Иван-царевича не надо

Электричка остановилась на маленьком полустанке, я вышла из вагона на высокую деревянную платформу и тоскливо вздохнула. Электричка, задорно свистнув на прощание, стремительно удалялась от полустанка, только был виден ещё яркий свет прожектора на заднем локомотиве. Сколько себя помню, электричку здесь называли «Передача». А почему именно так - никто уж и не помнил. Поправив лямки рюкзака, ухватив покрепче ручку "еврейской тачанки", я осторожно стала спускаться вниз по старой скрипучей лестнице. Внизу высокой железнодорожной насыпи стоял деревянный сарай, выкрашенный краснокирпичной краской, долженствующий изображать собой вокзал. Но сколько мне помнится, никто никогда внутрь не заходил, билет на электричку всегда покупали через окошечко в стене у бабы Клавы. 

На укатанном пятачке возле сарая в раздолбанные "Жигули", грузилась шумная компания людей, приехавших с этой же электричкой. Напроситься к ним попутчиком вариантов не было - там и так количество пассажиров вдвое превышало вместимость несчастной "копейки". Но я плохо подумала о легенде советского автопрома - влезли они все, и даже со своими баулами. 

М-да, а мне теперь топать пешком все четыре километра до нашего дачного поселка. Через лес и в темноте. Как-то не думала я, что так рано стемнеет. Хотя в городе всегда светлее - многочисленные фонари, подсветка зданий, сверкающие вывески, фары машин - все это создаёт ощущение, что ещё не так темно. А здесь, в глуши, в лесу, сумерки последних чисел апреля берут свое.

И я поплелась по дороге, потом могу свернуть на знакомую тропинку через лесок, так сокращаю пару километров пути, иначе по дороге было бы все шесть. Вот говорила же бабуле - подожди пару дней, заберу машину из сервиса и привезу все, что тебе надо! Нет, ей надо срочно и немедля!  Как будто жизнь её от этого зависит. А меня, как назло, на днях одна блонди за рулём, внезапно перестраиваясь из среднего ряда в крайний правый, изрядно шаркнула по левому боку моего "Опеля". Хорошо, что вмятин не осталось, но покраска требуется. Вот и стоит мой автомобиль в сервисе. И вот теперь я, вспоминая детство золотое, тащусь по лесной тропинке, спотыкаясь и чертыхаясь. В моем детстве не было столько корней от деревьев поперек тропинки. И тропинка была более натоптанная даже.

Хотя этой тропинкой уже мало кто пользуется - к дачному поселку идёт отличное шоссе, по которому легко и просто можно домчаться до дачи на автомобиле. Для любителей особого изврата даже ходит рейсовый автобус, который медленно и с достоинством ветерана катит через все окрестные деревеньки, радуя пенсионеров бесплатным проездом. 

Как-то у меня мысли в голове скачут, как блохи на Барбоске.  Давайте я представлюсь хоть. Итак, меня зовут Катерина Салтыкова, двадцати пяти лет от рождения. По словам бабули, род наш идёт от Салтыковых-Щедриных, и я охотно в это верю, всё-таки приятнее, чем от печально известной Салтычихи. Имею родителей-археологов, которых вижу раз в несколько лет, когда они нечаянно наезжают в Россию. В основном, они больше обитают в Южной Америке, раскапывая города ацтеков, майя и прочих незнакомых мне народностей. А также у меня имеется старшая сестрица Светка, проживающая ныне на земле обетованной со своим мужем Давидом и его родителями. Давид - стоматолог, его отец - ювелир, а Светка в свое время закончила наш Политех, кафедру геммологии. Так что семейство весьма удачно устроилось и в Израиле. 

Я год назад закончила нашу Сельскохозяйственную академию и теперь имею диплом профессионального ветеринара. Правда, бабуля называет меня профессиональной бездельницей. Из-за того, что я так и не приступила пока к работе по специальности. Но я не бедствую. Конечно, периодически и родители вспоминают, что у них есть дочь, переводят энную сумму, потом я страдаю, переводя заокеанские «доллеры» в наши посконные рублики. Но это случается нечасто, да и не уверена я, будто они точно знают, что я школу давно закончила.

В основном, мой доход складывается из того, что мне в голову приходят разные идеи, а Светка их удачно монетизирует. Вот одна из моих последних идей тоже начала приносить неплохой доход. Зимой я езжу к сестре в гости, летом ни за что не поеду, у меня с жарой натянутые отношения. И перед отъездом бродила я по нашей барахолке, где порой попадаются уникальные вещички. В этот раз ничего не было интересного, и я уже собиралась уходить, как увидела бабусю, перед которой на картонном ящичке была разложена всякая всячина. И среди барахла я увидела популярный некогда сувенир. Может, кто и помнит такие. Пластмассовый купол, в нем помещены разные фигурки и все это залито смесью глицерина и воды. Когда встряхнешь сувенир, то там падают как бы хлопья снега.

И я купила его. Уже в Израиле, когда все поумилялись воспоминаниям, глядя на эту игрушку, мне пришла в голову идея, и я ее озвучила для Светки.

- Свет, ты говорила, что здесь много переселенцев из нашего города? Как думаешь, если вместо этих фигурок поставить легко узнаваемые макеты зданий нашего города, то будут наши бывшие земляки покупать такие сувениры? Например, здание Оперного театра, сквер на центральной площади? 

Светка призадумалась, потом хлопнула в ладоши.

-Да! И можно даже сделать в двух вариантах - эконом, из одного пластика, и бизнес-класс - поделочный камень, недорогие самоцветы в фонарики встроить... Это я сама сделаю!

И вот Светка недавно выходила на связь по скайпу, сообщила, что идея оказалась удачной, даже бизнес-вариант охотно покупают и теперь у солидных людей на рабочем столе стоят такие сувениры. Она сама видела это у своего банкира.

"Еврейская тачанка", кстати, тоже подарок Светки для бабули. Новомодная, с выдвигающейся ручкой, как у чемодана, яркая расцветка самой сумки, телескопические колесики. Загляденье просто. Бабуля забыла ее в городе в свой последний приезд, я тогда сгрузила все пакеты с покупками из супермаркетов в багажник и увезла ее на дачу. А тачанка осталась в квартире. И вот теперь она срочно понадобилась бабуле.

Сегодня днём она позвонила и велела купить все то, что она мне сейчас пришлет списком по Вайберу.  Мои уговоры на нашего матриарха не подействовали, и пришлось мне объезжать все садоводческие магазины и рынки с этим списком. Потом домой, укладывать все потребное и ехать на такси на вокзал, ибо последний автобус уже ушел.

Вот и плетусь уже в полной темноте по лесу, в рюкзаке за спиной торчат какие-то прутики, продавец обещала урожай с этих прутиков то ли ягод, то ли фруктов, на целый КАмаЗ. Правда, не уточнила, через сколько лет. Ещё там же, в рюкзаке, лежат упаковки каких-то супер-пупер урожайных сортов овощей. А в тачанке внизу лежат пакеты с удобрениями. Ещё там имеется мое платье, в котором я ходила на Пушкинский бал, устраиваемый городским Дворянским собранием. Есть такая забавная организация в нашем городе. Бал этот устраивают раз в году, на Святки, куда приглашают отпрысков известных благородных фамилий. Я там была, когда училась ещё на первом курсе, больше не сподобилась. И специально приготовленное для бала платье пылилось в шкафу. А сегодня я достала с мстительным удовольствием этот наряд и тащу на дачу. Там надену его на пугало. Пусть хоть вороны напугаются. Там и шляпка с вуалеткой прилагаются.  

