Итак, я стала ведьмой

Часть первая. Марьяна

Время и место действия: наш мир, наши дни.

«Кошмарный сон — это ведь, в общем-то, тоже всего лишь фильм, который крутится у тебя в голове, только это такой фильм, в который можно войти и стать его персонажем».

© Энтони Берджесс, «Заводной апельсин»

Глупо бежать от того, чему суждено произойти. Не помню, где это вычитала. Может, в умной книге, а скорее в «статусе» одной из подружек. Впрочем, неважно. Хорошо философствовать, когда не тебе предстоит отчитываться за годовые отметки перед родителями.

С чувством неизбежности я положила дневник на стол. Марго обреченно засопела.

Мы с ней погодки, но учимся в одном классе. Кстати, именно из-за сестры я пошла в школу чуть ли не в восемь: все ждали пока она подрастет.

Обычно, с такой маленькой разницей в возрасте сестры становятся лучшими подружками. Как бы не так! Мы с Марго плохо ладили и частенько оказывались порознь. Даже учителя рассаживали нас не просто за разные парты, а через ряд.

И вот прямо сейчас она замерла в тревожном ожидании. Ей-то известно, что увидят в моем дневнике родители.

Я тянула момент истины до последнего. Сначала врала, что классная все никак не выставит годовые отметки, потом придумала историю со школьным журналом, который погрызли мыши. Но бесконечно это все продолжать не могло. И теперь, когда прозвенел прощальный звонок и прошла последняя линейка, скрыть правду стало невозможно.

Единственное, что радовало глаз в дневнике, – это исписанные разноцветными ручками последние страницы, где одноклассники традиционно оставляли пожелания весело провести лето. Эх, пустые мечты…

В нашей семье все наказания исключительно парные, поэтому если каникулы и будут безрадостными, то у обеих. Чувствую, самым захватывающим событием станет прополка свеклы у бабушки на даче. Да, Марго есть за что меня ненавидеть.

Справедливости ради не могу сказать, что бездействовала. Наоборот, всеми силами старалась спасти нас от подобной участи. Пришлось даже топор войны на время зарыть и объединиться с Марго.

Сперва мы обдумывали вариант с подделкой оценок. Увы, план оказался провальным. Какие-то умники в прошлом году на таком попались, и теперь рядом с отметками у каждого из нашей школы красовалась жирная директорская печать. О том, чтобы мамы и папы проверяли ее наличие, было объявлено на трех родительских собраниях подряд. Только что телеграмму не посылали.

Марго безумно злилась, и лихорадочно пыталась придумать что-нибудь еще. Тщетно. Казалось, что все в этом мире против меня, а любые старания исправить положение приводили к еще большим неудачам. Мы никак не могли понять, отчего при отличных ответах мне ставят низкие оценки, почему выгоняют из класса за болтовню, стоит лишь попросить у соседа по парте карандаш. И даже самостоятельные работы оценивались хуже некуда: учителя придирались и снижали баллы за несуществующие помарки, за списывание, которого и в помине не было…

Видимо, так выглядит та самая черная полоса, которая хоть раз в жизни, да бывает.

Создавалось впечатление, что только одно мое присутствие раздражает окружающих. Причем практически всех, за исключением домашних. А подруги общаются лишь из уважения к Марго. Но хуже всего будет увидеть разочарование на лицах родных. Я столько раз себе это представляла за последние дни, что страх перед неминуемым наказанием куда-то испарился. «Будь что будет», – подумала я, доставая из рюкзака дневник: – «В конце концов, не убьют же меня за какие-то годовые оценки, пусть и очень плохие».

Первым делом мы решили продемонстрировать дневник Марго. Сестра постаралась на славу. Самой низкой ее оценкой была «восемь» по русскому языку, а со всем остальным Марго справилась на «отлично». Мама сияла, а папа пожал младшей дочери руку и выдал свою высшую похвалу «Молодчина!». Бабушка не упустила случая напомнить всем, что именно она настояла на репетиторстве в начале года.

Когда пришла моя очередь, я, понурив голову, протянула довольным родителям свидетельство позора. И, как мы с Марго и ожидали, мама мгновенно завелась:

– Женя, ты только посмотри! – восклицала она, размахивая у папы перед носом моим дневником. – Зато куча пожеланий «отлично оторваться этим летом»! В голове одни мальчики! Вот тут – Вадик желает ей любви… А как закончил год Вадик? Небось, так же, как ты?!

Ехидца в ее голосе подсказывала, что это был не тот вопрос, на который следовало отвечать. Наша мама, как американская полиция: «все, что вы скажете, будет использовано против вас». Лучше просто дождаться, пока она успокоится и примется за решение проблемы.

– «Четыре» даже по географии! И это по десятибалльной шкале! Кошмар какой! А по биологии!.. По биологии «три»! Ты дочь врачей! Как тебе не стыдно! Смотри, Женя!

Вероятно, отметка по биологии стала последней каплей в мамином негодовании, и она подскочила, как ужаленная. Чашки на столе жалобно звякнули.

– Ты принимаешь наркотики? – бушевала мама, пытаясь заглянуть мне в глаза. – А ну, покажи зрачки!

Я подняла голову и посмотрела на нее. Марго затаилась рядом. Даже дышать перестала. Видимо, надеялась тихонько переждать бурю. Напрасно. Мама поняла, что перегнула палку, но ее задор никуда не делся. Поэтому она переключилась на Марго:

– А ты почему молчала, что у Марьяны проблемы в школе?! Почему не помогла сестре?

– Я пыталась…– начала было Марго, но я ощутимо толкнула ее в бок.

– Это все ваши заседания с подругами до ночи, косметика, шмотки… Вот что вас интересует! Учиться не нужно! Зачем? Можно же стать певичкой или актрисулькой! Вы на это надеетесь?! Одна на танцульки бегает, другая бесконечно пресс качает… Заботитесь только о своей внешности!

Это было самое страшное обвинение в родительском арсенале, и поэтому Марго решила вступиться за меня: 

– Нет, мама, просто у Марьяны ничего не получается в последнее время. Она учит, я же вижу, что учит, но оценки ей ставят плохие.

– Значит, огрызаешься и споришь с учителями! – вынесла вердикт мама.

– Не спорит и ведет себя хорошо. И все равно, как будто обозлились на нее за что-то, а за что – непонятно.

– Может, вы чего натворили, а теперь боитесь признаться? – с подозрением спросила бабушка.

– Нет. Учителя придираются к Марьяне, снижают оценки, говорят, что она лентяйка. Но я знаю, что это не так! К ней относятся несправедливо! И в некоторых предметах она разбирается намного лучше меня.

Мама, справилась-таки с накрывшим ее негодованием, и присела на край табуретки. Но тут подал голос папа:

– Марьяна, учителя действительно относятся к тебе негативно, несмотря на все твои старания?

– Не знаю, почему так происходит, – тихо ответила я. – Все было прекрасно, а потом началось…

– И когда же?

– Несколько месяцев назад, – ответила за меня Марго.

– Что же, Алёна, это меняет дело, – отец обращался к маме. – Я думаю, следует поговорить с учителями.

