о птицах?

— А ты других ведьм с воронами видишь на рынке?

Волей-неволей торговка согласилась, и я поменяла кроху знаний на отличный обед.

Хугге работу выполнял на совесть. Едва над ярмаркой разнёсся крик ворона, к нам потянулся ручеёк жаждущих, только успевай разливать.

— А правда, что ваше пиво — настоящее зелье от похмелья? — спросила меня молодая девчушка, с интересом разглядывая меня за прилавком.

В очередь она не становилась, видно, пришла просто полюбопытствовать.

— Думаю, не более чем вон тот квас через дорогу, — отмахнулась я.

— Папка наврал, что ли? — растерянно пробормотала она. — А приворот вы делать умеете?

— Не на пиве же, — удивилась я, принимая у Милоза очередной кувшин.

— И сестра наврала.

Девчушка расстроилась и ушла. Похоже, ворон в качестве зазывалы будоражил умы гостей ярмарки, и наша скромная торговля начала обрастать нелепыми слухами.

Но приворот на пиве? Ладно бы на квасе. Бабушка по отцу вот на мёде ставить любит. Некоторые зелья хмельными парами только усиливаются, а как уж покупатели такому рады…

А если, например, рецепт мятного кваса взять, добавить корень любистока, чабер да сушёной вишни. Корень аира горький, может испортить вкус квасу, но если его всего сутки подержать до конца брожения и потом побольше мёда добавить, то...

За вчерашний день я уже привыкла лить по кружкам и собирать деньги, не задумываясь, и от сочинения рецепта приворотного кваса меня отвлекли не очередные покупатели, а знакомые косы. Тот барин из храма, что меня нищенкой назвал!

— А ну стой! — закричала я, напугав дородную женщину, потянувшуюся за своей кружкой. — Ой, не вы. А ты! Да, ты!

Надо заметить, мой давешний знакомец так и не сообразил, что я обращаюсь к нему, а просто обернулся на крики. Он мазнул взглядом по мне и вдруг изменился в лице, сначала нахмурился, а потом вскинул обе брови в изумлении, сделал пару шагов навстречу и замер, рассматривая меня. Что, не похожа в новом платье на нищенку? То-то же.

Полная тётка сбежала подальше от оглашенной ведьмы, и теперь я разливала пиво шумной компании из трёх парней. И всё поглядывала на выскородного. Вдруг опять сбежит, пока я отвлеклась? Ищи потом, чтобы волею матери огня с его просьбой помочь.

— Эй, ты чего зеваешь? — возмутился самый рослый из покупателей. — С нами разговаривай, а не по сторонам смотри.

— С деву... — попытался вмешаться барин, но я была быстрее.

— Пиво ещё брать будете? — ласково спросила я.

— Глядишь, и будем, — отозвался опять высокий. — И тебя прихватим.

Его товарищи заржали. Один из них подошёл и тяжело опёрся на прилавок. Барин за их спиной странно дёрнул правой рукой к левому боку, но замер, сжал кулак и посмотрел на болтливых парней недобро. Прямо как Неждан на нас той ночью у костра.

— Не, я при деле, — ответила я с улыбкой. — Если я пиво страждущим не продам, то кто? Милоз вон встать уже не может.

Честно говоря, такие намёки с ухмылочками я прекрасно понимала, но ничего они мне не сделают. Даже чаровать не надо. Просто посреди бела дня торговку из-за прилавка никто тащить не будет. Вон весь колбасный ряд косится настороженно. Пиво и зазывала Хугге им столько покупателей приманили, что я тут за мать-кормилицу теперь считаюсь.

— Дура-девка, таких мужиков упускаешь, — сказал со вздохом высокий.

— Такова наша девичья доля, дурами быть, — ответила я.

И они и впрямь отвалили, оставив меня в покое. Барин недовольно проводил их взглядом и посмотрел на меня. Я поманила его пальцем. Глаза у него округлились, но он честно подошёл поближе.

— Узнали? — спросила я, сияя улыбкой и почему-то переходя на вы.

— Нет, я...

— Как же так! — я картинно всплеснула руками. — Вы же сами мне вчера велели заняться честным трудом.

