История болезни или любовь в сером городе

                                                                           ... Творить добро - все равно, что лечить гемофилию.                                                                                       Единственная помощь таким больным - дать истечь кровью...
                                                               пока они не наплодили новых гемофилов.

                                                                                                    Чужой в чужой земле

Р.А. Хайнлайн

                                                                            - Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану
                                                         смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор все тянутся
                                                         передо мною кривые глухие окольные тропы.

                                                                           .        За миллиард лет до конца света

А. Стругацкий, Б.Стругацкий

----I----

         Ветер. Ветер поднимает сухие осенние листья и швыряет их в съежившиеся людские лица. Ветер обожает шутки, он бросает под ноги потрепанные страницы гордой газеты «Труд.», поднимает выше колен стыдливые юбки, засыпает пылью уставшие глаза. Сколько людей проклинает ветер за его проделки, но в то же время они любят ветер. Люди чувствуют вместе с ним полет перемен. Им хочется точно так же взлететь ввысь над крышами серого города и помахать оттуда крылом. «Прощай, родимый город, ты был так сердцу дорог».

         Федоров тер покрасневшие от постоянного недосыпания уставшие глаза. Вокруг суетились люди, втискивались в переполненные автобусы и разъезжались по своим делам. Утро буднего дня в большом городе всегда наполнено суетливым движением. Все куда-то спешат с угрюмыми сосредоточенными лицами. Каждый запрограммирован на свою дорогу, каждый четко знает, в какую сторону ему двигаться. Но в этой суете иногда попадаются люди, подобные Федорову, которые не вписываются в картину общего ритма, у которых на лице написано выражение скуки и головной боли.

         А голова действительно не давала покоя. Внутренний набат размеренно посылал в мозг горячие импульсы боли. Хотелось вернуться в общежитие и лечь спать. Только сон может спасти больную голову. Нет лучшего лекарства с похмелья, чем сон.

         - Привет. - К дереву, рядом с которым стоял Федоров, подошла Платова. - Давно стоишь?

         Федоров медленно кивнул. Ветер швырнул под ноги пригоршню желтых листьев. Подъехал очередной автобус.

         - Ты чё молчишь? - Платова внимательно заглядывала ему в лицо. - В техникум собираешься?

         - Уже собрался.

         - Очень смешно. Между прочим, у тебя лицо бледно-жёлтое.

         - Это осень.

         Натужно чихнув, у остановки притормозил старый облезлый троллейбус. Платова, махнув рукой, побежала к нему. Федоров внимательно наблюдал за ее попытками втиснуться в плотно стоящих на нижней ступеньке людей. Вскоре она снова подошла к дереву.

         - Ну, блин, мужичье, колхозники: сила есть - ума не надо. Прут, как танки, - не подступишься.

         Федорову нравилось, когда она сердилась. Выражение гнева на ее симпатичном, милом лице вызывало улыбку.

         Платова меланхолично прислонилась к дереву, рядом с Федоровым. Ветер весело трепал ее светлые волосы. У нее была изящная соблазнительная фигурка. Федоров внимательно смотрел на ее обтянутые джинсами ножки.

         - Тебя что, после вчерашней попойки молчанкой по башке шарахнуло? Расскажи хоть про вчерашнее веселье.

         - Какое веселье?

         - Ну, вам же весело вчера было в процессе выпивания.

         - Я не пью.

         - Ага, ну конечно, это вы просто шутки ради ведра с Медным по коридору пинали.

         Федоров отвернулся. На остановке опять собралась приличная толпа.

         «Суета. Как муравьи: копошатся, толкаются, а ради чего? »

         Подъехало сразу два автобуса. Платова снова ринулась в бой. Федоров, с трудом оторвавшись от дерева, попытался ей помочь. Объединенными усилиями им удалось закрепиться на первых ступеньках, и через некоторое время они уже ехали в техникум, плотно зажатые между широким мужиком в коричневой куртке и облезлой створкой автобусной двери. Было душно и неуютно от вдавившегося в ребра поручня. Федоров слегка пошевелил плечами. Он почти касался губами её затылка. Федоров мягко обнял Свету свободной рукой чуть пониже талии.

         - Ты чё делаешь? - зашипела Платова, пытаясь развернуться.

         Рука скользнула ниже, поглаживая бедро.

         - Перестань. - Платова локтем уперлась ему в живот.

         - Света, выходи за меня замуж. Я тебе буду помогать белье полоскать.

         Стоявший ступенькой выше мужик, с интересом прислушиваясь, чуть склонил голову.

         - У тебя с похмелья мозги совсем набекрень съехали. Вон на тебя уже люди оборачиваются.

         - Да ладно тебе. - Федоров взял ее за руку. - Может, они завидуют.

         Перекособоченный автобус резво перебирал шинами по растрескавшемуся асфальту, распугивая стайки желтых безмолвных листьев. Город спешил вступить в новый день. Где-то в отдалении сипло гудел тепловоз, казалось, это тоскливо поет свою нудную песню госпожа осень. Противная мокрая осень.

         Если «театр начинается с вешалки»,  то техникум начинается с вестибюля. С утра это место напоминает оживленное движение рабочего муравейника. Каждый по отдельности совершает непроизвольные действия, но вместе с тем вся масса подчинена одному порядку.

Федоров плавно вошел в общий поток учащихся. Рукопожатия сменялись похлопываниями по плечу или просто кивком головы. В воздухе стоит неровный, прорезаемый возгласами и чьим-то смехом гул. Долгий и порою скучный учебный процесс всегда начинается с оживленного беспорядка.

         Федоров напился остро пахнущей железом воды из фонтанчика. От шума с новой силой нахлынула головная боль.

         - Здорово!

         Сзади кто-то рванул его за руку. От рывка боль в голове колыхнулась чугунным шариком. Резко развернувшись, Федоров увидел хитро улыбающуюся физиономию Игоря Лобанова. Весело блестящие глазки явно торопились сообщить какую-то новость.

         - Слышь, ты, Баранкин, будь человеком. Ты чё меня дергаешь? Не видишь - голова болит.

         - С похмелья, что ли?

         - И как ты только догадался?

         Лобанов понимающе кивнул:

         - Когда голова болит - это плохо. Так пошли, вылечу.

         Федоров наклонился к фонтанчику и омыл лицо. Затем встряхнул головой, сбрасывая ледяные брызги, и тут же застонал.

         - Так ты идешь?

         - Ты чё мне вмазать, что ли, предлагаешь?

         - Вдунуть. - Он выжидающе разглядывал Федорова. - Пошли, раскуримся.

         - Да?  - Федоров вытер лицо руками. - Ну, пошли.

         Они вышли во внутренний дворик техникума через черный ход. На улице стояли заядлые курильщики. Федоров молча кивнул кому-то, отвечая на приветствие. На свежем воздухе ему стало немного легче.

         Лобанов быстро шагал впереди. Они свернули за гаражи и расположились на разбросанных в беспорядке ящиках. Лобанов достал пакет с травой, бережно развернул его и высыпал шалву себе на ладонь, затем ловко, не вытаскивая пачки из кармана, достал одну папиросу и протянул ее Федорову.

         - Сделай косяк.

         - У цыганвы брал? - беря папиросу и начиная ее разминать, спросил Федоров.

         - Конечно. Сейчас у Паши классный драп.

         Федоров взял зубами кончик папиросной гильзы и вытянул ее больше чем наполовину, затем выдул табак. Он проделывал это уже десятки раз, поэтому движения были быстрыми и точными.

         Получив наполовину готовый «косяк», Лобанов плотно «забил» его травой и снова отдал Федорову.

         - На, взрывай.

         Федоров подкурил, делая глубокую затяжку. В горло шершавой бумагой вползал вонючий дым. Задерживая дыхание, Федоров отчетливо слышал в ушах далекий звон.

         - Давай я тебе паровоз пущу, - предложил Лобанов.

         Не дожидаясь ответа, он взял папиросу огоньком в рот и выпустил из нее тугую струю белого дыма. Федоров поймал ее губами и сделал длинную «хапку» полной грудью, до потемнения в глазах.

         Затем курили по очереди, передавая, друг другу чадящую папиросу. С каждой затяжкой что-то неуловимо менялось вокруг. Федоров отчетливо слышал все звуки, настолько отчетливо, что мог их потрогать руками. Психика превратилась в испуганную птицу, натягивая до боли дрожащие нервы.