Но она лишь подозрительно на нас покосилась. Мама никогда не поверит в обычное тотальное невезение или беспочвенные придирки.

В разговор снова вмешалась бабушка:

– Очевидно же! Ребенка сглазили!

Торжественность, с которой она произнесла эту фразу, подействовала на папу, как сок лимона: он скривился и закатил глаза.

– Это просто бред! — раздраженно заметила мама. — Средневековье какое-то! Если бы в плохих оценках наших детей был виноваты сглазы, проклятия и колдуны, то страна процветала бы! Причина исключительно в лени и легкомыслие.

– Вот не веришь, а это и на самом деле существует! Помню, когда ты маленькой совсем была, соседка наша – Нинка, как посмотрит, посюсюкает, так потом криком ночь заливаешься! И ничего не помогало! Водила тебя к бабкам, и все проходило!

Теперь настала очередь мамы кривиться:

– Ребенок может плакать по разным причинам. Это я тебе как врач говорю. Бывают и колики, и грудничковые мигрени. Никакого отношения к Нинкам это все не имеет.

– Ну, ну, – качала головой бабушка, – может, как раз-таки и имеют. Подружка твоя, Оксана, все жаловалась, что ее дочки – балбески, а твои – и учатся хорошо, и послушные, и в неприятности не влипают. Вот и сглазила. Завидущая!

– Чему ей завидовать? – с негодованием воскликнула мама. – И разве не влипают?! До сих пор не могу забыть их парадное шествие после вечеринки на первое апреля!

Она снова вскочила, чуть не опрокинув табуретку. Мамины руки на талии были красноречивее любых упреков.

Мы с Марго смутились. Она всю жизнь будет вспоминать вечеринку, на которой мы с сестрой в первый раз слегка перебрали. Вышло это случайно. Мы и не подозревали, что после парочки сладких коктейлей будем передвигаться исключительно ползком. Здорово нам тогда влетело…

– Я не намерена сегодня выслушивать всякие глупости! Девочки, марш спать! Никакого компьютера, телевизора и телефона…

– До июля… – с унынием прошептала Марго.

– До июля! – громко подтвердила мама, не услышав ее предсказание.

Мы с Марго покорно достали смартфоны из карманов и протянули маме.

– И никаких разговоров в постели. Иначе заставлю вокруг дома бегать. С этой минуты вы наказаны.

– Мы наказаны с рождения, – тихо сказала Марго, и нарочито громко закрыла дверь в детскую.

И все же мы не могли удержаться от разговоров несмотря на мамины угрозы:

– Все оказалось не так страшно. – прошептала Марго, перегнувшись через поручень верхнего яруса. Ее длинная косичка в темноте напоминала львиный хвост с пушистой кисточкой на конце. Я поборола искушение за нее подергать.

– Нас спасла бабушка, – тихо ответила я.

– Если бы она своими рассказами о бабках-шептуньях не разозлила маму, слушали бы до сих пор лекции.

– А, может, меня и вправду сглазили, – неуверенно спросила я.

Марго в ответ только фыркнула, тем самым показывая, с каким презрением относится к подобным предположениям.

– Кто, говоришь, тебя сглазил? Тетя Оксана? Так и представляю ее над котлом с какой-нибудь кипящей дрянью, шепчущей: «О, духи зла, пусть Марьяне ставят в школе одни нули»…

Живо представив эту картину, мы обе прыснули. Мамина подруга была вся из себя: ухоженная, красивая в брендовых шмотках, появлению которых в ее гардеробе была обязана богатому супругу. Тетя Оксана работала вместе с мамой в поликлинике. А ее дочки-близняшки действительно были избалованными и немножко бестолковыми, на что она постоянно жаловалась. Впрочем, позволительно не отличаться особым умом в двенадцать лет.

– Просто не могу понять причины этой полосы невезения, – я размышляла вслух.

– Мы уже об этом говорили, – с раздражением отозвалась Марго, – Накопившаяся усталость, стресс, министерские проверки, весенний авитаминоз… А тебе в очередной раз кажется, что жизнь пошла под откос!

Марго спустилась с верхнего яруса и уселась на мою кровать.

– Отдохнешь на каникулах, и начнешь учебный год с новыми силами.

– Но…

– Не драматизируй. Я знаю твою дурацкую мнительность, Марьяна! Ты способна поверить в колдовство из-за парочки троек в дневнике? Начнешь вычислять ведьм среди соседей? Может, тебе еще набор юного инквизитора на день рождения подарить? – распалялась Марго, – Никогда не забуду, как ты в первом классе подозревала у себя СПИД, отказывалась от еды и писала завещание… Ведь СПИД передается «половым путем», а ты неоднократно валялась на полу.

Марго в тысячный раз напоминала мне эту древнюю историю. Было и смешно, и грустно одновременно. Я не стала рассказывать сестре, что в последние недели каждую ночь вижу один и тот же странный сон, от которого вскакиваю в холодном поту. Неудачи и изматывающие кошмары было легко объяснить словом «сглаз». Тем более, если последнее поправимо. Но лучшим средством «Марго-стайл» станет настойка пустырника и изматывающий фитнес. А если проболтается маме – так и поход к психологу. Мама любила по поводу и без консультироваться со специалистами.

Марго, приняв мое молчание как знак согласия с ее словами, покровительственно похлопала меня по плечу.

– Не переживай понапрасну. Все наладится. Никто не умер в конце концов… Может, заплести и тебе косу на ночь?

– Нет необходимости.

– С косой полезнее!

– Отстань, мисс ЗОЖ.

– Ладно, я спать, – зевая, сказала Марго. – Может, завтра на пробежке опять встречу Диму.

– Нашла чему радоваться: заспанная, лохматая и потная королева красоты.

Какое-то время мы еще в шутку препирались, пока сестру окончательно не сморил сон. Марго засыпала быстро, едва голова касалась подушки, ко мне же не шел до тех пор, пока события прошедшего дня не были прожиты в моей голове еще раз. Говорят, бессонницей мучаются люди с нечистой совестью. С моей вроде все в порядке, но излишняя впечатлительность регулярно приводит к недосыпанию.

Я снова и снова прокручивала в голове мамины слова, думала о бабушкиной версии причины моих неудач. И чем больше об этом размышляла, тем очевидней становилось, что все дело в каком-то потустороннем вмешательстве. С этими мыслями я не заметила, как заснула.

***

Мы с Марго едем в машине. Папа за рулем. Мама на соседнем кресле листает «Медицинский вестник». Мы едем молча. Только шелест журнальных страниц. Никто не произносит ни звука.

За окном лес сменяет поле. Все оно усыпано голубыми цветами. Будто море колышется под легким ветерком. Папа говорит, что это лен. Мы едем в деревню к дедушке. Нам с Марго там нравится. Недалеко от старого деревенского дома есть озеро, а по центру у него — небольшой островок с высокими соснами. Каждый раз мы просим папу, чтобы он свозил нас туда на лодке, но он отказывается. Нужно помочь дедушке. Но в этот раз папа обещает устроить для нас небольшую экскурсию по местам его детства и показать загадочный островок. Мы с Марго радуемся, что, наконец, попадем туда.