В сумке ещё есть батон нарезной и кольцо копчёной колбасы. Это на случай моего грандиозного оголодания по дороге. Да знаю я, зачем моей бабуле это все так срочно понадобилось. Только мне от этого не легче. Дело в том, что в нашем поселке есть Дамский Совет, в котором сопредседательствуют моя бабуля и ее заклятая подруга Ксения Всеволодовна, тоже генеральская вдова, как и моя бабушка. Поселок наш принадлежит министерству обороны, и живут там те, кто имеет отношение к нашей славной армии. Вот эти две достойные дамы и соперничают постоянно во всем. Даже в пугалах. Ксения Всеволодовна недавно нарядила чучело в старую пятнистую форму своего покойного супруга, генерала ВДВ. А моя в отместку решила на пугало наряд благородной дамы надеть.

А тут ещё, как на грех, поселился аккурат между их домами отставной бравый генерал, и наши дамы принялись сражаться за внимание Георгия Семёновича. Хотя моей бабуле он и не нужен, как потенциальный жених, но чувство соперничества - великая сила!  Вот если по зиме они поражали нашего генерала кулинарными изысками, то теперь решили брать его невиданными урожаями овощей, ягод и фруктов. А страдаю из-за этого я. К тому же, на нашей даче отродясь ничего путного не росло, даже единственная грядка с зеленью тихо загибалась к середине лета. Были ещё несколько фруктовых деревьев, посаженных дедом, но они давно требовали специального ухода. 

Что ещё можно рассказать обо мне? Никакими талантами не обладаю, на машинке не шью и крестиком не вышиваю. Питаюсь в основном полуфабрикатами, так как испытываю глубокое отвращение к кастрюлям и сковородам. Хотя готовить умею, бабуля заставила научиться, из-под палки, конечно. Вот она умеет готовить, просто класс! Нет, обычных бабушкиных оладушек и блинчиков от нее не дождешься, но ей известны всевозможные изыски, типа супа Виньоль и салата а-ля Грасиоле. 

Рисовать и музицировать тоже не умею. У меня не просто медведь на ухо наступил, а ещё и джигу сплясал. Танцевать бальные танцы я научилась, под мои слёзные завывания бабуля водила меня в бальную студию все детство. Зато я бодро лопочу на французском, спецшкола таки была. А, чуть не забыла, верховая езда! Тут дело закончилось на том, что я научилась сидеть ровно в седле, не заваливаясь на бок. Кто сказал, что я ещё и ездить должна? Не, если только шагом и то, не быстрым. На этом я решила, что моих умений хватит, чтобы сделать селфи и отправить Светке. 

Памятуя о том, что идти мне придется через лес, где местные комары имеют свою крупную авиабазу, оделась я соответственно - кроссовки, джинсы без прорех, футболка, поверх клетчатая байковая рубаха, завязанная узлом на животе, и красная бейсболка, привезённая родителями в очередной приезд. Ну и облилась антикомарином с головы до ног. 

Споткнулась в очередной раз, шлёпнулась на землю во весь свой рост. Охая и стеная, как бабка Настасья со скамейки у нашего подъезда, поднялась, отряхнула землю и какой-то мусор с себя, огляделась. И поняла, что я давно уже брожу вовсе не по нашему хилому дачному лесочку. Ну, нет у нас таких мощных и старых дубов! Они вообще у нас не растут! Как меня сюда занесло? Свернула на тропинке куда-то не туда? «Ага», - ехидно подсказало сознание – «И тропинка та порталом вынесла тебя прямо в Центральную Россию с Урала. Меньше надо фэнтези читать»! 

Убеждая себя, что раз есть тропинка, рано или поздно она выведет меня к людям, я бодро пошагала дальше. Вскоре тропка вывела меня на большую поляну. И вот тут, в свете взошедшей луны я увидела сидящего у ствола большого дерева волка. Обычного такого серого волка, может, чуть крупноватого. Он сидел спокойно, выжидательно глядя именно на меня. "Ужин поджидает", - мелькнула в голове идиотская мысль. Потом волк немного пошевелился, чуть наклонил голову и следом в голове появился и чужой голос (это я точно могу сказать, свои мысли я хорошо знаю).

«И где ты бродишь? Заблудилась, что ли? Я тебя уже час жду!».

- Мама...- тихо прошептала я и грохнулась в обморок. Самый настоящий, без дураков.

Очнулась я от того, что моему лицу было мокро и холодно. Осторожно приоткрыла один глаз - с этой стороны ничего опасного не видно. Впрочем, сейчас темно, луна спряталась в туче. Уже смелее открыла и второй глаз и чуть не взвыла с перепугу, но от страха голос пропал начисто. Рядом со мной на тропинке сидел тот самый волк и тряс лапой какой-то куст, с которого на меня лилась холодная вода. Увидев, что я очнулась, волк прекратил свою диверсионно-реанимационную деятельность, и вновь в голове зазвучал чужой голос с нотками усталости: «Вставай, чего лежишь? Земля ещё холодная, да и дождь недавно был. Застынешь ещё».

Признав справедливость мысли, я кое-как собрала себя в кучу и поднялась на трясущиеся ноги. И впрямь, вокруг было довольно сыро. Единственное сухое местечко было под тем большим деревом, где ранее сидел волк. Вот к нему я и побрела, не забывая тянуть тачанку за ручку. Уселась на большое корневище, выпирающее из земли, образуя нечто вроде сиденья, и оперлась спиной о ствол дерева.

В голове было пусто до звона. И только мелькала одна фраза незабвенной фрау домомучительницы из мультика: "А я сошла с ума! Какая досада!". Волк тяжело плюхнулся на зад рядом со мной. Чтобы убедиться в своем сумасшествии, я вяло спросила:

- Жрать хочешь? Меня сожрешь?

Зверюга тоже тяжко вздохнула и ответила у меня в мыслях: «Жрать хочу. Тебя не буду. Нельзя, хозяйка всё-таки. Да и не люблю я людей есть, дед ещё завещал, чтобы не смели».

Продолжая свой сеанс сумасшествия, я абсолютно спокойно достала из сумки колбасу и батон, разломила пополам и протянула волку. Вот дура, даже не подумала, что зверь может кусануть и мою руку. Но волк взял свою половину очень аккуратно, прямо аристократические манеры. Некоторое время мы задумчиво жевали. Волк, съев свою порцию, скосил глаза на мою долю, но я молчала, обуреваемая своими разными сумасшедшими мыслями. А что, мне теперь все можно, раз я рехнулась! Грибочков с ксилобицином я точно не ела, так что никаких галлюцинаций быть не может.

Слишком много сразу необычного навалилось. Насколько я помню анатомию, то волки, точно так же, как и все песьи, не могут говорить, строение носоглотки не позволяет. Тем не менее, я отчётливо слышу чуть глуховато-ворчащий голос. Правда, только в своей голове. Странная местность, совсем не похожая на окрестности нашего дачного поселка. Все это меня очень тревожило и вызывало нестерпимое желание оказаться сейчас в привычной и знакомой обстановке нашей дачи.

Волк ещё немного посидел и заговорил вновь, по-своему, мысленно: «Давай, пока время есть, я расскажу все, что положено тебе знать. Ты, наверное, сама догадалась, что попала, хоть и не хочешь верить. Но придется. А все из-за твоей крови Салтыковых. Старуха помирает, никак не может помереть. Ведьма она. А они не помрут, пока силу свою не передадут потомкам своим. Поэтому тебя и притянуло. Родная-то внучка…».

- Погоди! - перебила я, пытаясь найти логику во всем этом бреде. Даже приняв за исходную точку вариант с попаданием. - Какая Салтычиха? Та самая, кровавая? Моя бабуля говорит, что мы - родня Салтыковых-Щедриным, а не этим!