         «Это, наверное, похоже на шизофрению, - молнией промчалась в голове равнодушная мысль, - или на паранойю. А что такое паранойя? Какая разница, все это - сдвиг по фазе. Интересно, можно ли обкуриться до состояния полета? - Мысли беспорядочно летали в пустой черепной коробке, сталкиваясь и разлетаясь хаотичным движением фраз. - Кто желает познать свой внутренний мир - пусть курнет конопли и засядет в сортир? Это рифма. Надо попробовать написать по обкурке стихи. Может быть, получится шедевр... »

         - Федор. - Лобанов помахал у него перед глазами рукой. - Ты живой?

         - Нет, я умер. - Федоров нервно хихикнул. - А ничего так себе драп. Крышу рвет основательно. Кстати, насчет того, чтобы голову подлечить, так она у меня еще больше болеть начала. У меня в голове идет стрельба крупной дробью по беспорядочным мишеням. Драпом голову не лечат, а калечат.

         - Ни фига себе. - Лобанов еле сдерживал подступавший к горлу смех. - Ты сам-то понял, что сказал?

         - А хрен его знает.

         Первым засмеялся Лобанов. Он хохотал широко раскрыв рот и выпучив глаза на красном лице. Затем согнулся пополам Федоров и, содрогаясь, зашелся скрипучим смехом, изредка смахивая катящиеся из глаз слезы. Все качалось вокруг, прыгая и дрожа перед глазами. Мир хохотал, как безумный, хохотал до боли в животе, до потемнения в глазах. Казалось, этот дикий хохот не закончится никогда, пока не остановится сердце.

         Когда они отдышались, наступила звенящая тишина. Лобанов сполз с ящика на землю, и устало закрыл лицо рукой.

         - Ништяк зацепило, - сказал он, вытирая слезы. - Да, Серый?

         - Ты с земли-то встань - брюки испачкаешь. - Федоров судорожно перевел дыхание. - На урок идти надо, звонок уже был.

         Лобанов опять засмеялся, начиная икать.

         - Хорош тебе ржать. Давай лучше на учебу настроимся. Прикинь, учиться тоже, наверно, по приколу будет. А представь, если к доске вызовут, во можно сдуру нагородить. Тебя никакой учитель не поймет: о чем ты лопочешь. Подумает, что ты умственного озверина нажрался.

         Лобанов перешел на слабое хихиканье.

         Федоров встал, ощущая, как навалилась на плечи стокилограммовая тяжесть. «Поспать бы сейчас», - тоскливо подумал он.

         - Пошли, пошли, - снова позвал он Лобанова. - А то прогул поставят. Я и так уже нагулял достаточно.

         - Ты чё, гонишь? - Лобанов тоже поднялся, отряхивая брюки. - Все равно физкультура - свободный урок - кто тебе там прогулы будет ставить?

         - Да это ты гонишь. Сегодня АПП первой парой идет, а там доработка курсового проекта.

         Лобанов снова засмеялся.

         Федоров молча смотрел на него, пережидая очередной приступ смеха, затем, растягивая слова, проговорил:

         - Знаешь, Лабан, я иногда думаю: дать бы тебе ящиком по голове - глядишь, может, ты и поумнел бы.

         - Дай лучше себе. - Лобанов героически боролся со смехом. - На уроки надо ходить, а не в кино. Ты вчера с последней пары смылся, а нам на ней классуха объявление сделала о перестановке. Сегодня с утра вместо АПП физкультура. Соображаешь, чувак?

         Федоров некоторое время молчал, потом со злостью пнул стоявший рядом ящик. Глухо загудела потревоженная стенка гаража.

         - Ох, ё! Так какого же я сюда с утра пёрся с больной головой? Я мог еще спокойно лишних два часа отлеживаться.

         - Ладно, не обламывайся. - Лобанов дружески похлопал его по плечу. - Зато раскурился. Разве плохо? Скажи, шалва классная.

         - Да иди ты.

         - А я-то тут при чем? Кстати. - Лобанов снова присел на ящик. - У меня к тебе разговор один имеется.

         - О любви?

         - И об этом тоже. Помнишь, мы на прошлой неделе с тобой двух баб провожали?

         - Не помню.

         - Курить меньше надо. Ну, с дискотеки мы шли и с двумя девками познакомились: одну Света звали, другую - Лиля.

         Федоров, отойдя к углу гаража, расстегнул брюки и стал мочиться на валявшуюся на земле бутылку грязно-зеленого цвета. По обкурке этот процесс может длиться невообразимо долгое время.

         - Ты чё, уснул, Ганс? - позвал его Лобанов.

         - Чё?

         - Ты помнишь тех баб? Одну Света...

         - Чё ты заладил: помнишь - не помнишь, - прервал его Федоров. - Прямо ромашка какая-то.

         - Так ты помнишь или не помнишь? Одну Света...

         - Да помню, помню, блин, помню! - заорал Федоров. - У твоей Светы сиськи размером с мою голову. Как же такие не запомнишь?

         - Тогда чё ты меня путаешь?

         - Кто путает?

         - Ты - меня путаешь.

         - Чё я путаю?

         Лобанов перевел дыхание и поднял обе руки вверх:

         - Стоп, стоп, тихо... Ништяк драп, да?

         Федоров молча кивнул.

         - Да-а, ништяк драп, драп ништяк. - Лобанов устало потер виски. - Так о чем я говорил?

         - Драп ништяк.

         - Да нет. - Лобанов нервно отмахнулся. - Не сбивай меня, а то забуду.

         - Что?

         - Ничего.

         - А. - Федоров подмигнул сам себе, затем нехотя пожал плечами. - Поспать бы где-нибудь.

         - Какой спать? Сейчас пойдем в спортзал, там Бязик должен был две пары перчаток принести, побоксируем. - Лобанов перешел на медленный ленивый разговор. Он уселся поудобнее, облокотившись о стенку гаража, и вся его поза говорила о том, что в данный момент ему доставляет огромное удовольствие сидеть на ящике и нехотя трепаться о чем-нибудь.

         Федоров снова пожал плечами. Как это ни смешно, но голова действительно перестала болеть. Только веки, как всегда после конопли, налились свинцовой тяжестью.

         - С ума сошел? Если мне сейчас кто по балде стукнет - у меня глаза повыскакивают.

         - Назад вставишь.

         - Зачем они мне на заду?

         Лобанов встал и сделал несколько круговых движений головой, разминая шею, затем поднял с земли пакет с тетрадками и пошел к техникуму, приглашая знаком Федорова двигаться за ним. На сером асфальте весело барахтались в пыли растрепанные воробьи. Они были похожи на маленьких удалых разбойников. Налетая, ветер порывисто ерошил их перышки.

         Спортзал был наполнен гулким стуком баскетбольного мяча и азартными криками играющих. Пахло мелом и деревянным полом. Лобанов с Федоровым пошли через весь зал, прямо посередине. На Федорова с разгона налетел Вербин в пропахшей потом полосатой майке.

         - Тише ты, мерин, - недовольно буркнул Федоров. - Нашел место, где бегать.

         Вербин долго смотрел ему вслед недоуменным взглядом.

         В малом спортивном зале было намного тише. Несколько человек внимательно наблюдали за боксирующей парой. Лобанов сходу начал давать советы, кому как бить и куда уклоняться. Пацаны недовольно зароптали.

         Федоров подошел к сложенным около турника матам и рухнул на них, как подкошенный. Ни стук перчаток, ни крики наблюдателей - ничто не мешало ему с головой окунуться в сладкую дрему. Похмельная боль утихла, тело отяжелело и стало мерно покачиваться. В голове у Федорова возникла пыльная дорога под палящим солнцем, где-то там вдалеке дорога стремительно соединялась с небом. Он лежал на сене, чувствуя мерное движение повозки. Впереди маячил понурый лошадиный круп. Стук колес навевал одиночество, приятное и умиротворенное. Со всех сторон, куда только дотягивался взгляд, расстилалась степь, и свободный ветер, играя, пригибал степную траву. Ветер легкими движениями ворошил Федорову волосы и поглаживал тело ласковыми материнскими руками, принося покой и великое презрение к мирской суете. А высоко, в чистом голубом небе величественно проплывали белоснежные облака, похожие на призрачные воздушные замки, плывущие в очарованном волшебном мире...

         Внезапно небо раскололось надвое, замки пожелтели, сжались и исчезли, а на их месте появился серый ободранный потолок, снова стал слышен глухой стук перчаток.

         - Я вспомнил, - радостно тряс его за плечо Лобанов. - Я же тебе про баб хотел рассказать, а ты мне башку заморочил. Ты помнишь ту Свету и Лилю?