— Я велел? Мы вчера виделись?.. — теперь он смотрел на меня совершенно потеряно.

На самом деле, я хотела его хорошенько расспросить, о чём он у матери огня так страстно молил, что она меня в три погибели скрутила, намекая, что нужно помочь. Хотя богиня меня, скорее, за запретные ритуалы приложила, но и его просьбу она — а теперь и я — не могли оставить без внимания.

Тут я вдругорядь вспомнила, как он меня вчера отчитывал, и так смешно стало.

— Да, — говорю, — запретили мне милостыню просить, мол, здоровая девушка.

— Так это вы вчера ко мне подходили? — во взгляде появилось узнавание.

Я энергично закивала головой, и он совсем спал с лица и побледнел. В глазах мелькнуло то ли сожаление, то ли страх. Странно, ничего я ему вчера ведь не сделала.

— Решила прислушаться к вашему совету, — продолжая улыбаться, договорила я. — Купила платки и нашла работу. Пиво продаю, копеечку получаю.

— Вы вчера милостыню при храме просили, а сегодня пиво на ярмарке за копейки разливаете? — почему-то шёпотом уточнил он.

Нет, я, конечно, согласна, что всё это не ведьмино дело. Но если обстоятельства сложились, то буду хоть подавальщицей, хоть поломойкой работать, лишь бы платили и мать огня радовалась. Я хотела было спросить, что ему не так с торговлей пивом, но подумала, что он-то, наверное, вообще ни к какому труду не приучен. Жалеет меня, наверное, думает, что страдаю. Хороший человек, значит.

— Кстати, хотите пива? — с умилением предложила я. — Чистая посуда есть ещё.

— Хочу, — как-то обречённо ответил он.

Тоже небось выльет. Но деньги вперёд.

Я нырнула под прилавок за предпоследней новенькой кружкой.

— Кстати, а как вас зовут? — спросила я оттуда.

— Дэн!

— Зачем так орать? — возмутилась я, спешно вставая.

Оказалось, орал не он. Вчерашний белёсый блондин, без кос, с которым мы договорились встретиться после полудня, практически висел на плечах у барина из храма.

Повезло мне всё-таки вчера: за один день двух красавцев встретила.

Один заметил меня вчера утром на крыше, а потом купил пива и загадочно пообещал встречу. Волосы белые, лежат свободно, зелёный плащ с узорами витиеватыми, черты лица тонкие и взгляд с хитринкой.

Барин тоже собой пригож, а уж косички какие!

А оказывается, что они приятели, и барина зовут Дэн.

— Дэн, значит, — кивнула я, рассматривая их обоих и краем глаза приглядывая за пеной в кружке.

— Вы знакомы? — удивился беловолосый.

— Вы знакомы? — одновременно уточнил Дэн, стряхивая его с себя.

Тут, конечно, стоило и мне спросить: «Вы знакомы?», но я и так это поняла, так что разорвала порочный круг и сказала:

— Меня зовут Яся, — подтолкнув кружку к Дэну, посмотрела на белёсого и хмыкнула. — А вам не предлагаю.

— Упаси меня лесной царь, — тот аж скривился.

— Не такое уж и гадкое, — заметила я.

Дэн взял пиво и хотел было пригубить, но после моих слов воззрился на кружку с недоверием.

— Да я как-то больше по квасу на травах, чем по пиву этому.

— Кастор, — рыкнул Дэн и отхлебнул-таки.

Пожал плечами и глотнул ещё.

— Говорю же, нормальное оно! — торжественно заявила я. — И, ура, мы все теперь знакомы.

— А я не представился вчера? — спохватился Кастор. — Приношу свои извинения за неучтивость.

Он это произнёс вполне серьёзно и даже лукавой улыбочки не выдавил. Я покачала головой — тоже барин. Или эльф всё-таки. С таким-то лицом.

Я рассматривала Кастора, он в ответ прямо-таки взирал на меня ясными пронзительно голубыми глазами, сердце привычно уже замирало, Дэн как-то недобро поглядывал на нас обоих поверх кружки, Милоз всхрапывал у бочек. Идиллия.