 -Эка ты махнула! Та уж давно померла, она была женой Глеба Салтыкова. А эта, Пелагея, жена младшего брата, Матвея. А почему ты считаешь, что от других Салтыковых твой род идет? Так может, кто из девок Салтыковых вышел замуж за кого-то из Салтыковых-Щедриных. – Волк замолчал, а потом продолжил: - И вообще, не перебивай, а то мысль уходит. Вот, значит… У Пелагеи было двое детей, сын и дочь, больше не успела родить, муж помер. Дочь замуж вышла, да померла тоже родами, и дитё тоже вместе с ней. А сын жил не в поместье, в столицах оне с женой обретались. Сергей за границей выучился, анжинером каким-то был. Полина, его жена, из небогатых была, старуха ее не шибко жаловала, но не скандалила. Дочка у них одна была, Катерина. Да только в Питербурхе болезнь ходила, помирали почём зря людишки, вот и сын с невесткой померли. Девчонка тогда у родителей Полинки была в деревне, так живой и осталась. Потом Пелагея пристроила ее в институт какой-то для девиц благородных и платила за нее, хоть и неважно дела шли в поместье, так и не смогли оправиться после войны. Французы тогда почти полностью разорили поместье, а потом и пожгли много. Да и людишек крепостных кого побили, кого угнали куда-то. Пелагея одна билась, Матвея уж давно не было в живых. Вот Катерина и жила в столице. А тут бабка ее к себе призвать решила, она свой срок знала. Но у Катерины ухажер в столице был. Да не из благородных, купецкий сын. Но старуха бы никогда не благословила такой брак, она тут соседа для Катри приготовила в женихи. И в семье жениха тоже не радовались - бесприданница, хоть и дворянка. Вот молодые обвенчались тайно, молодой супруг собрал все свои личные деньги, да и сбежали они на край света, забыл, как называется, но там неподалеку эти самые живут, ну, кенгуры которые.

-Австралия, что ли? - уточнила я. Слушала я внимательно, но чем дальше, тем страшнее мне становилось. Мозг отказывался воспринимать все это всерьез, но и в розыгрыш или подставу я тоже не верила.

-Нет, не она! Я же говорю - рядом, но не там.

Я попытала свою память на предмет географии и предположила:

-Тогда Новая Зеландия.

Хотя мне-то, какая разница, куда там свинтила неизвестная мне внучка. Но волк закивал головой:

-Во-во, она самая! Только помереть Пелагея не может без передачи сил, вся уж измаялась, дворня по углам прячется, сил нет терпеть ее страдания. Хоть и ведьма она, да вреда людишкам не делала, наоборот, где травку какую даст, где ребятенка от лихоманки вылечит, а где и скотинке поможет. Да и со зверьём она умела обращаться. Местные помещики и то не считали иной раз зазорным втихую к Пелагее обратиться. Местный лекарь, правда, все грозился донести на нее, уж не знаю куда, да только никто его не одобрил.

Вот старуха и провела свой ведьмовской обряд, чтобы внучку призвать, да только силы ведьмовские решили все по-другому. Видно, не было в Катьке способностей к ведьмовству. А ты ближайшей родней по крови со способностями оказалась. Вот тебя и выдернуло из твоего мира.

И тут я возмутилась:

- Как это меня выдернуло? Я согласия не давала, и вообще, я домой хочу, меня бабушка ждёт на даче. Если я по этой тропке назад пойду, я опять к железной дороге выйду?

-К Пчелке ты выйдешь. Речка эта такая. Не поняла, что ли? Нет хода назад, здесь ты нужнее. А в твоём мире уже сменились знания о тебе. Не рождалась там ты никогда. Иной раз сюда попадают люди из других ли времён, миров - точно не знаю. Но бывает такое. Большинство из них признают больными головой, но некоторые выживают, да. Дед мой служил такому человеку. Вот он так говорил. А мне вот ты досталась, стало быть.

-Так ты проводник, охранник?

-Почто охранник? Фамильяр я твой!

Я вновь усомнилась:

- Ты? Фамильяр? Да ну! Фамильяр - это такой милый котик, или вот сова, может, как у Гарри Поттера, а ты же волк!

Волчара недовольно пробурчал:

- Могу облик и сделать иной, всем буду казаться другим, но сущность все равно моя останется - волчья.

Вот это ситуация! Хоть мозг упорно не верил, но, тем не менее, я понимала, что, скорее всего, очевидное-невероятное. И в самом деле, я попала, и пока пути назад нет. Пока. Буду думать и искать выход из всего этого. А сейчас надо принимать правила игры. Я покосилась в сторону волка. Вот, один сказочный персонаж уже есть. Осталось найти Ивана-царевича. Или Красную шапочку. И тут я чуть не захохотала истерически, вспомнив про свою бейсболку. Чем не Красная Шапочка? Тогда Иван-царевича не надо! Ладно, надо теперь детали уточнять, вдруг не подойду и меня вернут обратно домой?

- Серый, а как же я появлюсь у этой Пелагеи? Мы что, с ее внучкой похожи, как близнецы? Я, кстати, тоже Катерина. Катерина Салтыкова. И как я там появлюсь? И вообще, где мы находимся и год сейчас какой?

- Никакие вы не двойники, конечно. Светленькие только обе. Так Пелагея и видала внучку, когда той год был, или полтора. Как раз в столицу вояжировала. Девчонка выросла, и кто ее здесь опознает? Никто! Здесь - это мы сейчас между поместьем твоей бабки, Тёмкино оно называется, и поместьем Федоткино, там Заварзины живут. С другой стороны - деревня Карповка, там Пешковы. В Смоленской губернии мы, Вяземского уезда. Какой год не скажу, но только одиннадцатая весна пошла, как убрались супостаты с нашей земли.

Путем нехитрых вычислений узнала, что сейчас или 1823 год, или 1824. Однако, занесло меня с Урала аж в Центральную Россию! Но мой скептицизм не унимался.

-И как я появлюсь? Из лесу, вестимо? Здрасьте, бабушка? На ероплане прилетела?

Волк задумался, потом сказал:

- У нас на днях лихие люди налетели, почтовую карету пограбили, ямщиков побили, но там и другие люди ехали. Их не нашли, видать, увели их лихие людишки, выкуп у родни требовать будут. Местные помещики поиски сами зачинили, да урядник ещё со своими тоже. Вот и скажем, что ты в кустики, кхм... пошла, а тут и разбой. Ты испугалась и в лес убежала, да заплутала. Вот одежонка у тебя не нашенская больно. Тут уж не знаю, чем помочь. Другой одежки-то нет?

Я пыталась уложить все это в голове, поэтому не сразу до меня дошел вопрос. Осознав его, торопливо закивала головой. Есть, пугальное платье! Только бы влезть в него, а то столько лет прошло... Сняла рубаху, с треском натянула платье. Облегчённо выдохнула - сошлось! Кроссовки и джинсы снимать не стала, обуви все равно другой нет, а в штанах мне теплее. Захолодало уже прилично, мне очень как хотелось натянуть поверх платья теплую рубаху, но, боюсь, местное население не оценит мою креативность. Сняла бейсболку и пришлепнула сверху шляпку с вуалеткой. Видимо, криво, волк только вздыхал тяжко, глядя на мои выкрутасы с переодеванием. Вдруг он насторожился:

-Надо бы поторопиться, люди идут в этом направлении. Если ты со своим закончила, то давай, представляй себе, кого бы ты хотела видеть фамильяром. Такой облик и приму.

Я уложила свои вещи в сумку-тачанку и призадумалась. Котик? Да я не особо кошек люблю, эгоисты они. Сова? У нас не Хогвартс, могут не понять. Вот собак я люблю, всегда хотела иметь, но природная лень не позволяла. Я прищурилась, глядя на серого. Пара мгновений - и передо мной сидел голубоглазый щенок хаски, умильно высунув розовый язык. Щенок осмотрел, как смог себя, вздохнул:

 -Ну, спасибо, хоть тупой болонкой не вообразила!

Я торжественно объявила:

- Ты мой питомец, везу тебя из столицы, и зовут тебя Хася!

Не стала говорить ему, что имя это не производное от слова "хаски", а просто я неожиданно вспомнила какую-то блатную песенку, где фигурировала некая Хася, да и устойчивое выражение "сиротка Хася" тоже вспомнилось.