         Федоров пошарил вокруг глазами, пытаясь найти что-нибудь потяжелее. Как назло, рядом ничего не было.

         - Лабан, ты себя в детстве подонком не называл? - Федоров сел, поскрипывая суставами. Глаза тосковали по утраченному сну. - Прикинь, стоишь ты маленький в углу и сквозь слезы лопочешь: «Господи, какой же я подонок».

         Лобанов задумчиво почесал затылок:

         - Ты меня опять путаешь. Помолчи немного, дай я расскажу, а потом базарь. Я вчера к этим бабам в общагу заходил. Они нас в гости приглашают с бухалом.

         - А как ты узнал, где они живут?

         - Они же сами нам все рассказали. Ты чё, не помнишь?

         - Я и лиц-то их не помню.

         - А свое?

         - Что?

         - Свою морду ты помнишь?

         Федоров пожал плечами.

         - Короче. - Лобанов присел рядом на корточки. - Не выделывайся. Пошли, расслабимся. Возьмем выпивки, посидим с ними, поприкалываемся, можно драпом затариться, а там, может, раскрутим их еще на что-нибудь. Только третьего надо еще кого взять. Там с ними подружка живет. Надо, чтобы и она при деле была.

         - У меня денег на выпивку нет.

         - Ну, крутанись на бутылочку.

         - Где я тебе крутанусь?

         - Займи в общаге у кого-нибудь.

         - Да я там уже по десять раз у всех занимал. - Федоров обреченно махнул рукой. - Ладно, бутылку я найду. А вообще-то алкоголь - это яд.

         - Пошел ты. Шпунтик! - Лобанов заорал, подзывая Фомина. - Шпунтик! Иди сюда! Дело есть!

         Фомин подошел неспешной раскачивающейся походкой. На голове задорно торчал в разные стороны непокорный ежик волос. Фомин был артист, всеми признанный бессменный шут. От его выходок учителя хватались за сердце и пили валидол.

         - Чё надо?

         Лобанов встал и положил руку ему на плечо.

         - Слышь, тут такое дело. Мы с Серегой завтра к девчонкам в гости идем, давай и ты с нами.

         Фомин недоверчиво хмыкнул:

         - Чё, деньги нужны?                                             

         - При чем здесь деньги? Нас двое, а их трое. Сечешь? Одна лишняя, она нам весь кайф обломает. А так, три на три, всем весело и хорошо, все при деле.

         - И что для этого надо?

         - Бери бутылку, - сказал Федоров.

         Фомин неторопливо достал начатую пачку «Аэрофлота».

         - Пошли, покурим.

         - Так ты согласен или нет, - наседал на него Лобанов. - А то мы кого-нибудь другого позовем.

         Фомин улыбнулся, сладко потягиваясь. Мелодично хрустнули суставы.

         - Согласен. Уговорили.

                                                           ----2----

         Художница-осень позолотила деревья, разбросала по дорогам пригоршни медных монет, вымазала серой краской голубое небо. Время депрессивных стихов и неразделенной любви. И тоска открывает пинком дверь в людские души, и желтизна листьев въедается в кровь и расползается по всему телу. Осень. Осень вытаскивает из наших глаз шизофренические души и толкает их на суицидные поступки. Говорят, осень - пора поэтов и обостряющихся болезней, пора спокойного созерцания и сумасшедших порывов холодного ветра. Пора жить и пора умирать. Все дело в том, кто как на это смотрит.

         Федоров не любил осень. Она заставляла его слишком много думать, а это не всегда приятное занятие, особенно когда голова забита скукой и равнодушием. Почему-то не зимой, а именно осенью ему всегда не хватало тепла, и трудно было сказать: солнечного тепла или человеческого.

         Сегодня холод сковывал душу и тело. Федоров чувствовал приближающиеся неприятности.

         В общежитии на вахте сидела тетя Глаша. На маленьком подвижном лице была написана озабоченность.

         - Федоров. - Голос был слабый и плаксивый. - Тебя воспитатель к себе звала.

         - Зачем?

         - По-моему, она очень злая на вас с Бутусовым. Что вы там опять натворили?

         - Да все нормально, тетя Глаша. А Витя уже был у нее?

         - Кажись, с утра заходил.

         - Ага, ну ладно, спасибо за информацию.

         - Ну, ты зайди к воспитательнице-то.

         - Хорошо, тетя Глаша.

         Подойдя к двери с табличкой  «Воспитатель», Федоров набрал в грудь побольше воздуха и негромко постучал.

         - Да, входите, - донеслось из комнаты.

         Он открыл дверь.

         - Можно?

         - Входи, входи. Я тебя уже жду. - Тамара Григорьевна сидела с каменным выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. - Ну, что будем делать? - начала она тихим голосом.

         - А что, собственно, случилось?

         - Федоров, не прикидывайся. Я сегодня зашла к вам в комнату. Это же не человеческое жилье, это свинарник. Везде грязь, пустые бутылки из-под водки. Бутусов, когда встал, от него пахнуло таким перегаром, что мне самой дурно стало. И еще, почему к вам в окна лазают посторонние люди?

         - Какие люди? Я вас не понимаю, Тамара Григорьевна.

         - Федоров, ради бога, не надо из меня делать дурочку. У вас истоптан весь подоконник и на покрывалах следы кирпича. Ты думаешь, я не знаю, что вы по покрывалам затаскиваете к себе всяких проходимцев, а потом они устраивают в общежитии пьяный дебош, и ко мне прибегают девочки и жалуются, что им не дают спать, стучат среди ночи в двери, кричат, матерятся, и во всем этом постоянно фигурируешь ты и Бутусов. Почему я ничего не слышу про Костенко, про Трубкина, Маура? Ребята живут тихо, спокойно, в комнате чистота, порядок, а с тобой я треплю нервы с первого курса, уже четвертый год.

         «Надолго завелась», - подумал Федоров.

         - Сколько уже можно говорить, объяснять: ребята, не курите, ребята, не кричите, ребята, приведите комнату в порядок. А ребятам все как о стену горох. У ребят уже не осталось ни стыда, ни совести. Кстати, почему Самойлов ходит с синяками?

         - Откуда я знаю? Спросите у него.

         - Федоров, я просто поражаюсь, у тебя же плохое здоровье, тебе же пить, курить, а тем более, драться - это самому себя загонять в могилу. Мы же понимаем, какое у тебя положение. Я знаю, какие у тебя отношения с родителями. Поэтому тебя постоянно жалеют, но нельзя же этим спекулировать.

         Ему ужасно надоело все это выслушивать.

         - Да засуньте вы свою жалость куда подальше.

         От такой наглости воспитательница онемела. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда.

         - Ну, вот что, Сергей, - Тамара Григорьевна первая нарушила паузу. - Чаша терпения переполнилась. Сегодня же я все сообщаю директору и буду просить, даже не просить, а настаивать, чтобы вас с Бутусовым выселили из общежития. Я долго надеялась, что вы переменитесь в лучшую сторону, но больше это так продолжаться не может. У нас здесь молодые пятнадцатилетние девочки, и я считаю, что вам здесь находиться нельзя ни в коем случае.

         - Все? - коротко спросил Федоров.

         - Все. Иди и завтра готовься к встрече с директором.

         Федоров встал и неторопливо вышел из комнаты.

         «Как бы мне научиться летать... »

         На стене непрерывной линией были развешены плакаты по пожарной безопасности. Плоские люди боролись с бумажным огнем.

         «Я бы взлетел высоко-высоко над землей.. »

         До второго этажа Федоров насчитал восемнадцать ступеней. На душе было состояние крайней паскудности.

         « И накопив побольше слюны во рту.. »

         Он машинально остановился возле комнаты, в которой жила Платова и несколько минут стоял, неподвижно созерцая нарисованный на двери номер.

         «Плюнул бы и от наслаждения крылья сложил».

         Федоров толкнул дверь.

         - Стучаться надо! - в один голос крикнули Платова с Шуркиной. Они сидели рядышком на кровати, читая письмо.

         - Я же не дятел. - Федоров с разгона втиснулся между ними. - Что там пишут?

         - Тебя не касается. - Платова попыталась встать, но Федоров крепко обнял ее за талию. - Ну, начинается. Чего ты хочешь?

         - Любви, чего ж еще.

         - Федоров, ты уже надоел со своими приколами, - затараторила Шуркина. - Когда ты поумнеешь? Ты видишь, мы заняты? Что, обязательно надо цепляться?