— Рано вы пришли, — сообразила вдруг я, выныривая из мечтательной истомы.

— Долго ещё стоять? — Кастор вытянул шею, заглядывая за прилавок. Да и так высокий же, незачем нависать над бедной впечатлительной мной.

— Милоз, там ещё много? — спросила я у батрака.

Храп был мне ответом. Неожиданно разозлившись, я попинала его ногой в бок, но он только что-то пробормотал. Тогда я попинала бочонки и прислушалась.

— Те два пустые уже, а этот наполовину где-то, — отчиталась я, поворачиваясь к мужчинам. — Чуть позже полудня как раз и закончу.

— Сколько в серебре? — спросил Кастор.

— Два гроша.

— Тогда выкупаю всё, — он полез под плащ.

Я нахмурилась. По договору с Джальбом мне полагалось продать всё пиво. А ещё я деньги обещала сторожить. Да и самого Джальба стоило проведать. Не зря меня мать огня к нему в работницы подсунула, надо выяснить, кто там чем хворает. Но оставлять бочки, деньги и спящего батрака на рынке значило точно «не приглядеть». Все вокруг свои, и добро приберут как своё, стоит лишь действительно отвернуться.

— Выкупить-то можно, — медленно сказала я. — Но мне всё равно хозяина отыскать потом надо.

— Вашего хозяина? — вскинулся Дэн со странной интонацией.

— Хозяина пивных бочек, — уточнила я, удержавшись, чтобы не постучать пальцем по лбу.

Сначала в побирушки записал, теперь в холопки понизил. Или повысил?

— Я только на пару дней тут нанялась помочь. А вот Милоз на него весь сезон работает, если не дольше.

Я повернулась к спящему батраку и присела на корточки.

— Милоз! — нет ответа. — Милоз, вставай. Пожар! Пиво запретили высочайшим указом!

— Как запретили? — последнее его напугало, и он подскочил, осоловело оглядываясь.

Лицо у Милоза совсем раскраснелось и опухло. Я коснулась его лба — да уж, сморило на летнем солнышке, перегрелся. А я-то думала, как он слабым пивом-то так упиться сумел. Потянула жар на себя, в пальцах закололо. Милоз глянул осмысленнее.

— Не могли же и впрямь запретить? — сипло спросил он.

И такая тоска в его голосе слышалась, удивительно. Хоть кто-то беззаветно любит плоды своего труда.

— Ты о чём? — сделала я удивлённое лицо.

— А, приснится дрянь, — пробормотал Милоз. — Тебе чего надобно?

— Те господа, — я ткнула себе за спину пальцем не глядя. — Хотят скупить у нас всё, что осталось. Пить, правда, не будут. Дарят нуждающимся.

Милоз задумался. Спросонок ему идея «купить пива, но не пить» показалась слишком сложной. Я ждала.

— Нуждающимся — это, значится, нищим? — спросил он неуверенно.

— Не обязательно. Вот ты разве ни в чём не нуждаешься?

— Как не нуждаюсь? — возмутился Милоз. — У меня и обувки зимней нет, и крыша прохудилась, и...

— Тогда дарят тебе.

За моей спиной послышался сдавленный кашель, как будто кто-то поперхнулся пивом. Но я не оборачивалась.

— Это всё — и мне? — Милоз обернулся на бочки.

— Вон в том половина осталась, остальные пустые, — честно сказала я.

— Дарёному коню... — он быстро приходил в себя.

Надеюсь, распродаст остатки, а не попытается всё выпить.

— Тогда с пивом всё. Бочки?

— Дык, решим, — отмахнулся Милоз. — Вечером заберём.

— Мне надо выручку сегодняшнюю отнести Джальбу. Где его искать?

Милоз долго и путанно объяснял путь до временного пристанища хозяина, но вроде бы я разобралась. Недалеко. Я забрала кошель, благо свою долю я отсчитывала сразу, и повернулась к загадочным мужчинам.