Волк поторопил меня:

-Если у тебя все, то садись вот сюда, я рядышком буду, сейчас подъедут люди.

Медлить особо я не стала, совет был разумный. Уселась опять на тот же самый корень и стала ожидать "спасательную экспедицию". Действительно, примерно минут через десять послышался отдаленный лай собак, ржание лошади. Человеческие голоса пока не различались отчётливо, только иногда слабые отзвуки. Подождали мы ещё несколько минут.

Потом Хаська посоветовал:

-Ты голос-то подай, да слабый такой, из последних сил пищишь. Ох, горюшко, на голодающую ты не шибко похожа! Да и колбаской от тебя пахнет... ладно, скажешь, что было немного продуктов у тебя в сумке. Может, и поверят...

 Я и в самом деле издала полузадушенный писк, нечто среднее между: "Спасите наши души" и "Провалитесь все пропадом!". Внезапно только сейчас я отчётливо поняла, что никакая это не игра компьютерная с классной графикой, не розыгрыш, а самая настоящая реальность. И меня вот-вот найдут и тогда дороги назад, в мой комфортабельный, беззаботный мирок, уже не будет. И от бессилия что-либо изменить, от страха за себя, от тоски по моему миру, в котором уже и память обо мне мироздание стерло, я заплакала.

Рыдала я с чувством, подвывая, размазывая по лицу слезы, грязь, утираясь невесть как оказавшимся в тачанке, клетчатым носовым платком. Но лишь делала только хуже, потому что защипало глаза, а значит, потекла тушь. Хотя на этикетке было написано -водостойкая. Жулики! В общем, когда на поляну с шумом, сквозь кустарник, проломились местные спасатели, я уже полностью соответствовала образу несчастной заблудившейся малютки - грязная, с опухшими глазами и красным носом, регулярно икающая от подвываний.

На поляну первыми выскочила пара собак, вначале рванули ко мне, потом, поджав хвосты, со скулежем побежали назад, к выезжавшим на поляну всадникам. Никакая иллюзия не могла обмануть собачий нюх - они сразу поняли, что здесь волк, и он поглавнее их будет. Всадников было трое, ещё человека четыре пешком, с каким-то дрекольем в руках и вида уж совсем партизанского - зипуны, шапки колпаком. Это я про пеших. Нечто подобное я видела на картинах русских художников девятнадцатого века, когда к нам приезжала выставка из Третьяковки. Всадники были поинтереснее, точнее, двое из них, третий тоже видом далеко не ушел от "партизан".

Луна опять вышла из облаков, и некоторые подробности всё-таки можно было разглядеть. Первый всадник по виду был типичный русак, то есть, из-под охотничьей шляпы выбивался волнистый блондинистый чуб, глаза толком не разглядеть, но явно светлые, прямой, ровный нос, сверкающая улыбка на лице. И сложен весьма неплохо - широкие плечи, и рост соответствовал, хотя все это сложно определить, пока он сидит в седле. Но по виду, точно сердцеед и предмет романтических грез местных барышень. И одет весьма элегантно - к зелёному охотничьему сюртуку прилагался белоснежный пышный галстук и кружевные манжеты. Начищенные до блеска сапоги до колен. Лошадью он управлял легко, будто играючи, удерживая одной рукой разгоряченное животное, заставляя его пританцовывать вокруг.

Второй всадник, фигурой и комплекцией хоть и не уступал первому, но был его противоположностью. Темноволос, смугловат, и глаза темные, вероятно, карие. Чуть выдающиеся скулы говорили о том, что где-то в его родословной потоптались татаро-монголы. И одет попроще - темный сюртук без всяких украшений, такие же бриджи. Вот сапоги тоже были начищены. Зато этот всадник был вооружен - с седла свисала кобура, из которой торчала рукоятка старинного пистоля, а на поясе у него висела шаблюка. Или как там называется тутошнее холодное оружие. Но на меч не похоже. За спиной третьего всадника, который держался за смуглым парнем, торчал ствол какой-то древней берданы. Или фузеи. Тут я не соображаю. Главное, оружие аутентично предполагаемому времени.

Всадники прицыкнули на собак, те угомонились. Подъехали ко мне поближе осторожно, вероятно, чтобы ещё больше не напугать бедную малютку. Хотя это я скорее могла напугать всю округу своим ревом. Аккуратно спешились (я даже позавидовала, так красиво они это сделали, как будто репетировали. Я бы в лучшем случае свалилась кулем), подошли ко мне. Я выть перестала, утерлась ещё раз и тоже уставилась на них. Блондин участливо начал:

-Барышня, как вы тут оказались? И как вас зовут? Вы нас не бойтесь, мы людей ищем, которые с почтовой кареты потерялись. Вы не из них будете?

Памятуя о легенде, придуманной Хасей, я истово закивала головой и сиплым от рыданий голосом произнесла:

-Да-да, я с той кареты. Мы как раз остановились по ээ... необходимости, и я отошла в сторону, вещи мои, сундук, то есть, в багаже остался, я только сумку с собой взяла. Тут налетели какие-то люди, шум, крик, разбой. Я испугалась и в кустах упала. А потом в лес побежала. Вот и брожу. Совсем потерялась. Уж думала, все, конец нам пришел. Я к бабушке ехала, в Тёмкино. Катерина Салтыкова я.

Мужчины переглянулись, тон блондина стал ещё участливее:

-Да, мы слышали, что Пелагея Степановна занемогла и ожидает приезда внучки из Петербурга. Выходит, это вам так не повезло с почтовой каретой. Но вы не расстраивайтесь, все будет хорошо. Главное, вы живы и здоровы. А мы вас сейчас доставим в Тёмкино, к вашей бабушке. Это все ваши вещи? Что уцелели? И щенок тоже ваш? Он сам побежит или его надо взять на руки?

В голове послышался недовольный голос Хаси: «Сам, сам. Ещё не хватало меня на руки брать. Вес у меня не щенячий. Болтай поменьше. Лучше подвывать начинай, если расспрашивать начнут о чем. У тебя это хорошо получается. Аж я позавидовал».

Я озвучила то, что сказал Хаська, мол, сам умеет лапы переставлять и вообще, ему полезно бегать. И тут смуглый глуховатым баритоном осведомился:

 -Простите, барышня Катерина, вы ничего не видели, куда повезли других пассажиров кареты, в какую сторону? Сколько там было лихих людей? Вы их запомнили?

Пришлось уверять настырного парня, что я со страху вся обмерла и пребывала в столь дивном состоянии до тех пор, пока все не закончилось, и на дороге уже никого не было. Тогда я и побежала в лес. Так себе вариант, без всякой логики. Спрашивается, за каким бесом девица рванула в лес, хотя на дороге больше возможностей получить помощь? Но спишем все на пустоголовость столичной девицы.

Меж тем, сочувствующий мне блондин спохватился и наконец, представился:

-Разрешите представиться, я Иван Аркадьевич Пешков, сосед ваш, поместье мое в Карповке. Надеюсь, мы теперь будем видеться часто, по-соседски. А это другой ваш сосед, Андрей Петрович Заварзин, он из Федоткино.

Смуглый неохотно кивнул. Поскольку третьего не представили, я сделала вывод, что к благородному сословию он не принадлежит. Ну, и ладно. Теперь меня больше интересовало, как меня будут транспортировать? Или мне наперегонки с Хаськой бежать? Нет, не пришлось. Хотя лучше бы так. Поскольку Иван Аркадьевич галантно подвёл меня к своему коню и как-то так ловко подсадил меня, что я и сама не заметила, как оказалась в седле.

Все всадники тоже быстро оказались в седлах, и мы двинулись. Хорошо, что не рысью. Хотя по ночному лесу верхом быстро передвигаться невозможно. Тропинка видна была неважно, луна то выныривала из туч, то вновь в них пряталась и тогда наступала кромешная темнота. Ветер усиливался, свистел в верхушках деревьев, где-то вдали погромыхивали раскаты грома, отдельные капли близкого дождя иногда срывались с потемневшего неба.