         Они знали друг друга уже больше года. Федорову нравились эти девчонки. А Платову где-то в самом дальнем уголке своей души, он, может быть, даже любил. Ему нравились ее светлые волосы, манера разговаривать, ему нравились ее веселые глаза. Но все это было настолько глубоко, что даже он сам не мог разобраться в своих чувствах. А на поверхности оставались только грубость и глупые шутки. Светлане он тоже, наверное, был небезразличен, но она не знала, как ей реагировать на его поведение. Никто не пытался сделать первый шаг к пониманию. Так все у них и оставалось на уровне грубой шутки.

         Однажды Федоров оставил ее в своей комнате на всю ночь. В какой-то момент ему показалось, что он наконец-то откроет свою душу. Он касался лицом ее волос и начинал понимать, что она ему нужна. Но что-то мешало. Это трудно объяснить. Это как прыжок в воду с большой высоты. Ты смотришь вниз и чувствуешь, что тебе это нужно, но что-то невидимое держит тебя, не давая пересечь ту черту, после которой уже нет возврата назад. Платова была рядом, он касался руками ее обнаженного тела, целовал ее губы и грудь, но они все равно не становились ближе друг другу. Некоторые преграды так и остаются непреодолимыми. Их любовь умерла, так и не родившись. Грустный, грустный парадокс.

         - Между прочим, меня из общежития выгоняют. - Федоров перестал улыбаться. - А вы на меня кричите. Кто вас теперь щупать будет?

         - Щупать нас и без тебя найдется кому, а гнать вас давно уже пора. Меньше пьянствовать надо было. - Шуркина пересела на другую кровать.

         - Да ладно тебе, - отмахнулся Федоров. - Светка, - обратился он к Платовой, - ты тоже считаешь, что меня надо отсюда гнать?

         - Тебя что, правда, выгоняют?

         Федоров сложил губы трубочкой, имитируя поцелуй, затем убрал руку с ее пояса. В комнате наверху уронили на пол что-то тяжелое. Федоров поднял глаза. Маленьким солнцем сияла под потолком электрическая лампочка, казалось, вместе со светом можно увидеть и ее тепло.

         - Шучу. Девки, займите червонец.

         - Ты когда мне двадцать пять рублей отдашь? - встрепенулась Шуркина.

         - И мне десятку, - вспомнила Платова.

         - Какие вы скучные. Да отдам, отдам. Займите.

         - Сергей, у нас только на хлеб осталось. - Платова пожала плечами. - Вот домой съездим, тогда займем.

         - Тогда поздно будет. Ладно, нет - так нет. Погнал я, девочки.

         Для такого времени в коридоре было необычно тихо. Откуда-то доносился запах жареной картошки. Федоров, подойдя к своей комнате, несильно надавил на дверь, но она была заперта. Он постоял некоторое время, прислушиваясь. Изнутри доносилась музыка и громкие голоса. Федоров несколько раз стукнул в дверь кулаком. Музыка стихла. Через некоторое время послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и дверь распахнулась. Бутусов посторонился, пропуская Федорова внутрь. Комната выглядела намного лучше, чем с утра. Видно было, что Бутусов занимался уборкой. У окна, за столом сидел Вася Касаткин. Внимательно поблескивали пьяные глазки. Касаткин выглядел старше своих восемнадцати лет: широкие покатые плечи и сильная шея делали его похожим на борца.

         Федоров прошел к столу, швырнув по пути пакет на кровать, и присел на стул.

         - Здорово, Васька.

         - Привет. - Касаткин достал сигарету и, прикурив ее, с удовольствием затянулся полными легкими. - А мы тут плюшками балуемся. Я вот Медного решил подогреть, а то он с утра был похож на вождя бледнолицых. Я от его вида чуть не прослезился.

         Федоров, наклонившись, понюхал мутную жидкость в стоявшей на столе трехлитровой банке. Ноздри заполнил сладковатый запах брожения.

         - Брагу ты принес?

         - Я. Я ее еще давно ставил и вот - решил попробовать.

         Бутусов поставил на стол еще один стакан.

         - Давай, Серега, вмажем. А потом я тебе новость сообщу.

         - Ты про то, что нас скоро из общаги попрут?

         - Да.

         - Так я уже знаю.

         - Откуда? - Бутусов налил всем бражки.

         - Я только что от воспетки.

         - А-а. А я-то думаю, чё тебя так долго нет? А она тебе, значит, мозги вправляла. - Бутусов мастерски, двумя глотками, выпил стакан браги и продолжил: - Эта кобыла сюда с утра припёрлась, и сразу орать начала. Прикинь, и так голова раскалывается, а тут еще эта сучка визжит. Короче, я ее послал подальше, и она пообещала, что мы здесь больше жить не будем.

         - Аналогично. Вася, разливай.

         Выпили еще по одной. Федоров почувствовал, как по телу расползается приятная теплота. Понемногу улетучивалось плохое настроение, и на смену ему приходила пьяная безмятежность.

         - Где жить будете? - спросил Касаткин.

         - Какая разница. - Федоров смотрел на него осоловевшими глазами.

         Касаткина он уважал. Уважал с самого прихода его в общежитие. Касаткин был детдомовским пацаном и поэтому знал все стороны жизни «общаком». Тот, кто выходит из детдома, отличается от домашних ребят, он рано взрослеет и рано постигает законы стаи, в которой выживает более сильный и хитрый. Касаткин много вращался среди блатной городской шпаны, пробуя эту жизнь на вкус. Он тоже воровал и баловался наркотиками, но, в то же время, всегда стремился к нормальной человеческой жизни.

         Сразу после детдома Касаткин поступил в училище на специальность газоэлектросварщика, но не смог продержаться там даже года. Его отчислили за прогулы и хулиганское поведение. После этого Васька немного побездельничал, а затем снова поступил учиться, теперь уже в Химико-индустриальный техникум. В этом техникуме училась его искренняя детдомовская любовь. Это немного похоже на сказку, но они любили друг друга с пятого класса.

         Касаткин прописался в то же общежитие, где жила и Лилия, и их любовь продолжала гореть ясным ровным пламенем. Он быстро нашел общий язык с Федоровым и Бутусовым, и вскоре они стали хорошими приятелями. В то время там еще жил и Агапин, по прозвищу Соленый. Агапин тоже был из числа трудновоспитуемых, и вскоре его выгнали из техникума за крупную квартирную кражу. Он отделался тогда легким испугом и условным сроком. Агапина выселили из общежития, но он не забывал своих старых друзей и частенько ночевал в комнате, где жили Бутусов с Федоровым. Агапин всегда появлялся с выпивкой или коноплей. Он менялся на глазах, постепенно постигая премудрости воровской жизни.

         Когда  Касаткин заканчивал в техникуме первый курс, они с Лилией решили пожениться. Главную роль в этом решении сыграло то, что Лилия была беременна. Вот так и возникла на пустом месте семья, не имея ни денег, ни жилья, ни нормальных родителей. Администрация выделила им отдельную комнату в том же общежитии и благословила на создание еще одной прочной ячейки нашего общества.

         - Я, как Ванька, бродяжничать пойду, - нарушил паузу Федоров.

         - Ага, давай, - с легкой иронией проговорил Касаткин. - В санатории, как Ванька, будешь отдыхать, по пятнадцать суток на гособеспечении.

         Все дружно рассмеялись.

         Ванька Волохин был старый детдомовский друг Касаткина. Волохин принципиально не признавал учебу или работу в любой форме. Он был Гаврош - дитя улицы. Его здоровье вполне ему позволяло заниматься «гоп-стопом» и вести бродяжнический образ жизни. Ваня с первого взгляда был простым, в доску своим парнем, и выдавали его только хитрые и злые глаза. Федоров чувствовал в нём зверя и поэтому всегда относился к Волохину настороженно.

         В настоящее время Ваня отбывал пятнадцать суток за бродяжничество. Задержали его чисто случайно, на вокзале, как подозрительно шатающуюся личность, а так как при выяснении оказалось, что он нигде не учится и не работает, то его решили как бродягу и тунеядца изолировать на некоторое время от общества.

         Касаткину об этом рассказали знакомые пацаны, и он уже навещал Волохина, когда тот старательно подметал двор РОВД Ленинского района.

         - Нет уж, - криво улыбнулся Федоров. - Меня в такой санаторий не тянет.

         - Никого не тянет, - сказал Касаткин, - а что делать?

         Бутусов снова наполнил стаканы. Содержимое в банке уменьшилось уже больше, чем наполовину. Федоров задумчиво разминал в руках сигарету.