Рядом с деревней стоит старый полуразрушенный замок. Родители запрещают нам даже подходить ходить к нему – слишком опасно. Местные ребята рассказывают о замке разные небылицы. Они обследовали его вдоль и поперек, и мы с сестрой жутко им завидуем. Издали замок выглядит сказочным. Если долго на него смотреть, то кажется, что оттуда вот-вот выйдет принцесса со свитой фрейлин. На них будут воздушные платья, а в руках у каждой — кружевной белый зонтик от солнца.

Отец говорит, что вблизи замок не столь прекрасен. Слишком сильно пострадал от пожара во время войны… Но мы с Марго не верим ему.

Внезапно я оказываюсь совсем одна. Родители и сестра куда-то исчезли. Предо мной замок. Нужно всего лишь пройти через небольшой луг, и я попаду внутрь.

Мои ноги увязают в высокой траве. Луг залит водой. Я знаю, что родители будут ругать меня. Нельзя идти туда без взрослых. Но мне все равно. В замке ждет женщина. В ее руках маленький сверток. Я не знаю, что в нем, но чувствую — это очень важная вещь. Подарок. Для меня. Я отчаянно в нем нуждаюсь. И в то же время мне страшно. Эта женщина ведьма. Она зовет меня. Она далеко, но я вижу ее лицо так отчетливо, будто чародейка стоит рядом. У нее прямые темные волосы и глаза желтого цвета. Злые глаза. Я в ужасе от этого взгляда, и в то же время мое сердце замирает от радости при виде заветного свертка в ее руках.

– Приди ко мне, – говорит женщина, и я понимаю, что не могу сопротивляться ее зову. Словно марионетка, вынуждена повиноваться любому приказу, а в голове только одна мысль: «Не хочу, не надо, не надо»…

Я не могу вымолвить ни слова. В открытых сандалиях мои ноги промокли, и я чувствую холод, назад пути нет. Рядом шумит вода, и в этих звуках чуть слышится знакомый голос…

***

– Проснись, доченька, – шепчет мама.

Глаза слепнут от яркого света. Я стою в ванне босыми ногами на холодной кафельной плитке. Из крана льется вода. Рядом мама.

– Опять ходишь во сне, – говорит она расстроено. – Иди спать, Бельчонок…

Мама всегда так меня называет, когда я «луначу». Говорит, что нельзя произносить имя человека, иначе он сильно испугается.

Я радуюсь, что мама меня разбудила. Но чувствую легкое разочарование, потому что так и не узнала, что за подарок ждет меня. Стоит заметить, в этот раз я подошла гораздо ближе, хотя почему-то кажется, что незнакомка не желала мне ничего хорошего.

В этом сне не было никаких чудовищ, никто из близких не погибал, меня не калечили… Но тот ужас, который я испытывала, заставлял называть это повторяющееся видение кошмаром.

Мама снова уложила меня в постель, как в детстве. И еще долго гладила по волосам. В ее присутствии для страха не было места, и я уснула. К счастью, остаток ночи был спокойным.

«Хоть раз поверь, что может произойти даже самое невероятное. Тогда ты не будешь так шокирована, если все пойдет не так, как ты ожидала».

© Сесилия Ахерн, «Не верю. Не надеюсь. Люблю»

Я проснулась позже, чем обычно. Марго уже не было. Вероятно, выполнила свое обещание, и с утра пораньше, отправилась на пробежку. Сестра – ранняя пташка.

На кухне кто-то гремел кастрюлями. Родители уже давно на работе, значит, это бабушка. Интересно, что на обед? Разумеется, суп, борщ или фасолевый, и второе… Хорошо бы на гарнир она сварила макароны. Иначе не отвертеться мне от чистки картошки. На семью из пяти человек полчаса строгать, не меньше.

Быстро одевшись, я собрала волосы в высокий хвост. Отражение в зеркале не радовало: глаза красные, под ними — тени, кожа какая-то тусклая. Ночные переживания не прошли бесследно. Умывшись холодной водой и сменив пижаму на спортивный костюм, я наконец-таки добралась до кухни. Бабушка не выносит, когда кто-то из домашних выходит к завтраку не прибранным.

«Она у нас с аристократическими замашками. Королева-мать, — любит пошутить на этот счет папа. – Куда нам, плебеям, до ее величества».

Приводить себя в порядок сразу после пробуждения стало нашей доброй привычкой. Но иногда я завидовала своим подругам, которые весь субботний день могут проходить по дому в пижаме.

Мне повезло, я появилась в бабушкиных владениях как раз в тот момент, когда все продукты для обеда были почищены, порезаны и уже отправлены по своим сковородкам-кастрюлькам. Мой завтрак, чашка остывшего какао и бутерброд с сыром, уже стоял на столе.

— Проснулась, Царевна-Марьяна? — ласково пожурила бабушка.

— Доброе утро, ба.

Не успела я сделать первый укус, как она опустилась на табуретку рядышком и заговорщицки начала:

— Помнишь вчерашний разговор? Так вот. Есть у меня одна знакомая, племянницу ее когда-то учила. Редкостная умница была, к слову. В общем, тетка ее как раз по этим делам. Сглаз снимала, порчу… Целительница она. Очень хорошая женщина. Елизавета Ивановна…

— Но мама…

— Что мама?! — раздраженно затараторила бабушка. — Можно подумать, она в чем-то разбирается! Когда ты совсем малюткой была, плакала по ночам постоянно. Пока я втайне от твоей мамы к Лизавете тебя не сносила. Так и все. Прекратились бессонные ночи. Мать, конечно, все на свои чудодейственные микстуры списала. Но я-то знаю, в чем дело. Нельзя такие вещи недооценивать. В мире много непознанного.

Последнюю фразу она произнесла так выразительно, что у меня пропала всякое желание спорить и упираться.

— Допустим, — ответила я, продолжая жевать.

— Сходи к ней. Вдруг поможет. Она молитвы над тобой почитает. Это совсем не страшно, тем более что ты уже с ней знакома.

— Прям, лучшие подружки…

Бабушка никак не отреагировала на это замечание, а достала с холодильника блокнот и начала его листать. Заранее подготовилась.

Я молчала и пила какао, размышляя над всей этой историей. С одной стороны, сглазов не существует. Так считали Марго и мама. Папа, уверена, был с ними тоже согласен. С другой стороны, не их каждую ночь звала к себе в замок кошмарная ведьма…

Надо рассуждать логически. Если всей этой бесовщины не существует, то поход к целительнице окажется бесполезным. Самое плохое, что со мной может произойти, — потеряю час или два. А вот если порчи-сглазы реальны, то… То есть вероятность, что Елизавета Ивановна мне поможет. В общем, я ничего не теряю ни в том, ни в другом случае, поэтому стоит сходить. Так, для профилактики, как говорит мама.

— Когда суп закипит, сделай меньше огонь, — распорядилась бабушка и вышла из кухни.

Пока я в одиночестве доедала завтрак, из ее комнаты доносились обрывки оживленного разговора. Они с Лизаветой, видимо, действительно были старинными приятельницами, и сейчас бурно обсуждали свои личные дела.