Я старалась не смотреть вниз, конь у Ивана Аркадьевича был довольно высок на ногах, и вид покачивающейся где-то далеко внизу земли вызывал у меня головокружение и тошноту. Сидеть так близко к постороннему мужчине, вероятно, было довольно неприлично, но меня это меньше всего волновало, мне уже хотелось скорее добраться до какого-то определенного жилья.

Усталость и все те невероятные события и эмоции, испытанные мною сегодня, давали о себе знать. Я периодически начинала клевать носом, задремывая, но потом испуганно вскидывалась, боясь упасть прямо под копыта коню. Вцеплялась в луку седла так, что пальцы ломило.

Спустя около часа такого продвижения лес внезапно закончился, и мы выехали на открытое пространство. Примерно в полукилометре отсюда смутно прорисовывалось какое-то большое здание, темное. В неверном свете луны вроде бы ещё вокруг здания виднелись верхушки деревьев. Иван Аркадьевич любезно сообщил мне, что мы прибыли в Тёмкино, в поместье Пелагеи Степановны Салтыковой. Вероятной, моей пра-прабабушки. Сейчас я уже была рада и этому.

Ещё некоторое время неторопливой езды по ухабистой дороге, вдоль которой угадывались в темноте вспаханные черные поля без всходов, и мы стоим возле запертых ворот ограды вокруг дома. Следовавшие за нами быстрым шагом мужики принялись стучать своим дрекольем в ворота. Пока никакой реакции не было. Зато гром грохнул прямо над головой, заставив меня подпрыгнуть в седле и тоненько взвизгнуть. Ну, боюсь я грозы! Конь от неожиданности тоже затанцевал под нами, но Иван Аркадьевич твердой рукой удержал поводья.

Наконец, зажёгся факел, и стало видно, что огонь движется по направлению к воротам. Старческий брюзгливый голос бурчал:

 -И чего стучать эдак, как бысть лихие люди приступом идут! И кого носит по ночам, не спится им! А вот ужо и не открою, утром приходите, барыня, занемогши, неча здеся шастать!

Голос приблизился к воротам и теперь уже слегка напряженно-испуганным тоном поинтересовался:

-И кого нелёгкая в такую погоду и темень привела к нашим воротам?

Андрей Петрович откликнулся:

-Открывай, дед Сава! Это Заварзин, Андрей Петрович! Мы тут в лесу вашу барышню Катерину встретили, заблудилась. Она в той карете и ехала к вам.

Сопровождая его слова, гром грянул особенно яростно, сопровождая яркую вспышку молнии, осветившую все вокруг слепящим светом. Ветер усиливался, и в дорожную пыль тяжело упали первые крупные капли дождя. За воротами охнули, забормотали что-то торопливо, загрохотали чем-то тяжёлым и железным, и наконец-то ворота с печальным скрипом стали отворяться. Чиниться мы в ожидании торжественного въезда не стали, а торопливо забегали и заезжали. Согбенная фигура в чем-то темном, но с факелом в поднятой руке, указала бегущим мужикам направление куда-то вглубь двора, мы проехали без указателей, ворота за нами торопливо запирались. Подъехав к высокому каменному крыльцу, мы спешились, третий молчаливый всадник взял под уздцы коней и тоже двинулся в направлении вокруг дома. Капли дождя стали падать чаще, заставляя поторапливаться. Высокие колонны поддерживали портик и балкон второго этажа. Толком в темноте было ничего не разглядеть, но одно могу сказать точно - и дом, и колонны были светлые. Высокие деревянные двери входа начали медленно открываться, показалась ещё одна фигура, на сей раз женская, судя по длинной юбке, и женский же, немного дребезжащий, голос спросил:

-Сава, лиходей ты старый, пошто копаешься? Кого там лихоманка принесла средь ночи? Добры люди дома спят об эту пору и не шастють где не надь!

Вышепоименованный Сава, хромая на одну ногу, спешил к нам, подгоняемый начинающимся ливнем. Уже поднимаясь по ступеням, крикнул в ответ:

-Не ворчи, Игнатьевна! Радость у нас! Барышня Катерина Сергеевна приехали! Открывай скорее, а то вымокнем все!

И впрямь, тугие струи ливня ветром уже забрасывало на крыльцо. Двери открылись полностью, невидимая в темноте Игнатьевна отступила внутрь, и мы очень даже шустро вошли следом. Хася бежал, не отставая. Вещи мои, то есть рюкзак и сумка-тачанка, оказывается, были приторочены к седлу третьего, молчаливого нашего спутника, а сейчас их нес Андрей Петрович. Вошли мы в большое помещение.

Помещение осветилось неровным, жёлтым светом масляной лампы, и я огляделась. Мы стояли внутри большого холла, высокие потолки, наборный мраморный пол - говорили о богатстве этой семьи. Но, скорее всего, бывшем богатстве. Потому как на полу имелись явные выщерблины и даже в одном углу выбоины. Да и пустовато здесь, только у ближней стены стояло два хлипких на вид стула.

Не дожидаясь приглашения и разрешения, я устало присела на один из них. Стул угрожающе крякнул, но устоял. Мужчины предусмотрительно остались стоять. Женщина, открывшая нам дверь, при свете оказалась старухой в каком-то салопе (или что это такое - не могу сказать, ибо в ретро-моде не сильна), чепце с оборочками, лицо в морщинках, такие же руки, говорящие о старости и нелёгком труде. В свою очередь она внимательно рассматривала меня.

Налюбовавшись моей неземной красотой и грязным лицом, она, наконец, пришла к какому-то выводу, всплеснула руками и воскликнула:

-Радость-то какая! Катерина Сергеевна наша приехали! Бабушка ваша так ждёт вас, так переживает! А уж как услышали, что лихие людишки побили почтовую карету, так и вовсе вся испереживалася! Пойдёмте, пойдёмте, скорее к Пелагее Степановне! Тимофей, приготовь для господ гостевые, по такой погоде никто никуда не едет!

В холле появился ещё один персонаж - высокий, сухопарый пожилой мужчина с выправкой королевского мажордома. Он коротко поклонился господам и пригласил их следовать за собой. Они пошли наверх по широкой лестнице, не оглядываясь. Я осталась со старухой Игнатьевной и хромым Савой. Мои вещи стояли возле стула, куда их пристроил Заварзин. Игнатьевна вновь начала меня звать к бабушке. Я растерянно оглядела себя, проговорила:

  -Можно, я хотя бы умоюсь? Переодеваться мне все равно не во что, сундук с одеждой оставался в багаже кареты и пропал вместе с другим багажом.

Игнатьевна, хоть и не обрадовалась, но была вынуждена согласиться, что умыться мне не помешает. Повела меня по той же лестнице, только направо. Хася бежал следом, тыкаясь мне в ноги мордочкой. Хромой Сава, пыхтя, тянул следом тачанку. Рюкзак он нес в руке, косясь на незнакомые вещи.

Старуха привела меня в достаточно большую квадратную комнату, здесь было чисто и пустовато до гулкости. Два окна, завешанных плотными портьерами, между ними у простенка - кровать, хотя бы без балдахина, уже хорошо. Игнатьевна от своей лампы зажгла пару свечей в подсвечнике, стоявшем на старинном туалетном столике, и можно было рассмотреть убранство. Небольшая тумбочка возле кровати, туалетный столик с овальным зеркалом в раме над ним, хлипкий стульчик рядом. Ковра на полу нет. У противоположной стены маленький диванчик со скошенной спинкой, высокой с одного края и сходящей на нет с другого. Как же называется? А, вспомнила, козетка!