         - Ничего, Лис, не горюй. - Бутусов назвал его по кличке. - Завтра директора в техникуме не будет, потом выходной, значит, до понедельника еще смело можно жить в общаге.

         - Спасибо, утешил.

         Некоторое время сидели молча, каждый, думая о чем-то своем.

         Первым заговорил Федоров:

         - Вася, займи червонец, - обратился он к Касаткину.

         - Надолго?

         - Да на следующей неделе отдам.

         - Хорошо, потом напомнишь.

         - Нет, ты лучше сейчас займи, пока нас не развезло...

         - А зачем тебе червонец? - спросил Бутусов.

         - Надо.

         - А, ну да, - Бутусов многозначительно хмыкнул и снова потянулся за банкой.

         Выпили еще по одной. Федоров закурил, и устало откинулся на спинку стула. Брага постепенно вливалась в кровь, опьяняя и затормаживая мозг. «Опять нажрусь», - мелькнула запоздалая мысль.

         - Васька, неси червонец, - проговорил он, выпуская облако дыма.

         - Ох, и зануда ты, Лис. Завтра с утра зайдешь и возьмешь. Мне просто неохота сейчас Лильке на глаза показываться. Она скажет: «с этими ханыгами пьянствуешь».

         - Это мы-то ханыги! - возмутился Бутусов.

         - Медный, ты скажи, какой вы день подряд уже пьете? - спросил Касаткин.

         - Все, завтра бросаем. Скажи, Серега.

         Федоров отрицательно мотнул головой. Комната угрожающе качнулась вправо.

         - Не-е, я завтра не могу. Мы завтра с бабами бухаем.

         - Так вот тебе зачем червонец нужен, - осклабился Бутусов. - Так бы сразу и сказал. Ну, тогда давайте еще вмажем.

После  очередного  стакана  Фёдоров помнил происходящее смутно.  Опорожнив  банку,  они  куда-то  пошли   слушать  музыку, потеряв  по  дороге  Касаткина.  Фёдоров  вспоминал   после   лишь  мелькание дверей  и  пьяные  крики.  В  памяти расплывчато всплывали недовольные лица девчонок.  Несколько  раз  в  поле  зрения  появлялась   вахтёрша.   Всё  вокруг вращалось   дикой    каруселью.    Последнее,    что    помнил    Фёдоров  –  это постоянные падения в темноту и высокие чёрные деревья над головой.

         Проснулся Федоров с мерзопакостным ощущением во рту. Язык напоминал ржавый напильник. Горло страшно пересохло и ужасно хотелось пить, но не было сил подняться.

         Он медленно приоткрыл глаза. В комнате витал светло-сереющий утренний полумрак. Федоров лежал на своей кровати полностью одетый, ноги покоились на подушке.

         На кровати напротив мирно посапывал спящий Бутусов. У него хватило сил раздеться наполовину. На полу валялась опрокинутая банка из-под бражки.

         Федоров попробовал позвать Бутусова, но пересохшая глотка издала лишь шипяще-хрипящий нечленораздельный звук. Федоров полежал еще некоторое время, собираясь с силами, затем резко сел на кровати. Левое колено тупо отозвалось болью. «Ну, начинается, - подумал Федоров. - Опять где-то по пьяни ногу повредил». Он медленно встал и, прихрамывая, прошелся по комнате. Колено хоть и побаливало, но ходить еще вполне позволяло. Федоров поднял с пола пустую банку и вышел из комнаты.

         В коридоре было царство покоя и сна.

         «Сколько же сейчас, интересно, времени?»

         Склонив голову над умывальником, Федоров жадно глотал тугую струю ледяной воды. В мозгу, сталкиваясь, звенели кусочки утреннего льда. Федоров, закрыв глаза, долго прислушивался к холодному шепоту в голове.

         В комнате по-прежнему безмятежно сопел Бутусов. Федоров поставил на стол банку с водой и очистившимся голосом крикнул:

         - Медный, вставай! В школу пора!

         Бутусов с трудом приоткрыл заспанные глаза и вопросительно посмотрел на Федорова.

         - Ты чё орешь? - прохрипел он. - Ошалел, что ли? Дай воды.

         Бутусов осушил почти полбанки и снова в изнеможении откинулся на подушку.

         Федоров подошёл к окну, задумчиво глядя на шеренгу металлических гаражей.

         - Слышь, меня никто вчера не пинал? - негромко спросил он у Бутусова. - У меня такое ощущение, будто по мне рота солдат пробежалась.

         - Если бы я тебя, дурака, с горсада не увел, тогда тебя точно запинали бы.

         - А чё, мы еще и в горсаду были?

         - Еще и как были. Ты там джазу давал по всему пятаку. Ты чё так выехал вчера? В общаге, вроде, нормально держался, а как на дискотеку пришли, ты уже никакой был.

         - А чё мы туда поперлись?

         Бутусов нехотя пожал плечами.

         - Дело в том, что я и сам плохо помню. Местами помню, а местами - ни хрена не помню. Но как ты там на баб матом орал я точно помню. Скажи спасибо, что я тебя оттуда увел. Тебя там уже убивать собрались.

         - Да ну. - Федоров изобразил удивление. - Спасибо. А я вообще ничего не помню. Пока по общаге лазили - помню, а потом - все, как отрезало, дырка в голове.

         - Плохо, Серега, когда дырка в голове.

         - Да я еще курнул вчера в технаре, поэтому меня так и вымкнуло.

         - Кстати, Соленый сегодня вечером должен подойти, вспомнил Бутусов, - драп обещал принести.

         - Меня сегодня не будет.

         - А, я и забыл. Ты сегодня опять пьянствуешь.

         - Ну да. Сколько время?

         - Не знаю. - Бутусов снова закрыл глаза. - Часы второй день стоят.

         - Пойду, время спрошу.

         Федоров, прихрамывая, вышел из комнаты.

         Я не хочу пить. Мне не нравится пить. Я не люблю пить. Я сегодня не буду много пить... »

         Он ударил кулаком в зеленую дверь.

         « Пить - здоровью вредить. Что у пьяного на уме - то у трезвого на языке...»

         Федоров еще раз ударил кулаком, затем пнул ногой. За дверью послышался испуганный шорох.

         - Кто там? - тихо спросил сонный голос.

         - Откройте, милиция, - гаркнул Федоров.

         После долгого позвякивания ключа в раскрывшийся проем высунулась голова Саши Костенко. Смешно торчали в разные стороны всклокоченные волосы.

         - Серый, ты что, совсем с ума сошел? Тебе чего не спится?

         - Много будешь спать, всю жизнь проспишь, - отстраняя Костенко и протискиваясь в комнату, сказал Федоров. - Мефодий, сколько время?

         - Так пяти еще нет. Тише, пацанов разбудишь.

         - А вон Камса уже не спит, - весело проговорил Федоров, подмигивая Трубкину. - Ладно, спите спокойно, пойду я. Разбудишь меня, когда в технарь пойдешь.

         - Хорошо, - кивнул Костенко, закрывая дверь.

         Трубкин вздохнул, натягивая повыше одеяло.

         Федоров прошел к себе и с наслаждением упал на кровать. Его плот, медленно покачиваясь, поплыл в страну сновидений. «Свитый из песен и слов...» Последним чувством было желание пить.

----3----

         В насквозь прокуренной комнате густым облаком висел фиолетовый дым. Причудливо изгибались в сумрачном свете белые никотиновые змеи.

         Федорову стало трудно дышать. Он встал и быстро вышел из комнаты, прочь от этой ужасной духоты. Быстрее прочь отсюда!