Громко хлопнула входная дверь, и скоро на кухню ввалилась раскрасневшаяся после пробежки Марго. Она налила себе стакан воды, и с воодушевлением принялась рассказывать о состоявшейся встрече с прекрасным Димой. Я слушала вполуха. Мысли были заняты другим.

— Я в душ, — заявила Марго входящей в кухню бабушке.

Но та не обратила на нее внимания, с причитаниями выключая выкипающий суп.

— Ничего нельзя поручить, — вздохнула бабушка, протягивая мне листочек с адресом. – Вот, прямо сейчас собирайся и иди. Это недалеко. За рынком возле сквера. Только через дорогу аккуратней. И никому не говори! Пусть это будет наш с тобой секрет. Даже Марго знать не нужно. Договорились?

— Она в такое не верит, — буркнула я. — Даже если бы ты меня попросила, я бы ей ничего не рассказала.

— Вот и хорошо. Скажу, что отправила тебя в магазин. Так что купи на обратном пути молоко и хлеб. И огурцов ранних. Ты знаешь где.

Я не знала, но догадывалась. На рынке, конечно. Прихватив бабушкину холщовую сумку для продуктов, я отправилась к целительнице. 

***

Елизавета Ивановна понравилась мне сразу. С первого взгляда я почувствовала к ней расположение. По виду она была ровесницей бабушки, но казалась намного моложе. Трудно объяснить, но в ней ощущалась некая гипнотическая сила. Она вызывала доверие. Как будто я встретилась с любимой тетушкой, которую давно не видела, но очень по ней скучала. Такая внезапная симпатия даже показалась мне странной.

Елизавета Ивановна улыбнулась, впуская меня в квартиру.

— Как ты выросла! И так похожа на свою бабушку в молодости. Та еще чертовка была, — весело сказала женщина.

Не бабушка и не тетушка, именно женщина. Внезапно я это поняла. Ее глаза были молодыми, а улыбка какой-то по-детски озорной. Невозможно было сохранять кислое выражение лица в присутствии такого человека.

А потом она посмотрела на меня в упор, будто заглядывая в душу. И я тут же почувствовала подступающую к горлу тошноту. Голова закружилась, стало нечем дышать.

Елизавета Ивановна всплеснула руками. Ее веселость тут же исчезла. Она перестала улыбаться, и сразу постарела лет на десять. Целительница провела меня в комнату, и усадила в мягкое кресло. Ее квартирка оказалась маленькой, но было видно, что все в этом доме подобрано и сделано с любовью. Чайный столик, застланный расшитой цветами скатертью, разномастные стулья и пуфы, книжный шкаф и бледно-лиловые шторы с розочками — по отдельности выглядели бы устаревшими и безвкусными. Но здесь все находилось в такой гармонии, что больше напоминало фотографию из дизайнерского журнала. Кажется, такой стиль называется «французским прованс». На стене висела картина, которая показалась мне смутно знакомой. Наверняка копия какого-то известного импрессиониста. После уроков мировой культуры я имела некоторое представление о живописи, но всех художников, конечно же, не помнила. В отличие от училки-фанатички…

«Знакомые мне бабули не живут в таких интерьерах», — мелькнуло в голове.

Тем временем Елизавета Ивановна сосредоточенно рассматривала меня. Как будто ожила какой-то реакции.

— У вас очень красиво, — вежливо заметила я.

— Спасибо, – ее голос был спокойным, но глаза смотрели пристально, изучающее.

— Меня бабушка к вам отправила, — решила продолжить я в таком же светском, как мне казалось, тоне. – Она считает, что меня сглазили.

Было странно сидеть в такой милой гостиной, и на полном серьезе рассуждать про суеверия. Очень хотелось, чтобы собеседница вернулась в то приятное расположение духа, с которым меня встретила.

— Я в курсе. Сейчас молодежь многое отрицает, считают магию, порчу и сглазы глупостью, бабушкиными сказками. И я согласна. Очень часто проблемы человека никак не связаны с потусторонними силами. Но, боюсь, не в твоем случае.

— Что вы имеете в виду? – поинтересовалась я, и внутри что-то шевельнулось, заставляя сердце сжаться.

— Откровенность за откровенность? – усмехнулась Елизавета Ивановна и усмехнулась.

— Я согласна.

— Как выглядит человек, который зовет тебя во сне? – серьезно спросила она.

Меня охватил ужас. По спине побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Как она могла узнать? Я никому не говорила, какие именно кошмары мучают меня!

***

Мы пили чай в ее светлой кухне, и солнечные зайчики ползали по скатерти с разноцветными ромбиками. На душе было легко. Как будто раньше на груди лежал тяжелый камень, притягивающий меня к земле, а теперь его убрали. Я рассказывала и рассказывала: о своих неудачах, о ведьме с янтарными глазами и о голосе…

Елизавета Ивановна все больше хмурилась. Особенно ее интересовало все, что связано с колдуньей: ее внешность, поза, в которой та стояла, интонация, с которой говорила… Целительница спрашивала, помню ли я, когда впервые увидела такой сон и что ему предшествовало. На этот вопрос ответ у меня был. И очень точный. Все началось после той злополучной вечеринки на первое апреля. Тогда кошмар мне показался вполне себе естественной реакцией на алкоголь. Всем известно, как пагубно он влияет на нервную систему.

— Теперь твоя очередь задавать вопросы, — вздохнула целительница. — И я постараюсь ответить на все. Пока ясно одно: ты приглянулась неким силам. Темным и недобрым.

— И что значат все эти сны? – только это и волновало меня.

Елизавета Ивановна помедлила:

— Все, что я расскажу, должно остаться между нами. Для твоей безопасности. Вряд ли тебе кто-то поверит. Скажут, что ты все выдумала, а если будешь упорствовать, сочтут ненормальной.

Я кивнула.

— Ох, как сложно это объяснить. Попробую простым языком. Наш мир населен некоторыми сущностями. Большинство людей в силу своей ментальной ограниченности и зашоренности сознания не видят их, отказываются верить, признавать, даже слышать о таком не хотят. Однако реальность от этого не меняется. Сущности здесь, между нами. Хотя трудно сказать, что они принадлежат нашему миру… — Елизавета Ивановна сделала паузу, видимо, ожидая моей реакции.

— Продолжайте, вряд ли в реальности существует что-то страшнее, чем показывает Голливуд.

Целительница усмехнулась и продолжила:

— Человек существо богатое самыми разнообразными энергиями, например, реакции мозга обусловлены электрическими импульсами. Есть еще и ментальная энергия, круговорот которой запускают наши мысли и поступки. Сущности, о которых я говорю, напрямую от нее зависят. У людей есть небольшая защита от полного их проникновения. Священники называют ее ангелами-хранителями, мы говорим – мистрис. Некоторые настолько «срастаются» с ним, что становятся чуть ли не богами среди нас. Их всех ты наверняка знаешь из учебников истории. Но это неважно. Я пытаюсь сказать, что почти у каждого человека есть свой мистрис.

— Почти? Значит, не у всех?

— К сожалению, да.

— А у меня? Что с моим мистрисом?