Обои на стенах тканевые, чистые, но явно выгоревшие, вон и выцветшие куски имеются, наверное, туда солнце попадает. Ещё две двери в противоположных стенах, скорее всего, гардеробная и умывальная. Игнатьевна вздохнула:

-Это светелка тети вашей, Майи. Мало пожила на свете, птичка моя, мало! Да только же никого не слушала, так мужа своего любила, не разрешали ей лекари пока детей-то заводить, мол, рано, да не послушала она их. Давайте, барышня, я вам солью водички, умоетесь да пойдем к Пелагее Степановне. Ждёт она вас, ой, как ждёт.

Таз и кувшин - так себе замена современной сантехнике. Но хоть грязь более-менее размазала равномерно. Да руки отмыла. Хорошо, что ногти я после маникюра покрыла бесцветным лаком, так что никто не обратит внимания. Отряхнув платье, попыталась пятерней расчесаться, получилось не очень, но хоть мусор из волос убрала. Раскопав в сумке свою косметичку, обнаружила в ней парочку небольших заколок-крабиков, подхватила волосы с боков над ушами - все, прическа готова!

Можно идти к неведомой бабушке, хоть и страшновато было. До мелкого потряхивания. Игнатьевна, освещая путь своей лампою, повела меня назад, к лестнице. Но спускаться мы не стали. Хозяйские покои оказались напротив лестницы, расположенные вдоль. Высокие, темного дерева двери открылись легко, без скрипа. Мы вошли в комнату, но это была ещё не спальня, нечто вроде камерной гостиной, или будуара, я в этих тонкостях не разбираюсь, как-то было ни к чему.

Не дав мне рассмотреть ничего, старуха прошаркала ногами в каких-то чунях, видневшихся из-под подола темной юбки или платья, к следующей такой же двери. Постучав, открыла ее. Вот это точно была спальня. Тихо тлела лампадка в углу, но икон там я не увидела. Главное место в комнате занимала громадная кровать. В полумраке я почти ничего не разглядела, но мне все показалось темным, единственное светлое пятно - это постель.

Игнатьевна тихонько сказала:

-Пелагея Степановна! Вы не спите? Вот, Катерина Сергеевна, внучка ваша, приехала! Вы с ней поговорите?

Я ожидала такого же дребезжащего старческого голоса, немощного, со стонами. Но не того сильного, спокойного голоса, раздавшегося со стороны кровати:

-Игнатьевна, подай барышне стул, пусть присаживается возле кровати. Сама уйди. Свечи запали.

Старуха заторопилась выполнить порученное, к кровати было придвинуто кресло с мягкой обивкой, зажгла свечи на столике, на тумбочке. В спальне стало светло. Игнатьевна шустро удалилась, оставив меня с хозяйкой дома. Теперь я ее могла рассмотреть. Действительно, на кровати, под одеялом, лежала очень пожилая женщина, лицо ее носило явные следы болезни и страданий. Землистого цвета кожа лица, тело под одеялом обрисовывалось очень худым, руки, держащие край одеяла, были настолько худые, что казались просто костями, обтянутые пергаментной кожей. Но глаза на лице смотрели живо, и даже были яркими, не выцветшими, как обычно у стариков.

-Садись, чего стоишь? Поговорить хочу.

Я осторожно присела на краешек кресла. Пелагея внимательно меня разглядывала с минуту, потом сказала:

-Ты не Катерина! Где моя внучка?

 Я возмутилась:

 - Как это я не Катерина? Катерина Сергеевна Салтыкова, у меня и документ имеется!

Я благоразумно не стала говорить, что этот документ - паспорт гражданина РФ. Старуха ещё раз внимательно взглянула мне в лицо, неожиданно цапнув меня за руку. Я хотела выдернуть, но бабка держала руку крепко, для умирающей-то. Подержав немного, отпустила, удовлетворённо вздохнула:

-Есть в тебе наша кровь, чую ее. Выходит, я обмишулилась, уж думала, Полинка на стороне дочку прижила. Видала-то я тебя давно, младенцем ты ещё была. Могла и израсти вот так. И силу я в тебе чую, только спит она. Наша ты, верно. Тогда вот моя воля тебе: как помру, приедет стряпчий из Вязьмы, подпишешь бумаги, наследство твое будет. Ты у меня одна из кровных родственников осталась. Вот поместье, да две деревеньки небольших тебе отойдут. Да людишек сто душ. Раньше-то поболе было, так война все порушила. И мужики сгинули, и бабы одни остались, от кого детей рожать? Да ещё с десяток мужиков на откупе в городе Смоленске есть. Есть деньги на счете, но не слишком много, налоги, подати первый год заплатишь, да на первое время на жизнь. А там смотри сама.

Замуж выходи, вон Ванька Пешков жених подходящий. И красивый, и при деньгах, их-то Карповку французы обошли стороной, это нам досталось, да Федоткино Заварзиных пострадало. А нам тяжко пришлось тогда. Супостаты тогда у нас с самого начала осени и до зимы самой стояли. И разграбили много, и просто испоганили. Отступая, подожгли флигель. Я с дворней по зиме тушила пожар, а то бы и на дом перекинулось. Дом отстояли, но несколько человек застудились и померли. А потом несколько лет неурожая подряд. Многие поместья разорились или обнищали в край. Мы кое-как выстояли, но достаток сильно пострадал. Хотела я тебя забрать к себе, когда твои родители умерли, да только здесь жизнь была тяжелее, чем в твоём институте. Вот и откладывала все твой приезд. Да теперь вот по-другому не получается. Не охай, срок мой пришел, и я ухожу спокойно. Слушай Игнатьевну и Трофима, они дурного не посоветуют. За старостами приглядывать надо, чуть отвернешься - обжулят. Я без управляющего обходилась, а вот тебе, пожалуй, тяжело придется. Но ты сама решай, ты уже девушка взрослая, образованная. Хотя, чему там учат в ваших институтах ныне... Ладно, это была присказка, сказка впереди. Руку дай!

И столько повеления было в ее голосе, что я безропотно протянула руку. Старуха держала меня за руку, что-то говорила, у меня кружилась голова, монотонный речитатив усыплял, и я задремала. Долго ли я проспала - не скажу. Только резкий голос бабки выдернул меня из сонного дурмана:

-А теперь иди к себе. Устала я. Отдохну теперь. И ты ложись отдыхать. Утро вечера мудренее.

Я встала, все ещё как под гипнозом, повернулась и вышла. Дорогу до своей комнаты нашла без проблем, что для меня достаточно удивительно. Есть у меня такая особенность с ориентированием. В академии я и на последнем курсе могла заблудиться в аудиториях. Свечи в моей комнате горели, постель приготовлена ко сну. В углу, на соломенном тюфячке лежал, свернувшись пушистым клубком, Хась. Мои вещи стояли посередине комнаты, их никто не трогал. Да и даже если бы захотели тронуть, то вряд ли догадались бы, как открыть замок-молнию.

Достала из своего с пакета с бельем из тачанки старенькую пижаму, состоящую из футболки и свободных бриджей до колен. Я хотела оставить ее на даче, поэтому везла с собой, так же, как и пару смен белья и носков. Хоть на пару дней бельем буду обеспечена, а там видно будет. Уже переодевшись, услышала привычный теперь мысленный голос Хаськи, который лежал в прежней позе, не открывая глаз: «Дверь на щеколду не закрывай, я вскоре пойду, прогуляюсь, посмотрю, послушаю. А ты спи».

Видно, я и в самом деле плохо выгляжу, что меня уже второй раз спать отправляют. Не обнаружив никаких признаков ни душа, ни ванны за скромной дверцей, кроме помятой медной ванночки, в которой можно только сидеть, да скромного фаянсового "друга" - знаменитая "ночная ваза", а попросту горшок. Н-да, лет с трёх я этим прибором не пользовалась. Хотя Игнатьевна что-то там говорила, что завтра девки мыльню затопят и тогда уж меня пропарят хорошенько, тогда вся хвороба столичная из меня и уйдет. Мыльня - это хорошо, думаю, что это местное название бани. Хорошо если так.