         В коридоре слишком мало света, все в каком-то сером грязном тумане. С двух сторон мелькают побитые обшарпанные двери. Все быстрее и быстрее сумасшедший бег. Ноги внезапно начали скользить. Федоров, не удержавшись, с размаху упал на пол, прямо в лужу чего-то мерзкого и скользкого. Пытаясь встать, он с трудом перевернулся на другой бок. Снова поскользнулась левая, больная нога. Федоров упал, больно стукнувшись головой, перевернулся на спину, собираясь с новыми силами, и попытался сесть. Наконец-то ему это удалось.  Сердце гулко колотилось в груди, на носу повисла блестящая капелька пота. Федоров встал на четвереньки и прислонился к шершавой стене. Левое колено опухало на глазах. Цепляясь за стену, он неуверенно  попробовал встать. Пронзительно пискнула острая боль. Федоров опустил глаза на больной сустав, и волосы, как живые, зашевелились от жуткого вида вздувшегося шара под натянувшейся штаниной. На лице мелким бисером выступил холодный пот. Федоров противно заскулил от нахлынувшего ужаса. « Что у тебя с ногой?» - Рядом стояла Платова. На ней была надета только серая ночная рубашка. Федоров вытер ладонью пот с лица. Здоровая нога дрожала от напряжения. « Что у тебя с ногой?» - Платова повторила вопрос. Он попытался что-то ответить, но вместо слов вышел лишь какой-то булькающий звук. Вторая попытка также не принесла успеха. Платова сильно обняла его за шею. Федоров испуганно попытался вжаться в стену. Платова тянула его на себя со всё возрастающей силой. Потеряв равновесие, Федоров упал вниз, мягко спружинил толстый матрас. Федоров увидел, что брюк на нем уже нет, жалко смотрелись больные, деформированные колени. Платова налегла всем телом: большая, мягкая грудь плотно легла на лицо, стало трудно дышать. Он попробовал освободиться, но руки, словно чужие, отказывались повиноваться. Вместо груди появилось незнакомое мягкое лицо. Влажные толстые губы присосались к его рту, полные похотливого желания. Федоров обнимал голое потное тело. Руки жадно шарили по толстым женским ляжкам. Он чувствовал приближение дикого оргазма. Рты сомкнулись в страстном поцелуе. Все сильнее и сильнее напряжение челюстей. Зубы хрустнули, как маленькие кусочки рафинированного сахара. Поцелуй капканом сковал челюсти. Во рту образовалась каша из крошева сломанных зубов. Федоров вырвался из толстых потных рук и, выплевывая вместе с кровью раскрошившиеся остатки зубов, попытался спрыгнуть с кровати. Острая боль проткнула измученное колено, он, расплакавшись, упал на пол. Сверху прыгнула незнакомая толстая баба. «Ты чё, ты чё, ты чё!..» - визгливо закричала она, засовывая свою руку ему в рот. Вонючие пальцы выскребали последние остатки окровавленных зубов. Федоров бился в истерике, беззвучно открывая рот. Вместо крика почему-то выходило лишь слабое сипение... Потом он заорал.

         Федоров, дернувшись, резко открыл глаза. Над ним стоял удивленный Костенко.

         - Эй, просыпайся. Ты что кричишь, как резаный?

         - Кто кричит? - он был весь в поту. По телу пробегала противная мелкая дрожь.

         - Ты сейчас кричал, когда я тебя будил.

         - Ты смотри, осторожней, - подал голос проснувшийся Бутусов. - Он спросонья и навернуть чем-нибудь может.

         - Ну, я пошел в техникум, - сказал, переминаясь с ноги на ногу, Костенко.

         - Давай, дергай. - Федоров, наконец, унял дрожь и сел на кровати, вытирая со лба липкий пот.

         - Э, - позвал Бутусов, - расскажи, с кем ты во сне воевал.

         - Да пошел ты!

         - Понял. - Бутусов перевернулся на другой бок и опять приготовился засыпать.

         - Пойду ко второй паре.

         - Вместе пойдем. Все равно я на первую пару уже опоздал.

         - Толкнешь меня тогда. А я сейчас еще посплю.

         - Смотри, опухнешь от сна, - буркнул Федоров. Встав с кровати, он критически осмотрел брюки и брезгливо поморщился. - Где можно было так вываляться?

         Весь последующий час, борясь с похмельной слабостью, он медленно, но уверенно приводил свою одежду в порядок. Умывшись и причесавшись, надев костюмчик, он отогнал от себя остатки вчерашнего пьянства.

         - Медный, вставай! - крикнул он Бутусову. - Одеваться пора.

         - Ты задолбал уже. Ты чё сегодня все утро орешь?

         - Вставай, а то на вторую пару опоздаем. Я пока к Ваське зайду.

         Касаткин все еще спал. На стук Федорова дверь открыла Лилия. Ее сердитый взгляд никак не обещал приятного общения.

         - Чего тебе?

         - Здравствуй, Лиля, - Федоров постарался сделать наибезобиднейшее выражение лица.

         - Здоровей видали. Чего тебе надо?

         - Ваську позови.

         - Дрыхнет Васька. Вчера еле тепленький приполз после вашей попойки.

         - Какой попойки? - Федоров изобразил удивление. - Слышь, ну разбуди его. Он мне позарез нужен.

         - Зачем? Опять пьянствовать? Ему сегодня на работу идти устраиваться.

         - Лиля, какое там пьянствовать? Я в техникум собрался, мне ему пару слов сказать надо.

         Она, отвернувшись, молча закрыла дверь. Минуты через две вышел Касаткин. Федоров уставился на зеленые трусы, украшенные крупными желтыми цветками.

         - Ого, ты, где такие клёвые парашюты отхватил?

         - М-м-м... - Касаткин полубессмысленно посмотрел на Федорова. Вместо глаз на лице располагались две опухшие щелочки.

         - Вася, ты мне вчера червонец обещал занять.

         - Му-гу.

         - Ну, так давай.

         Касаткин предпринял еще одну попытку что-то сказать, но затем махнул рукой и зашел в комнату. Федоров плюнул сквозь зубы на пол и растер мокрое место ногой. Вскоре снова нарисовался Касаткин и потянул Федорова за рукав по направлению к туалетной комнате. Васька долго с шумом хлебал воду из-под крана, затем, утолив жажду, хрипло проговорил:

         - Дай закурить.

         Федоров протянул ему сигарету.

         - Червонец принес?

         - На. - Касаткин отдал червонец и, присев на корточки, тяжело вздохнул. Глаза понемногу принимали обычную форму. - А куда вы с Медным пропали вчера?

         - Это ты куда пропал?

         - Я? Я в общаге был. Я еще с бабами бутылку вина распил.

         - С какими бабами?

         - С Ленкой Ященко и с Ларисой. А как к себе в комнату пришел - не помню.

         - Лилька говорит, на четвереньках приполз, - ухмыльнулся Федоров.

         Касаткин помолчал, пуская кольца из дыма, затем задумчиво проговорил:

         - Все, больше не пью.

         - Слышь, Вася, а чё Лилька говорит, что ты на работу собрался устраиваться? Ты чё, технарь совсем бросил?

         - Совсем. Все равно я его не закончу. Пойду бабки зарабатывать.

         - Ну-ну. Ладно, пошел я, а то опоздаю.

         - Давай.

         В коридоре Федоров встретил Малинину Алису. Алиса училась на первом курсе. Федоров шутливо называл ее Мальвиной. В ее глазах можно было просто утонуть. «В твоих глазах течет река. И я по ней вплываю в детство. В твоих глазах плывут облака. И я пытаюсь в твоих глазах увидеть свое отражение, но оно ускользает, и я постепенно теряю тебя...» На какую-то секунду Федорову стало слишком тоскливо.

         - Привет, Алиса.

         - Привет. Ты чего хромаешь?

         - Бандитская пуля. А ты чё не в технаре?

         - Сейчас пойду. У нас первой пары не было.

         - А, ну давай, удачи тебе. - Федоров пошел дальше, затем снова остановился. - Алиса, - негромко позвал он девочку с золотыми волосами.

         - Что?

         - Ты меня любишь?

         - Что? - Алиса смотрела на него с интересом ребенка.

         - Шучу. Меня из общаги выгоняют.

         - Ты что. Правда?

         - На все сто.

         - Вот это да. Что же ты теперь будешь делать?

         - Буду приходить к тебе в гости. Можно?

         - Конечно, можно. Обязательно приходи.

         Федоров развел руками и пошел к себе в комнату.

-----4-----

         «Написала Зойка мне письмо, а в письме два слова: не скучай...» Федоров бодро притоптывал ногами, пытаясь согреться. «Написала Зойка мне письмо...» Холодный осенний ветер пробирал до самых костей, вызывая противную дрожь. «А в письме два слова: не скучай...» Федоров крутанулся на месте, пытаясь отогнать прилипчивую мелодию. Ветер с новой силой рванулся под куртку. «Раз, два, три... А в письме два слова: не скучай...»

         Сзади послышался короткий свист. Федоров резко обернулся. К остановке быстро приближались Лобанов с Фоминым.

         - Где вас, блин, носит? - со злостью проговорил Федоров. - Я тут уже почти час тасуюсь. Где можно было столько времени лазить?

         - Как это где? - Лобанов поднял руку с пакетом. - Сам бы водку покупал, раз такой умный. Сейчас купить бутылку не легче, чем взять штурмом Зимний дворец. Скажи, Шпунт. Чё он от нас хочет?