— В том то и дело. У тебя его нет, — прошептала целительница, жестом призывая меня помолчать. — Не знаю почему. Ты же еще ребенок! И никто не знает. Некоторые люди лишены хранителя с рождения. Может, мать прокляли, когда она была беременна, и это отразилось на тебе. Проклятие могло преградить путь мистрису. Когда твоя бабушка принесла тебя ко мне много лет назад, я увидела метку. Темную метку. Как будто какой-то черный колдун сделал тебя своей собственностью, и сняла ее.

То, что говорила эта женщина, было больше похоже на сказку. Как я ни старалась, а представить себе чернокнижника, который проклинает мою маму или меня, не могла. Губы невольно расплылись в улыбке.

— Фактически по этой же причине ты пришла ко мне сейчас, – серьезно продолжала Елизавета Ивановна, не обращая внимание на мою реакцию. – Но на этот раз все оказалось гораздо серьезнее, поскольку тебя пытаются привязать. Я знавала только одну ведьму, способную на это, но вот уже много лет она никому не может причинить зла.

— Это всего лишь сны, и я уважаю ваше умение… ммм… читать мысли, — начала я, понимая, что несу какой-то дикий бред, но Елизавета Ивановна не дала мне закончить.

— Ты, рожденная без мистриса, лакомый кусочек для любой ведьмы, которой захочется получить новое тело, молодое и сильное, — сухо подвела итог целительница.

Неужели она серьезно считает, что я поверю в подобную чушь?! Энергии, ангелы — это еще куда ни шло, но ведьмы и колдуны, переселяющиеся из тела в тело… Напоминает сюжет какого-то ужастика. Точно! «Ключ от всех дверей»! Нужно совсем из ума выжить, чтобы поверить в такое.

Я посмотрела на Елизавету Ивановну, и она совсем не была похожа на сумасшедшую. Но откуда мне знать, как выглядят сумасшедшие, если до этой поры мне ни один из них не встречался?! А вдруг она пытается меня загипнотизировать?

Целительница смотрела так, словно читала все мои мысли. Неожиданно она расхохоталась.

— Так это шутка? – спросила я, ничего не понимая.

— Нет, Марьяна. Просто забавно, что ты считаешь, будто мне понадобилась вводить тебя в гипноз…

— Так вы действительно читаете мысли?! — воскликнула я, и позже поймала себя на мысли, что подобное копание в моей голове скорее возмущает, чем удивляет.

— А еще ем маленьких детей, — продолжила улыбаться Елизавета Ивановна, — Но сегодня на диете, и поэтому угощу тебя и себя пряником: вкусным, шоколадным, с вишневой начинкой. И, пожалуй, заварю еще успокаивающего чая.

Я не стала отказываться. Успокоительное пришлось бы весьма кстати. И тут целительница вскочила, словно вспомнила о чем-то важном, и убежала в комнату.

— Я сейчас. Меня посетила гениальная мысль! – крикнула она.

И практически тотчас вернулась.

— Держи! Носи постоянно и не снимай.

Елизавета Ивановна протянула мне медальон. Простая круглая бляшка с маленьким прозрачным камушком в серединке. По ободку шел незамысловатый рисунок: корявые кружочки, квадратики, кривые человеческие фигурки. Такое чувство, что всю эту «красоту» детсадовцы нацарапали.

— Он ржавеет? – на всякий случай уточнила я.

— Нет. Можешь даже купаться с ним. И если вдруг почувствуешь, что от медальона исходит тепло, сразу же иди ко мне. Заодно составь список всех, кто находился в это время с тобой рядом. А я уж постараюсь отправить донос.

— Куда? – не поняла я.

Но мой вопрос повис в воздухе, поскольку в эту же секунду раздался звонок в дверь.

— Похоже, к нам гости, — благожелательно заметила Елизавета Ивановна и отправилась открывать.

Я надела медальон на шею и надкусила ароматный пряник, который все это время манил меня, лежа в вазочке на столе перед самым носом. Из прихожей донесся приветливый голос Елизаветы Ивановны и другой, принадлежавший, скорее всего, молодому мужчине. Похоже, этому гостю были рады. Может, родственник? Сын? Мне вдруг стало очень интересно посмотреть, как выглядит пришедший, и я высунулась из кухни. Мельком глянув на гостя в отражении настенных часов, я вернулась обратно.

«Вряд ли сын, — решила для себя. — Совсем непохож».

Хорошо, что мою вылазку никто не заметил. Почему-то стало стыдно перед Елизаветой Ивановной за собственное любопытство. Усевшись поудобней на табурете, я принялась за второй пряник, чтобы занять себя чем-то до возвращения хозяйки.

Время тянулось медленно, и очень скоро я заскучала. Целительница и ее гость так и остались стоять на пороге. Только говорить начали тише, будто боялись кого-то разбудить. А может, не хотели, чтобы я услышала что-то лишнее.

От этой мысли стало неприятно. Можно подумать, я тут по своей воли подслушиваю.

В какой-то момент голоса смолкли. Повисла напряженная тишина, которую через мгновение разорвал отчаянный крик целительницы.

Затем раздался хлопок. Я почувствовала, толчок воздуха, который опрокинул меня вместе с табуреткой. Густая темная пыль заполнила все вокруг. Я попыталась встать, хватаясь руками за пустоту. Нащупала ткань, потянула за нее и услышала звук лопнувшей струны. Сверху на меня свалилось что-то мягкое, скорее всего, тюль со шторами.

Кажется, при падении я ударилась головой. Плотная бархатная резинка, которой я утром перетянула хвост, смягчила удар. Возможно, отделаюсь шишкой. На всякий случай я попыталась пошевелить кончиками пальцев. Руки-ноги целы — отлично!

Что это было? Где Елизавета Ивановна? Ни дыма, ни огня…

Но прежде чем я попыталась выпутаться из ткани, послышались шаги, решительные и тяжелые. Инстинктивно замерла, вся обратившись в слух. Нет, это не хозяйка квартиры. Определенно.

Меня прошиб холодный пот. Футболка тут же намокла, прилипнув к телу.

«Этот «гость» — террорист! — на ум пришло самое очевидное. — Он пришел, чтобы убить хозяйку квартиры, а теперь прикончит меня».

Все внутри сжалось от страшного предчувствия. Одно дело бояться чего-то нереального, а другое – оказаться свидетелем преступления. Кошмары по ночам, ведьмы, сглазы — глупости все это! Сейчас меня просто прикончат, потому что я оказалась в не то время и в не том месте!

Сердце бешено колотилось. Казалось, его стук слышен в каждом уголке небольшой квартирки. Я замерла, стараясь не шевелиться и даже не дышать.

Жалобно скрипнула половица, раздался звук бьющегося стекла и тихое ругательство. Тяжелые ботинки давили осколки, с мерзким хрустом превращая их в стеклянную крошку.

Мне только и оставалось, что сидеть в своем укрытии и молиться. И, о чудо, мои просьбы о помощи были услышаны. «Гость» потоптался по кухне еще пару секунд, и вышел.