Я полагала, что долго не усну, от такой массы событий и впечатлений. Где там! Уснула, только голова коснулась подушки! Даже одеяло натягивала уже в полузабытье.

Проснулась я, когда утро уже вовсю вступило в свои права. Солнце светило в окна, портьеры были раздвинуты. Солнечные пятна проявлялись на стенах, затянутых штофными обоями, старыми, но чистыми, катились солнечным клубком по навощенному светлому паркету, кое-где всё-таки поцарапанному. Кавалеристы Мюрата и в помещении шпоры не снимали с сапог, однако.

В комнате было тепло, вероятно, с утра немного протопили печь, выходящую топкой в коридор, а одной стороной в эту комнату, другой же - в следующую за этой. Хаси не было, зато обнаружилась Игнатьевна, суетящаяся возле туалетного столика, завешивая зеркало черной тканью.

Услышав, что я села на кровати, Игнатьевна повернулась ко мне. Хотя и видна была только футболка моя, все остальное было прикрыто одеялом, старуха нахмурилась:

-Какие странные моды нынче в столицах! А другой одежки, окромя этого платьица у вас, Катерина Сергеевна, стал быть нетути?

Я скорбно покачала головой и вновь поведала печальную историю о злых людишках, злостно исхитивших сундук с девичьими нарядами. Игнатьевна, поджав губы, о чем-то размышляла. Потом неохотно произнесла:

-Когда Майя умерла, то ее муж собрал все наряды Маечки и прислал сюда, сказал, мол, чтобы душу не бередить. Можно в тех нарядах посмотреть платье чёрное, али темное. Траур нынче у нас. Большой. Под утро померла Пелагея Степановна.

Я сидела на кровати и только хлопала глазами. Не знала, как реагировать на слова Игнатьевны. Выразить сочувствие? А в это время так принято? Тем более, для прислуги? Не знаю. Заплакать? Так я не испытываю каких-либо таких скорбных чувств, эту бабушку я совсем не знала, да и настоящая внучка тоже. И что теперь делать? Заниматься погребением усопшей старушки? Вот уж чего совсем не знаю. Единственный человек в семье, который умер, когда я уже была в относительно сознательном возрасте, был мой дед, но никакие подробности мне неизвестны, лет семь мне было тогда. Остальные члены семьи здравствуют и поныне.

Так что и тут от меня никакого толку нет. Но спросить надо:

-Игнатьевна, а что делать надо? Ну, с похоронами?

Старуха сурово взглянула на меня (ох, не нравлюсь я ей, не нравлюсь!), пожевала губами, и как-то нехотя ответила:

 -Дак, почитай, от вас, барышня, ничего и не надо. Платьице траурное наденьте и сидите тихонько в уголочке. Пелагея Степановна давно уж всем распорядилась. Отцу Василию известие отправили, он приедет сюда, кладбище здесь свое, семейное, вон, в рощице, там и отпоет покойницу. И в город послали нарочного, стряпчий приедет через пару ден. Мужики могилу копают. Поминальный обед бабы готовят. Господа, что вчерась вас привезли, утресь уже уехали, им сказали про то, что старая барыня померла. Они передадут соседям. Кто захочет, тот сам приедет. Вот и все. Девку горнишную я вам сейчас пришлю, Верка ее зовут. Платье выберете, да причешет она вас. Потом вниз спускайтесь, давно уж завтракать пора.

  Н-да, сурова старуха! Узнать бы, на какой она тут должности. А где Хася, кстати, носится?

-Игнатьевна, а вы не видели моего щеночка? Маленький он ещё, боюсь, заблудится.

Старуха хмыкнула, явно сомневаясь в беспомощности Хаси:

-Дак этот пройда с утра ранешенько по двору носился, везде нос свой сунул, наших дворовых собак переполошил. Покормили его на кухне, не забыли. Нешто мы изверги какие, животную голодом морить. Прибежит, я мнесь, скоро.

Интересный, какой говор здесь, я так не каждое слово понимаю. У нас на Урале тоже есть свой говор, но там он больше в произношении сказывается, а здесь неизвестные мне слова. Перед уходом Игнатьевна распахнула дверь, как я и предполагала, гардеробной. Я вытянула шею, с любопытством разглядывая ряд висевших на гвоздиках платьев, внизу, на полке, тоже что-то было. Наверное, обувь.

Дождавшись, пока старуха уйдет, я, обмотавшись по талии покрывалом на всякий случай, побежала к шкафу. Глаза не сразу нашли в ворохе тряпок нужное, но вот мои усилия по разгребанию нарядов были вознаграждены. Нашла я и подходящее платье и теплый, просторный халат, видимо, Майя носила его, когда ожидала ребенка. Но ничего, подпояшусь потуже и ладно. Нашлись и мягкие домашние туфельки, в моем понимании - балетки. Быстренько сбегав к горшку (фу, надо что-то придумывать срочно! Иначе не выдержу!), разложила платье на кровати. Мдя, эта штука предполагает корсет. А я точно помню, когда шила платье для бала, примеряла это приспособление. Через десять минут содрала с воплем: «Ни за что и никогда»!

Хотя… платье с закрытыми плечами, можно просто бюстгальтер надеть, его не будет видно. По ширине я точно войду, Майя, очевидно, была немного пополнее, совсем немного, перешивать не требуется, но и тесноты не будет ощущаться. Так, вот эти рюшечки и бантики отпороть, узкую полоску черных кружев по вороту и манжетам оставить. И маленькую овальную брошь у горла, наподобие медальона, из полированного гематита. Как уроженка Урала, я, хоть и не слишком подробно, но понимаю в камнях.

Осторожно поскребшись в дверь и получив разрешение, в комнату вошла молодая девушка, скорее даже девчонка. Вот она почти походила на иллюстрации к сказкам про русских красавиц, только полинявший вариант. Некогда ярко-синий, а сейчас слегка серо-голубой, длинный сарафан, белая рубашка под ним. Личико сердечком, вздёрнутый носик с редкими веснушками, ясные серые глаза, светлые волосы в длинной косе. Вот кокошника не было. Зато лапоточки выглядывали из-под подола. Вот и вся Верка. Я постаралась как можно доброжелательнее улыбнуться. Надо заводить лояльных ко мне людей, а то Игнатьевна явно будет пытаться переломить робкую барышню под себя:

-Доброе утро, Вера! Ты мне поможешь? Вот тут немного платье поправить, да причесать мне волосы. И рассказать, где что. А то я даже не знаю, куда идти позавтракать. Ночью не до того было, а Игнатьевна ничего не объяснила.

-Ой, барышня, конечно, я вам все расскажу! Вот туточки ножнички возьму и отпорю все, что вы скажете! Игнатьевна так-то старуха добрая, справедливая, токмо сейчас шибко переживает за Пелагеей Степановной, что померши. Она ж скоко ден за ней ухаживала, да без толку, померла барыня. Да ещё она не любит, когда светелку Майи открывают. Нянька она ейная была, души в ней не чаяла. Она с ней и после свадьбы поехала в Дрогобуж, да только родами Майя померла, а Игнатьевна сюда вернулась. Никого в эту комнату не пускала. Тока хранцузы здесь жили, а больше никто. Я мала тогда совсем была, мы с мамкой и детней разной на заимке в лесу прятались. Вот. А тут старая барыня велела вас сюда поселить, Игнатьевна и надулась. Отойдет, ниче. Вот, барышня, готово! Корсетик я принесу, погодите. Не надо??

Весь этот поток слов девчонка вывалила, пока рукодельничала. Ловко это у нее получается.