Дэн допил кружку, отставил её на стол, и теперь оба моих новых знакомца смотрели на меня с немым ожиданием. Я замешкалась. Во-первых, оказавшись под двумя взглядами, которые можно было трактовать весьма вольно, я начала заливаться краской. Во-вторых, поняла, что никакой внятной договорённости между нами нет. Воля матери огня подталкивала помочь Дэну, ведьмино чутьё шептало, что Кастор тоже меня заприметил неслучайно. Но они же наверняка и не понимают, что я ведьма. Дэн так точно даже купца от попрошайки не отличает, не то что знающую от обычной девки. И мне сейчас им про особенности колдовского чутья объяснять посреди рынка и спрашивать, в чём проблема?

— Два гроша, — неловко напомнила я, просто чтобы не стоять и не смотреть на собеседников коровьим взглядом.

— Ага, — сказал Кастор и протянул было руку, но его опередил Дэн, быстро положивший две серебряные монетки на стол.

Новенькие и блестящие. Такие наверняка весили больше потёртых грошиков, ходивших в Сурьмире со времён прошлого царя. Значит, и копеек они больше стоили и пива на два таких гроша полагалось больше. Но я же не учёный меняла, чтобы разные валюты на память знать! Грош, значит, грош.

Я бросила их в кошель и вслух прикинула:

— Восемьдесят восемь копеек... Одна из дюжины мне, — ровно два гроша на двенадцать никак не делились, но я решила. — Пусть семь тогда.

Мне становилось всё более и более неловко, что баре меня зачем-то разглядывают, пока я гроши считаю. Но копейка рубль бережёт! Хотя бы денарий в моём случае. Я почувствовала, что горят у меня не только щёки, но даже и уши.

— Закончила, — торопливо сказала я, пересыпая свои монетки в карман и выходя из-за прилавка.

Кастор открыл было рот, как меня опять отвлекли.

— А обрезь? — остановила соседка, которую я научила с воронами обращаться. — Я своё слово держу.

Пришлось ещё собрать узелок с обрезками кровяной и ливерной колбасы, да полпалки медовой. Как договаривались.

Кастор и Дэн всё так же молча наблюдали за мной. Почему-то последний хмурился всё сильнее, а первый, наоборот, стал улыбаться, а в глазах явно прыгали смешинки. Хорошо хотя бы Хугге куда-то спрятался от полуденного зноя, чтобы подремать, иначе он бы тоже срочную надобность придумал, чтобы я опозорилась ещё каким-нибудь способом.

— Извините, — пробормотала я.

— Всё в порядке, Яся, — тут же ответил Кастор, сверкая белыми ровными зубами. — Я всё равно пришёл раньше, чем договаривались. А ты, Дэн, вообще мимо проходил, правда?

— Верно, — буркнул тот.

— А чем я могу вам помочь? — спросила, стараясь вежливо смотреть на Кастора и не расплыться в глупой улыбке в ответ.

— Дело личное, не хотелось бы его обсуждать так, посреди дороги, — сказал он, на миг посерьёзнев. — Я правильно понимаю, что вам нужно отыскать владельца сего предприятия и отдать ему деньги?

— Вроде того, — неопределённо кивнула я.

 На самом деле, мне хотелось выяснить, что у Джальба стряслось, но это тоже личное.

— Тогда я вас провожу, — он снова вернул любезно-весёлое настроение. — А потом угощу обедом, и там и обсудим детали.

Я долю мгновения смотрела ему в глаза, размышляя, что такому барину может требоваться от незнакомой торговки пивом. Он подмигнул и быстро собрал руку в «козу» ладонью вверх, показав классический ведьмовской жест.

Всё сразу прояснилось. Ведьмовские услуги и впрямь лучше за обедом обсуждать, ведь всем известно, что сытая ведьма — добрая ведьма. Но немного пригорюнилась, осознав, что подспудно ждала истории о том, как я его прямо с крыши обаяла своей лохматой красой и он второй день всё выбирает время, чтобы позвать меня на свидание.

— Договорились, — кивнула я, выдавая специальную «улыбку для просителей», широкую, чуть хищную и уверенную.

А что? В моём деле доброй выглядеть не положено.