Я слышала звуки открывающихся шкафов в соседней комнате. Неизвестный обшаривал квартиру Елизаветы Ивановны. Что-то упало с громким грохотом, и я невольно вздрогнула.

«Надеюсь, тебя там пришибло, гад», — мстительно подумала я. Но такого везения не бывает. Неизвестный продолжал шуметь. И не боится, что соседи прибегут? Кстати, а почему так тихо?! Неужели они ничего не слышали? Был взрыв! Почему никто не вызывал спасателей, «скорую», «аварийку»?!

От неудобной позы все тело занемело, но я боялась ненароком выдать свое присутствие. Хорошо, что мама вчера забрала мобильник. А то пиликнул бы, не ровен час, в самый неподходящий момент.

Секунды превращались в минуты, казалось, будто неизвестный переворачивает квартиру вверх дном целую вечность. От пыли в носу свербело, и я из последних сил сдерживалась, чтобы не расчихаться. Мое укрытие и без того никудышное.

Похоже, Елизавета Ивановна соврала, и у меня все же был ангел-хранитель.

Наконец, входная дверь с громким стуком захлопнулась. Я подождала еще несколько минут. Да, «гость» покинул квартиру целительницы, и можно выбираться. Прочихавшись, я с трудом поборола желание пулей выскочить на улицу. Кто знает, вдруг он все еще там, ждет около подъезда?

Мне стоило огромных усилий взять себя в руки, успокоится и выглянуть в прихожую. Елизавета Ивановна лежала на полу. И живой она не выглядела.

 «Чудеса существуют вовсе не ради того, чтобы открывать их секреты».

 © Алан Дин Фостер, «Преддверие бури»

В том, что передо мной труп, сомнений не было. Помутневшие безжизненные глаза широко распахнуты, на лице, еще полчаса таком подвижном и добродушном, застыла маска ужаса. Ни на что не надеясь, я попыталась нащупать пульс. Тщетно.

По телу пробежала дрожь, горячие слезы обожгли щеки. Я впервые видела мертвого человека.

— Это несправедливо! — шепнула в пустоту и встала.

Красивое зеркало в золоченой раме разбилось. Острые осколки, порвав капроновые носки, больно оцарапали ноги. Странно, но именно вид крови вернул мне способность мыслить логически.

Мои кроссовки, бежевые с розовой подошвой, дожидались у двери. Удивительно, что убийца не обратил на них внимания. Бабушки вроде Елизаветы Ивановны не носят такие. Они предпочитают балетки с красивыми платьями, прогуливаясь по парку с импозантными старичками под ручку.

Слезы не прекращали литься, капая на пыльные джинсы, отчего по ним расползались грязные мокрые пятна. Трясущимися руками я закрыла глаза Елизавете Ивановне.

— Прощайте, — произнесла тихо, будто слова могли нарушить ее покой. — Я расскажу следователям все, что знаю. Я видела вашего убийцу. Обещаю, он сгниет в тюрьме.

В эту секунду мне почудилось, будто легкий ветерок коснулся моей щеки. Может, дух Елизаветы Ивановны все еще здесь, и она таким образом прощается? Если так, то нужно о ней как следует позаботиться. Взять себя в руки и сделать все необходимое. Вызвать полицию, «скорую» и «аварийку». Или что-то одно. А там пусть сами решают. Не представляю, как буду объяснять случившееся…

Я снова кинула взгляд на Елизавету Ивановну. Она казалась такой маленькой и беззащитной, что вдруг захотелось укрыть ее чем-нибудь.

Схватив кроссовки, я первым делом направилась в ванную. Здесь разрушений было меньше, чем во всей квартире: разбросанные полотенца да баночки из темного стекла на дне ванной. По стенкам раковины медленно стекала в слив какая-то зеленая жижа без запаха.

Я открыла кран и плеснула в лицо холодной водой. Быстро сполоснув ноги, прямо на мокрые натянула кроссовки. Теперь можно принимать за решение насущных вопросов.

Отыскав под грудами вещей в прихожей старенький телефон, я набрала номер «скорой». Мне подумалось, что из всех служб, именно там, принимая заявки, меньше всего спрашивают подробности.

Говорить было трудно, собственный голос казался чужим. Не стала в деталях расписывать диспетчеру, что случилось, просто сказала, мол, нашла бабушку мертвой. Меня попросили никуда не уходить и дождаться дежурной бригады.

Вид разрушенной гостиной Елизаветы Ивановны повергал в уныние: поломанный чайный столик, опрокинутые стулья, пуфы, с треснувшей обивкой, из которой свисали куски наполнителя. Книжный шкаф был и вовсе опрокинут, преграждая вход в еще одну комнату, вероятно, спальню. Я перелезла через него, протиснувшись в приоткрытую дверь. В комнате стояла кровать. Стянув с нее плед, чтобы накрыть тело бедной целительницы, я поспешила обратно.

Под ногой что-то жалобно хрустнуло. Только сейчас я заметила, что повсюду валяются фотографии, в рамках и без, и разномастные картины.

Опустившись на пол, подобрала самую маленькую. С холста на меня смотрела юная Елизавета Ивановна. Не оставалось сомнений, что это была она. Красивая девушка с нежной улыбкой, лицо которой обрамляли пышные локоны. И вновь к горлу подкатил комок.

Я аккуратно положила портрет на кровать. И тут же увидела второй. Молодая женщина с прямыми темными волосами и желтовато-зелеными глазами. Внутри все похолодело. Я узнала ее.

Получается, целительница догадывалась, кто именно приходит за мной во снах? И судя по всему, они друг другу не чужие, иначе зачем Елизавета Ивановна хранила этот портрет?!

В памяти тотчас всплыли ее слова: «Я знавала только одну ведьму, способную на это, но вот уже много лет она никому не может причинить зла».

Кем приходится друг другу эти женщины? Мать и дочь? Сестры?

Как бы там ни было, но Елизавета Ивановна ошиблась, поскольку именно эта желтоглазая с портрета звала меня каждую ночь в свой замок…

В голове роем закружились тревожные мысли. С чего я вообще взяла, что целительная добрая? А вдруг такая же ведьма?! Они обе заодно!

Внезапно снова стало трудно дышать. Показалась, что медальон на груди душит меня. Я схватилась за кругляш, пытаясь сорвать его. Металл обжог пальцы. Видимо, из-за плотной ткани футболки, я не обратила внимание, когда он начал нагреваться.

С яростью потянула медальон. Шурок впился в шею, а затем лопнул.

В испуге огляделась по сторонам. Не знаю, что ожидала увидеть. Может, ведьму из снов, тянущую ко мне свои длинные белые пальцы?!

Но в комнате не было других людей, кроме меня. Только черный кот. Кот? Откуда он тут взялся?

В ужасе отшатнулась. Кот зашипел, выгибая спину дугой, и прыгнул на меня. Стараясь защититься, попыталась его пнуть. Ничего не вышло. Тварь в последний момент увернулась. Я таким проворством похвастаться не могла. Второй прыжок, и кот повис на руке, в которой все еще был медальон.

Когти вспороли кожу, боль, казалось, пронзает до костей. Я разжала пальцы, и кругляш упал на пол. Кот схватил добычу клыкастой пастью и отпрыгнул.