         - В натуре. Чё ты хочешь? - Слова Фомин выговаривал медленно, как бы с ленивой натяжкой. - Знаешь, как мы старались?

         Федоров внимательно посмотрел ему в лицо.

         - Обкурились уже, Гаврики. Чё, подождать невтерпеж было?

         - Ты гонишь, Серега. Надо же было попробовать. Может, нам туфту подсунули.

         - Ну и как?

         - Как видишь. - Фомин широко развел руки. - Напрасно думает пилот, что не попрёт его трава.

         - Ну ладно, пошли, пошли, - стал подгонять Лобанов. - Девки уже заждались, наверное.

         Небольшая комната была наполнена мягким женским уютом. На всех тумбочках лежали одинаковые узорчатые накидочки, исполненные в стиле белоснежной чистоты. Федоров, мягко двигаясь под спокойную музыку, нежно обнимал Ирочку за талию. Ира, полуприкрыв глаза, все время рассказывала что-то смешное о своих подружках. Уже было достаточно выпито и съедено, и обстановка располагала к более интимному общению. Лобанов, рассказывая очередной идиотский анекдот, начинал забивать второй косяк.

         - Не понимаю, что вам дает эта трава, - шепнула Ира Федорову на ухо. - Неужели у вас уже тяга, как у наркоманов.

         Закончился медленный танец. Федоров лукаво улыбнулся.

         - А ты попробуй и сразу поймешь.

         Ира недовольно фыркнула:

         - Не хочу, мне и так весело.

         - Ну что, девочки, давайте еще выпьем. - Фомин наполнил маленькие хрустальные рюмочки. - Лис, Лабан, давайте все к столу. Выпьем за любовь.

         - А почему он тебя Лис называет? - с интересом спросила Ира.

         - Кличка такая.

         - Это ясно, что кличка. Но почему именно Лис? - продолжала приставать Ира. - Как это с тобой связано?

         - Рожа хитрая, потому и Лис, - крикнул Лобанов. - Ты не смотри, что он с виду такой мальчик-паинька. Это тип еще тот.

         - Не верю. - Ира положила Федорову руку на плечо. - У тебя глаза добрые.

         Федоров, улыбаясь, приобнял её за талию. «А у тебя сиськи тоже ничего».

         Дружно звякнули маленькие рюмочки. Фомин увел танцевать Лилию. Лобанов «взорвал» забитую папиросу.

         - Вы хоть идите в окошко курите, - сказала Света. - А то уже вся комната провонялась.

         - На, попробуй. - Лобанов протянул ей папиросу. - Пару хапок тебя только развеселят.

         Света с опаской взяла папиросу, не зная, как поступить дальше.

         Ира погладила Федорова по голове.

         - У тебя волосы такие мягкие, как у ребенка.

         - Плохие волосы. С такими невозможно сделать нормальную прическу.

         - А мне нравятся. - Она прикоснулась рукой к его лицу. - И кожа у тебя гладкая.

         Федоров чувствовал состояние легкого опьянения. Горячая кровь пульсировала в висках. «Хороший вечер, - думал он, настраиваясь на лирический лад. - Удивительно приятный вечер».

         Света зашлась в сильном кашле.

         - Фу, ну и гадость, - сказала она, отдавая папиросу Лобанову. - Как вы такую дрянь курите?

         Лобанов засмеялся, обнимая ее за плечи.

         - Девочка моя, сейчас самый прикол и начнется.

         Фомин, перестав танцевать, подошел к книжной полочке.

         - А это что такое? - Он взял в руки зажигалку, сделанную в форме пистолета.

         - Зажигалка, - ответила Света.

         - Классно сделана. - Фомин, пошатнувшись, направился к двери.

         - Ты куда? - позвал его Лобанов.

         - В туалет.

         - А зажигалку, зачем взял?

         - Пойду, застрелю кого-нибудь.

         - Эй, ты смотри, без фокусов.

         - Все нормально, Лабан, все нормально.

         Фомин, улыбаясь, вышел. Федоров, обнимая Иру, мягко прижал ее к себе. Сердце всё настойчивее ломилось в грудную клетку.

         - Ты очень ласковый, - нежно прошептала она ему на ухо.

         В коридоре было довольно сумрачно. В дальнем конце, у окна, горела тусклая лампочка. Недалеко от туалета, скрывая лица в полумраке, стояла группа парней. Фомин подошел к ним поближе и стал осматривать их с ног до головы.

         - Тебе чё-то надо, братан? - спросил похожий на борца парень.

         - Вы чё, ребята, все с этого общежития? - Фомин нагло ухмылялся.

         - Тебе какая разница?

         - А чё ты грубишь?

         - А чё ты хочешь? - Борец сделал два шага к нему навстречу. - Ты мне что-то предъявить хочешь?

         Фомин вынул из кармана руку с зажигалкой-пистолетом.

         - Стоять, падла. На колени.

         Борец отшатнулся.

         - Э, слышь, братан, ты не шути так.

         - Твой братан на зоне калачи топчет. Быстрее на колени, и вы все тоже, а то сейчас рядком всех положу.

         Все шестеро молча, медленно, без лишних движений опустились на колени. Фомин послюнявил мизинец и указательный палец левой руки и, подойдя, провел всем по глазам, сверху вниз, затем достал сигарету, поднес к ней зажигалку и... прикурил.

         В комнате Лобанов что-то весело рассказывал Лилии и Свете, отчего те заливались звонким смехом. Федоров, отключившись от всего мира, жадно обнимал податливое тело Ирины. Мягкая грудь властно притягивала к себе его руки. Эта идиллия прекратилась столь внезапно, что он не успел толком ничего сообразить. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату, не касаясь пола, влетел Фомин с окровавленным лицом, а следом ворвались какие-то разъяренные люди. Кровать, на которой блаженствовал Федоров, была ближе всех к двери, поэтому он, соскочив с нее, сразу получил по челюсти и, падая, перевернул стол. Краем глаза он успел заметить, как Лобанов, разбивая стекла, сиганул в окно, а затем на Федорова со всех сторон посыпались пинки. «Забьют ведь», мелькнуло у него в голове. Федоров поймал кого-то за ногу и, дернув, завалил его на себя, затем, вывернувшись, попытался встать с пола, но тут же получил такой удар в голову, что вообще перестал что-то соображать. Он еще несколько раз порывался подняться, но его сразу сбивали. Сквозь шум и крики доносился визг девчонок. Затем Федоров отключился.

         Очнулся он от прикосновения чего-то влажного и холодного. Голова ныла, как после грандиозной попойки. Болели руки, ноги, ребра,  и вообще казалось, что на теле нет ни одного живого места. Федоров открыл глаза и увидел склоненное над собой лицо Ирины. Рядом с ней стоял улыбающийся Лобанов.

         - Ты чё лыбишься, придурок? - процедил сквозь зубы Федоров.

         - А ты на себя в зеркало посмотри. У тебя вид, как будто ты под танк попал.

         - Перестань, - со злостью толкнула Лобанова Ира. - Ты-то смылся, а ему больше всех досталось. Знаешь, как его били. Если бы Светка не крикнула, что бежит милицию вызывать, его вообще убить могли бы. Сережа, тебя не тошнит?

         Федоров, не отвечая, сел на кровати. Спину пронзила острая боль. Скривившись, он окинул комнату взглядом. Все было перевернуто вверх дном, на полу валялось битое стекло. У батареи, около окна, обхватив голову руками, сидел Фомин.

         - Э, ты, черт, твою мать, - обратился к нему Федоров. - Тебя же, падла,  просили, чтобы все было без эксцессов. Ты где этих козлов нашел?

         - М-м-м, - промычал Фомин, не поднимая головы.

         - Ты чё мычишь, баран? - Федоров, превозмогая боль, встал с кровати. - Я тебя, урод, сейчас сам добью.

         - Кончай, успокойся, - взял его за руку Лобанов. - У него, по-моему, сотрясение.

         Федоров со злостью выдернул руку.

         - А ты чё лезешь, сука? Ты где был? За дверью отсиживался, пока меня топтали?

         - Да, отсиживался, а что, тебе легче было бы, если бы и меня хлопнули?

         - Мне насрать на тебя. Пускай бы тебя здесь хоть изнасиловали.

         - Да прекратите же вы! - закричала Лилия. - Ребята, уходите, пожалуйста. Не дай бог, сюда кто-нибудь из вахтеров зайдет. Нас же из общежития выгонят.

         - Ладно, не колотись. Дай хоть в себя прийти.