Кастор почему-то опять закашлялся и отвернулся. Надо ему рассказать, что так он никого не обманет, лучше бы смеялся просто, а то выглядит чахоточным. Дэн продолжал хмуриться. Вообще какой-то мрачный тип, должна заметить.

— Неприлично одиноким леди... бары... девушкам, — нашёл он наконец нужное слово, — находиться тет-а-тет с мужчинами.

Мы с Кастором оба уставились на него. Я не знала, что такое «тет-а-тет», но догадывалась, что это нечто вроде свидания. Мысль, что мне неприлично с кем-то встречаться показалась необычной. Даже свежей!

— Это правда? — спросила я у Кастора, отчего лицо у Дэна немного вытянулось.

Не привык, видно, что в его словах сомневаются.

— В общем случае — да.

Начинаю соглашаться с Вилкой: быть приличной девицей — никакой выгоды. Но вместо долгого рассказа, что я ведьма и нам вообще всякое можно, округлила глаза и жалобным тоном сказала:

— Но что же делать? Может быть, вы пойдёте с нами, Дэн? И приглядите, чтобы со мной ничего не случилось? — и посмотрела прямо на него.

— Разумеется, я вас не оставлю, — тут же ответил он и даже чуть сдвинулся ко мне.

Но игру в гляделки не выдержал, взгляд отвёл и смотрел в район моего уха.

Кастора скрутил очередной приступ кашля, а я про себя вздохнула: вот вроде бы взрослый мужик, женат должен быть, а весь здравый смысл растерял от одной просьбы тонким голоском. Вот как, скажите на милость, с двумя мужчинами одновременно мне будет приличнее на свиданку бегать, чем с одним? Кастор только в кулак смеётся, всё прекрасно понял, да не портит мне игру.

Но я не внакладе. Главное, из виду не выпускать, а там я уж разузнаю, чем им всем помочь, чтобы мать огня довольна осталась. Чтобы очи пастыря у меня забрали, да с чем-нибудь важным подсобить.

— Пойдёмте, тут недалеко, — сказала я и направилась к западному краю площади.

Пока я с уверенным видом кружила по переулкам и подворотням, пытаясь воспроизвести указания Милоза, Дэн с Кастором шептались за моей спиной. Я азартно прислушивалась, в очередной раз вознося хвалу семейному острому слуху, и оттого совсем не следила за дорогой. Но мои спутники даже не замечали, куда мы идём.

— Что тебе нужно от бедной девочки? — выговаривал Дэн. — Это неслыханно, неуместно... Тебе не стыдно ей голову морочить?

— Если кому и морочат голову, то не ей, — ответил со смешком Кастор, но Дэн намёка не понял.

— Вот ты не думай, что если не у себя дома, а в... в городишке, — он запнулся, — то можно пренебрегать приличиями и здравым смыслом.

Название Сурьмира забыл? Издалека барин? Интересно.

— Успокойся, блюститель нравов, — голос Кастора растерял свои смешинки и звучал довольно холодно. — Я здесь по нужде, и к девушке у меня чисто деловой интерес.

Какая досада. Словно услышав мою мысль, он ещё тише добавил:

— По крайней мере — пока.

Дэн от такого ответа перешёл на какой-то зловещий свистящий шёпот.

— Расскажи-ка мне, какие дела привели тебя именно сюда?

— Это личное, я же сказал.

— Я с тебя глаз не спущу, так и знай.

— Ха, а тебя-то что сюда принесло? Ветром сдуло в неизвестном направлении, а очнулся посреди городской площади?

— И у меня дела, знаешь ли, личные, — припечатал Дэн.

— И к Ясеньке личное?

— Какая она тебе «Ясенька»? О помощи человек попросил, не брошу же я её тебе на растерзание, — ответил Дэн, и они замолчали, недовольные друг другом.

А жаль, я бы ещё послушала. Точно ведь непростые оба, прибыли издалека. Но это и так понятно было, я надеялась узнать что-нибудь новенькое. Но продолжения не состоялось, и я затылком чувствовала их взгляды.

— Здесь, — сказала я, подходя к двери, и обернулась мельком перед тем, как войти. — Скоро буду.