— Подавись! — крикнула ему, прижимая раненую руку к груди.

Нужно бежать из этой проклятой квартиры немедленно. Столько гадостей в один день. Представить трудно, что моя черная полоса могла стать еще темней.

Не успела я об этом подумать, как случилось нечто еще более ужасное. Голос из моих кошмаров заполнил комнату, вытесняя абсолютно все звуки.

Я остолбенела. Волосы на затылке зашевелились. Теперь меня некому спасать. Это наяву, и мама не разбудит... Я попыталась закричать, но вышел какой-то протяжный сиплый вздох. Тело больше не слушалось меня.

— Иди ко мне! — повторял голос.

И я повиновалась, как кукла, которую дергают за веревочки. Все мое существо противилось, но толку от этого не было.

Пересекая комнату, я хотела зажмуриться, понимая, что сейчас ударюсь в стену. Но ничего такого не произошло. В последнюю секунду перед носом возникла распахнутая дверь. Как? Откуда? Готова поклясться, ее здесь не было!

Неуправляемые ноги послушно зашагали в потайную комнату. Она являлась копией той, из которой я пришла. Правда, очень безобразной. Все предметы в ней были ветхими, грязными и прятались под толстенным слоем пыли. На кровати, заваленной грудой тряпья, лежала отвратительная старуха. В ее лице, изборожденном морщинами, трудно было узнать красавицу с портрета. Но злые желтые глаза не оставляли сомнений — это она.

Невероятно, голос из моих снов и тот, что я слышала сейчас, несомненно принадлежал молодой женщине. А она, оказывается, уже давно состарилась. Выходит, вся эта история про новое тело — правда?!

Я заметила какое-то движение в комнате. Кошки! Серые и черные, они были везде. К горлу подкатила тошнота.

Старуха поманила меня скрюченным пальцем, и я поплелась вперд, наступая по дороге на развалившихся котов, которые шипели и протяжно мяукали.

Внутри все переворачивалось от ужаса и отвращения, но я ничего не могла поделать. Как ни старалась, вернуть контроль над телом не удалось. Эта ведьма уже завладела им! Сердце замерло от ужаса.

«Нет-нет-нет! — мысленно кричала я ей. — Всего этого нет! Тебя не существует!».

— Не бойся, деточка, — хриплым голосом ответила старуха и улыбнулась, сверкнув бледными деснами. — Я лишь хочу спокойно умереть.

«Так не бывает! — я продолжала мысленно протестовать. — Это сон! Сейчас я проснусь дома, в своей кровати!».

— Моей сестры больше нет. Некому меня защитить, — пожаловалась ведьма, копошась руками под одеялом. — Как вовремя ты здесь появилась, чистая душа. Хоть и не я звала тебя. Ты вместишь мой дар. Теперь Ариман будет жить в тебе…

«Исчезни! Исчезни!» — повторяла я про себя.

— Дай руку, — приказала старуха.

Не в силах отказать, я безропотно протянула ей ладонь.

«Оставь меня! Мама! Мама! — все внутри разрывалось от безмолвного крика. — Чтобы ты сдохла, проклятая карга!».

— Я и так умираю, — ответила она на мои мысли. — Меня держит здесь дар. Я так измучилась. Я хочу уйти спокойно. Надеюсь, ты выживешь. И Ариман выживет вместе с тобой. Мне больше не нужна такая вечность. Найди ее книгу. И помни обо мне. 

Только сейчас я заметила тонкое лезвие кинжала, целящееся мне в грудь.

Боли после удара не было, просто появилось ощущение чего-то инородного внутри. Распирающий холод, быстро сменился теплом. Оно разливалось по телу, наполняло живот. На футболке расплывалось красное пятно.

В глазах начало темнеть, и я поняла, что теряю сознание.

— Для того чтобы ходить по грани, нужно ее коснуться, — прозвучал в голове голос ведьмы, далекий и совсем нереальный.

Я увидела двух женщин, склонившихся над колыбельками – старую и молодую.

— Ты сильна, в тебе есть равновесие, — говорит та, что старше. — Но твои дочери другие: одна, как и ты, будет дарить жизнь, вторая — отнимать.

— Лжешь! — молодая мать от страха срывается на крик.

— Это дар. И ты сама знаешь чей.

— Что мне делать?

— Для того чтобы ходить по грани, нужно ее коснуться. Для того, чтобы победить зло, нужно дать ему имя. Имя той, которая все начала…

— Ариман, — одними губами произносит мать.  

***

Две похожие девочки играют в саду, а их мать улыбается, наблюдая издалека.

На протянутую к небу открытую ладонь одной из сестер садится бабочка. Неосторожное движение, и она умирает, раздавленная неуклюжей детской рукой. Другая девочка забирает мертвое насекомое, и уже через мгновение бабочка снова улетает ввысь. Сестры смеются. Их мать хмурится. По ее щекам текут слезы…

***

Темно. Сестры в кроватках. Одна спит, вторая не смыкает глаз. Она видит, как мать подходит к ее сестре и гладит по волосам, целует в лоб, а потом покидает комнату…

***

Девочки стали старше. Но теперь они не одни. Вокруг другие дети. Много. Внезапно какой-то мальчишка толкает одну из сестер. Ее светлое платье в пыли, коленка разбита. Но она не плачет. Она злится. Обидчик хватается за шею и падает. У него изо рта идет пена. К нему подбегает другая сестра. Она обнимает мальчика, гладит по волосам. Во взгляде, который она бросает на свою сестру, явный упрек…

***

Две красивые девушки рвут яблоки в саду. Теперь они не так похожи. Волосы одной вьются, у второй они совершено прямые.

— Ариман! – слышится голос их матери.

— Иди, я сама, — ласково говорит кудрявая, забирая у сестры корзину.

Девушка с прямыми волосами бежит по направлению к дому. Мать берет ее за руку. В другой у нее маленький горшочек, прикрытые холстиной. Ариман с тревогой смотрит на мать.

— Идем к реке, — говорит та, ничего не объясняя.

И они идут, вскоре оказываясь на берегу.

Ариман смотрит туда, куда показывает мать. На мелководье мечутся маленькие рыбки.

Мать достает из горшочка кусочек белой массы.

— Мы будем кормить их творогом? – с насмешкой спрашивает дочь.

— Да.

В воду летят белоснежные хлопья. Рыбки тут же набрасываются на угощение, жадно лакомятся добычей, утаскивая по кусочку в глубокую реку.

Девушка заворожено смотрит на это.

— Так и твою душу черти рвать будут, если пойдешь не той дорогой. Поняла? – строго спрашивает мать.

Ариман молчит, виновато опустив голову…

***

Две девушки в ярких платьях наблюдают за тем, как красивый светловолосый парень собирает в стога сухую солому. На их лицах мечтательные улыбки.

***

Ариман одна. На ее коленях лежит полотенце с искусной вышивкой. Она выглядывает в окно и видит, как светловолосый парень у калитки в их дворе обнимает ее сестру. Ариман закрывает лицо руками. Ее плечи дрожат от рыданий…

***

— Ты убила его! Убила! – кричит кудрявая девушка, указывая пальцем на Ариман. – Я ненавижу тебя! Ты не сестра мне больше!