         Федоров, сильно хромая, подошел к зеркалу. На лицо было страшно смотреть. Левый глаз из-за огромной опухоли уже почти не открывался, губы были разбиты и кровоточили, постепенно начинал опухать окровавленный нос. Нагнувшись, он потрогал больное колено. Гематома увеличивалась на глазах. «Опять в больницу придется ложиться, - тоскливо подумал Федоров. - С такой-то рожей».

         - Где тут у вас умывальник? - спросил он у девчонок.

         Ира взяла его за руку:

         - Пойдем, я покажу. Бедненький. Как они тебя.

         Кое-как умывшись, Федоров, опираясь на плечо Ирины, вернулся обратно в комнату. Фомин по-прежнему сидел, зажав голову ладонями.

         - Э, вставай, обормот, - позвал его Федоров. - Хватит, нагулялись. Пора домой идти.

         - О-о-о, - простонал Фомин.

         Лобанов поднял ему голову:

         - Тебе чё, плохо?

         - Тошнит, не могу, и башка кружится.

         - Э, парень, да у тебя, видать, сотрясение. Идти сам сможешь?

         - Не, я лучше тут посижу. - Фомин опять опустил голову на руки.

         - Федор, ну чё с ним делать?

         - Да пошел он. Как пить дать, из-за него вся каша заварилась. Пускай здесь отлеживается до утра.

         - Как  здесь? - подала голос Света. - Ребята, забирайте его, после того, что здесь произошло, к нам дежурные прийти могут в любую минуту.

         - Ты гонишь, кто сейчас придет, кроме ментов? Ночь уже.

         Лобанов потянул Фомина за руку.

         - Вставай, пойдем потихоньку. Серый, помоги. Отведем его домой.

         - Да я сам еле хожу. У меня колено уже как арбуз распухло.

         - Ну не бросать же его здесь. Вдруг эти фраера вернутся, добьют его.

         - Да кому он нужен, добивать его. Ладно, пошли. - Федоров подхватил Фомина с другой стороны.

----5----

         К общежитию Федоров подошел после полуночи. Пришлось долго стучать в закрытую на засов дверь.

         Эти сутки дежурила тетя Зоя. Открыв дверь, она в ужасе всплеснула руками:

         - Господи, Сережа, что случилось?

         Федоров, сильно хромая, прошел мимо. Вслед доносились испуганные причитания тети Зои:

         - Бог ты мой, да кто ж тебя так? Убьют ведь когда-нибудь. Ох, и зверюги. Что ж ты ходишь-то по ночам, щас же везде бандюги...

         Подойдя к своей комнате, Федоров оперся о стену и дал себе немного отдышаться. Из-за двери доносилась музыка и оживленный разговор. Федоров вытер вспотевший лоб. Мир выглядел слишком скверно.

         Он негромко постучал в дверь. Голоса не умолкали. Федоров, не обращая внимания на боль, ударил в дверь кулаком. Через некоторое время музыка утихла, и послышались быстрые шаги. Дверь открыл Бутусов. Взглянув на Федорова, он молча отошел в сторону. Федоров прохромал мимо него и без сил рухнул на ближайшую кровать.

         В комнате были гости. За столом сидел Агапин. Рядом, на кровати, валялся Кузьмин Леша - один из местных хулиганов с ангельским выражением лица. Кузьмин был частым гостем в общежитии и чувствовал себя здесь, как рыба в воде.

         Комната насквозь пропахла вонючим конопляным дымом.

         - Чё, все пыхтите? - процедил Федоров сквозь зубы. Он осторожно ощупал лицо рукой и тихо выматерился. – Твою мать, сука. Чё? – Он обвёл взглядом пацанов.- Нормально.

         - Гы-ы, - неопределенно хохотнул Агапин. - Лис, гы-ы, ты, где был? Ты, вроде как, на блядки пошел. Гы-гы-гы-гы... - Агапин, перестав сдерживаться, громко заржал.

         Вслед за ним зашелся в истерическом смехе Бутусов.

         - Кто это тебя? - недоуменно спросил Кузьмин. - Витя сказал, что ты к бабам пошел.

         - Это его бабы хлопнули, - веселился от души Агапин.

         - Подожди ты. Серый, расскажи, что случилось? - продолжал приставать Кузьмин.

         - Отстань, - отмахнулся Федоров. - Чё вам сейчас рассказывать, если вы обкуренные. Вам все равно по приколу. Вон на Соленого посмотри, он сейчас укакается от смеха.

         Кузьмин, перестав сдерживаться, тоже захохотал вместе со всеми. Федоров устало махнул рукой и, скривившись от боли, начал потихоньку раздеваться.

         - Лис, - отсмеявшись, позвал его Агапин, - ты не обижайся. Ты прикинь, мы тут только раскурились, и тут ты с такой мордой заходишь. Нас на ха-ха и пробило. Ты курнуть хочешь? У нас еще есть.

         - Нет уж, спасибо, пацаны, - угрюмо покачал головой Фёдоров. - Я на сегодня уже план перевыполнил. Хватит.

         - Так, чё случилось? Кто тебя так уделал?

         - Они мне своих имен не называли. Ладно, все, пацаны, у меня голова болит, и спать я хочу. Потом все расскажу.

         Забравшись под одеяло, он закрыл глаза. Все тело ныло тупой болью, но усталость все равно оказалась сильнее. Очень скоро голоса и музыка слились в монотонный гипнотизирующий гул и стали плавно отдаляться. Федоров резко окунулся в нервный беспокойный сон.

         Ему снилось светящееся зеленое озеро. Кто-то рядом, в темноте. Очень нежные круглые очертания. Федоров целовал мягкие женские плечи. Алиса прошептала ему что-то о любви. Какая она красивая! Федоров почувствовал прилив необыкновенной энергии. Он попытался подвинуться поближе и... не смог. Нижняя часть тела была похожа на безобразные скользкие корявые корни старого дерева. Федоров коснулся руками ледяных водорослей. «Это сон. Я сплю. Я сейчас проснусь».

         Пробуждение было ужасным. Откинув одеяло, Федоров критически осмотрел свое растерзанное тело. Левое колено распухло и сильно болело. Правая нога была почти в порядке, если не считать синяков на ляжке. Руки, слава богу, работали, только сильно ныла правая кисть. Левой рукой Федоров дотронулся до лица и стал медленно его ощупывать. Вся левая половина, начиная с виска и заканчивая подбородком, вздулась огромной опухолью, натянувшей гладкую на ощупь кожу. Глаз фактически не открывался. Справа на лице прощупывались многочисленные ссадины и синяки.

         Полежав еще некоторое время не двигаясь, Федоров, в конце концов, сделал над собой героическое усилие и сел, охнув от боли в ребрах. В голове сразу зашумело, и к горлу подступила предательская тошнота. Он прикусил губу, преодолевая слабость, и попытался встать с кровати. Это ему, хоть и не сразу, но все-таки удалось. Левая нога болела невыносимо. Федоров, еле наступая на нее, прошелся по комнате.

         Будильник показывал семь часов утра. Бутусов еще спал глубоким сном. Федоров, преодолевая сильную боль, начал медленно одеваться. Справиться с одеждой в таком состоянии было не очень-то просто. На то, чтобы привести себя в порядок, потребовался почти час. Во время процесса одевания Федоров непрерывно охал, ахал, кряхтел, скрипел зубами и матерился.

         - Серега, ну как ты там? - спросил проснувшийся Бутусов.

         - Пока еще не умер.

         - А ты куда собрался?

         - В больницу.

         - Так воскресенье же, - удивленно проговорил Бутусов.

         - Меня там в любое время примут.

         - А, ну да, ты же на учете с кровью. Слышь, ну расскажи толком, кто тебя убивал?

         - Шпунт, крыса, на каких-то жлобов в общаге нарвался. Их там человек восемь было. И лупили они нас, как гуттаперчевых мальчиков. - Федоров постоял несколько секунд с закрытыми глазами, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Потом устало махнул рукой. - Хреново мне, Витя. Ты даже не представляешь, как мне хреново.

         - Солидно они тебя.

         - Не то слово. Опухаю на глазах. Если сейчас в больницу не пойду, то к вечеру буду похож на воздушный шарик.

         - Слышь, это у тебя оттого, что свёртываемость крови херовая? Тебе лекарство нужно колоть, да?

         Федоров молча подошел к двери, затем проговорил, не поворачивая головы:

         - Скажешь, когда нас выселять будут, что я в больнице.

         - Ну, то понятно. Давай, Серый.