***

Перед полыхающим деревенским домом стоит мать и две дочери. Вокруг толпа, вооруженных вилами и косами.

— Сожжем ведьму, — кричат они.

На их лицах ярость, в их глазах – жажда крови.

Девушки прижимаются к матери, и она отталкивает их за спину, словно желая спрятать. Женщина что-то говорит, но ее слова теряются в реве толпы. Вдруг стрела, выпущенная непонятно откуда, вонзается прямо в шею матери. Девушки в испуге отскакивают. Их мать мертва.

Толпа застыла. Слышны лишь рыдания кудрявой девушки.

В глазах Ариман полыхает огонь. Они желтые, как у кошки. Ариман поднимает руки к небу, и молния ударяет прямо в толпу. Люди разбегаются в панике. Детский плач и злобные ругательства мешаются с дымом и запахом гари.

Ариман кричит. На людях загорается одежда. Толпа охвачена безумием.

***

Две девушки стоят перед сожженной деревней. Над почерневшими домами кое-где курится темный дым. Вокруг – ни души.

— Это ты во всем виновата, Ариман. И я ненавижу тебя! – произносит кудрявая и уходит прочь.

***

Молодая женщина с вьющимися волосами сидит в кресле-качалке рядом с камином. Золотые отблески огня делают ее лицо необычайно выразительным и мягким. На руках у женщины спит маленький мальчик. Мать напевает ему колыбельную.

Скрип двери, и в комнату входит Ариман. Под лисьей шубой богатое платье, на шее драгоценное ожерелье.

— Я пришла повидаться с тобой, Лиза, — говорит Ариман.

Но на лице нет радости, только страх.

— Уходи, — зло отвечает сестра. — Ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься! Я не хочу, чтобы ты убила моего ребенка.

Руки Ариман сжимаются в кулаки. Ее голос дрожит. Она протягивает сестре знакомый медальон с прозрачным камушком.

— Это защитит его…

Но Лиза не хочет слушать.

— Убирайся прочь! – кричит она.

Плачет проснувшийся ребенок. Ариман уходит…

***

Меня ослепляет яркий свет. Раздаются крики, но я не могу разобрать слов. Люди в белых халатах повсюду. Кто-то рядом громко всхлипывает, повторяя мое имя. Какой знакомый голос… Мама? Мама! Но я не успеваю ответить. Темнота накрывает с головой, и я снова проваливаюсь в пустоту…

***

Первым, что я почувствовала, когда очнулась, был холод. Он до краев заполнил мое тело. Боли не было. Сначала. Она, будто спала вместе со мной. И со мной же проснулась. Чем больше времени я проводила, бодрствуя, тем отчетливее ощущала ее, ноющую и неумолимую.

— Ты родилась в рубашке, — шутил лечащий врач. — Хорошо, что тебя успели довезти. Операция прошла на удивление легко, и ты большая молодец. Организм борется. Если такими темпами и дальше пойдет, через несколько недель будешь дома.

Молодой хирург, которому пришлось делать экстренную операцию на моем сердце, сразу стал звездой больницы скорой помощи. Все говорили, что он сотворил чудо. Да я и сама так считала, сокрушаясь, что не смогла его поблагодарить лично.

— До свадьбы заживет, — повторял лечащий врач каждый раз во время обхода. — Будешь, как новенькая! Левый желудочек не напрягать!

Произнося последнюю фразу, он делал нарочито серьезное лицо и смешно грозил пальцем.

Но мама не видела поводов для веселья. Она повторяла, что если бы я и вправду «родилась в рубашке», то уж точно не влипла бы в такую историю. Сходила, называется, проведать бабушкину подругу: два трупа в квартире, полный разгром и нож в сердце. В том, что эта подруга была не совсем простой, мы с бабушкой маме так и не признались.

За четверо суток, что я без сознания провалялась в реанимации, мама как будто постарела и сделалась меньше ростом. В ее темных волосах появилось несколько серебряных нитей. У папы вид был обеспокоенный. Он ходил какой-то насупленный и нервный.

Отощавшая Марго, которой, по ее словам, кусок в горло не лез после всей этой истории с ножом, навещала меня каждый день. Если бы не огромные синяки под глазами, ее запросто можно было выпускать на подиум. Не об этом ли она всегда мечтала? О нашем наказании родители благополучно забыли.

Первые несколько дней телефон беспрестанно тренькал, оповещая, что пришли очередные сообщения от одноклассников. Все они желали мне скорейшего выздоровления и крепкого здоровья. О моем случае даже написали в газетах. В одной из статей корреспондент критиковал равнодушных соседей Елизаветы Ивановны, которые, наверняка что-то слышали, но не вызвали полицию, а теперь отпираются, мол, тихо-мирно все было в тот злополучный день.

По правде, меня это тоже удивило. Взрыв, погром, а тревогу так никто и не поднял…

Самым сложным оказалось объяснить произошедшее двум молодым следователям, которые навещали меня чуть ли не каждый день. В присутствии мамы и бабушки, они расспрашивали о случившемся.

Им я рассказала примерно следующее: зашла к бабушкиной подруге Елизавете Ивановне («…чтобы передать семена для рассады», — подсказала мне бабушка), мы пили чай на кухне, потом в дверь позвонили, пришел мужчина, они с хозяйкой квартиры о чем-то спорили, а потом прогремел взрыв. Незнакомец что-то искал в квартире, спешил, меня не заметил. Когда я пошла за пледом, чтобы накрыть труп Елизаветы Ивановны, обнаружила еще одну комнату. В ней была старушка, прикованная к кровати. Видимо, она испугалась, что вернулся преступник, и пырнула меня ножом.

Версия, конечно, вызывала много вопросов. Но единственное, чем я могла помочь следователям, так это составить с художником фоторобот предполагаемого преступника.

Может, я бы и рассказала им, как все было на самом деле, но в присутствии мамы, постоянно возмущающейся медлительностью полиции, и перепуганной бабушки, язык не поворачивался рассказывать про всякую мистику. Только консультации психиатра мне еще не хватало для полного счастья. Провести остаток лета в специальном лечебном учреждении хотелось меньше всего.

Прошло несколько недель, и случившееся мне самой начало казаться каким-то далеким и нереальным. Воспоминания были подернуты дымкой. Будто все это мне просто приснилось. Остался лишь неприятный осадок. Я была жива и относительно здорова. Рядом – мама, папа, бабушка и Марго. Чего еще можно желать?

Тянулись дни. Наконец, врачи разрешили мне самой подниматься с постели и даже немножко гулять. Однако достаточно было сделать несколько шажков, как я тут же покрывалась потом. В области сердца что-то противно ныло и покалывало. Неприятная тяжесть наливала левую сторону тела, а на кончиках пальцев периодически появлялся легкий зуд. Невролог лишь разводил руками, приговаривая, что в моем случае это меньшее из всех осложнений, которые могли быть.

Но самое удивительное, что выздоровела я совершенно внезапно. Сразу после того, как меня навестила парочка чудаков.