Пережив удивление по поводу моего странного белья, но получив заверения, что в Петербурге поголовно такое носят, помогла мне одеться. У меня самой бы не вышло, шнуровка была на спине. Платье подошло, не узко, не широко и дышать тоже могу. Если только пару сантиметров длины убрать, чтобы я при ходьбе не наступала себе на подол. Но это дело привычки, такая длина в эту эпоху как раз нормально. И прическу из моих волос Вера соорудила вполне приличную, высоко подняв волосы, закрепив их деревянными шпильками. В гардеробной же нашла и черную кружевную косынку, прикрыть волосы сверху. Может, слегка и старомодный наряд, но для провинции, пока ещё толком не оправившейся от разорительной войны, подойдёт. Тем более, для барышни в трауре.

Вера проводила меня в утреннюю столовую. Ну, если это малая столовая, то какова же большая? Комната квадратной формы, по двум сторонам от двери стояли высокие поставцы с посудой. Два окна, одно по фасаду, одно в торцевой стене дома. Большой овальный стол, мягкие стулья вокруг. Портьеры на окнах, кружевная тюль с воланами, чуть ниже подоконника. Цвет портьер совпадал с цветом мягкой обивки стульев. Когда-то это все было роскошно. Теперь ткань выцвела, сменив оттенок изумруда на близкий к болотному.

Как во всех, виденных мною помещениях, поцарапанный паркет. Да и посуда в поставцах, показавшаяся мне вначале отличной, была разномастной. Нет, качество явно хорошее.

Вера, стоявшая на пороге, пояснила:

-Мамка говорила, что много тогда хранцузы посуды побили, а мебеля ломали и в печках сжигали, дров-то не успели наши мужики заготовить, вот они так и топились. Что не успела дворня с барыней попрятать в лесу на заимках, так супостаты или поворовали, или сломали. Что в кладовых было - все подчистую вынесли! И скотину, что не успели в лес угнать - всю вырезали и увезли!

Да, войны во все времена больнее всего бьют по мирным людям. Вздохнув, я присела у стола. Надо полагать, завтрак мне принесут, не думаю, что придется идти на кухню за тарелками. Во всяком случае, в книгах и фильмах так описывался быт помещиков. Верка, махнув косой, крутанулась на пятке и выскочила, сказав, что сейчас все принесет.

Вернулась она и в самом деле быстро. На завтрак мне предлагалась молочная пшенная каша с кусочком тающего масла сверху, свежие булочки, в вазочках были мед и варенье, чай, молоко в молочнике. Кофе не было. Но это и понятно, мода на кофе только начиналась, в провинции почти и не было его, к тому же, старые дворяне не признавали этот напиток. Да и настоящий чай тоже пили не всегда. Называли его почему-то китайским. В сельской местности чаще в ходу были травяные, ягодные сборы, или кипрейные чаи.

Грех жаловаться, все было очень вкусно, и каша, и выпечка. Мед, хоть и прошлогодний, густой, но тоже одуряюще пах липовым цветом. Вначале я никак не могла понять вкус варенья из крыжовника, оно было очень красивым, изумрудно зелёным, ягодка к ягодке. Только потом догадалась - оно же на меду сварено! Вероятно, в это время сахар был ещё слишком дорог, а выращивание сахарной свеклы и производство сахара из нее в более южных губерниях только начиналось.

Ладно, сиди не сиди, пора выходить из столовой в мир и знакомиться с домом и окружением. Наверное, надо идти к гробу почившей барыни, выражать скорбь и безутешное горе. Где, кстати, поставили домовину с телом усопшей? Люди же будут приходить прощаться. Спрошу я сейчас у Веры, она внесла посуду и обещала сопроводить меня в экскурсии по дому.

На мой вопрос девчонка тут же ответила:

-Дак в часовню унесли, ещё утресь. Кто ж в доме-то упокойника держит? Коли бы по зиме, то на третий ден бы хоронили, а ныне тепло, так седни после обеду, и похоронят. Как только отец Василий приедет. Да соседи соберутся.

Вот и хорошо, а то мне как-то не по себе было, хожу по дому, а тут рядом покойница лежит. Только мы вышли в холл, как из какого-то полутёмного коридора выскочил Хася и, радостно виляя пушистым хвостом (какая натуральная иллюзия, кстати!), кинулся ко мне. Решил потереться о мои ноги и чуть не свалив меня на пол. Несмотря на вид маленького щенка, реальная масса его осталась ведь прежней. И тут же в голове послышалось: «Где ты ходишь только? Я давно тебя жду. Ты сейчас что намерена делать?».

Я вслух, типа для Верки, сказала:

-Ну что, Вера, веди, показывай и рассказывай, где у вас что и кто есть, кто. Теперь это и мой дом тоже, и я должна знать все. Иначе как мы будем жить?

Девчонка тут же затараторила:

-Ой, барышня, я все, что знаю, расскажу и покажу! А ежли что, так и у мамки спросим. Она на кухне, кухаркой у вас работает.

И мы двинулись. Вначале осмотрели первый этаж. Если судить по романам Тургенева и других писателей той эпохи, то это типичный особняк сельского дворянства. На первом этаже, кроме виденной мной малой столовой, была ещё парадная столовая, большая и пустоватая, от этого гулкая. Бальная зала с целой длинной стеной окон, большая гостиная, соединяющая через анфиладу комнат с курительной и игровой. Это я поняла по куче различных столиков возле кресел и диванов. Ещё была небольшая, камерная такая, гостиная, более уютная, чем большая. Как сказала Вера, это называлось дамской гостиной.

 Из холла влево шел полутёмный, длинный коридор со служебными помещениями - кастелянской, кладовые, далее следовала большая кухня, господская. Зашли мы и туда. Там, в клубах пара, валившего из кастрюль, суетились, как мне показалось, множество людей. Но Верка пояснила, что это только старшая кухарка, ее мама, помощница кухарки, две посудницы и мужик-подсобник. И то столько народу много только потому, что готовят поминальное угощение. Точно, поминки же! Вот что значит быть далёкой от всех этих ритуалов!

Далее был черный выход и узкий коридор, ведущий во флигель и чуть в сторону - в людскую. Там жили те, у кого не было своего дома в деревне, либо находился на круглосуточной службе в поместье. Вера, блестя глазами, похвасталась:

-Вот я теперь горнишной у вас, барышня Катерина, буду, так мне надо будет при вас все время быть. Мне Игнатьевна и камору отдельную посулила! А мамка домой ходит. Там ещё трое мелких есть, тятя в кузне работает. Наш-то кузнец, дядя Илья, после войны без ноги остался, на деревяшке скачет. Вот он теперь и показывает, что да как, а тятя делает.

Я хмыкнула про себя - небось, молодой девчонке не слишком хочется нянькаться с малышнёй, вот она и радуется новой должности! Ну и ладно, самодурствовать я вроде как не намерена, худого девчонке не сделаю.

Пройдя первый этаж, мы отправились дальше. Второй этаж прошли быстрее, часть помещений я уже видела. Хозяйские покои, сейчас закрытые, меня пока что особо и не привлекали. Моя светелка уже мне известна. Ещё одни покои, состоящие из двух комнат - небольшая гостиная - кабинет и спальня. Вера неуверенно сказала, что вроде бы, по словам Игнатьевны, ранее эти комнаты принадлежали молодому барину Сергею, то есть отцу здешней Катерины.

После хозяйских покоев направо сразу следовали библиотека и рабочий кабинет хозяина поместья. Далее шли детская, учебный класс, пара гостевых покоев. Несмотря на скудность обстановки и явный пенсионный возраст тканевого декора, в комнатах везде было идеально чисто. Видимо, Игнатьевна сурово блюла порядок в доме. Хася ходил следом за нами, тыкаясь носом в ноги мне сзади. Он все порывался рассказать мне свои новости, но присутствие посторонних не давало ему развернуться вовсю ширь мысли.

Я поинтересовалась у Веры, а что там, на мансарде? Девчонка пожала плечами:

 -Дак, барышня, не знаю я! Дверь туда с лестницы всегда заперта, а ключ только у Игнатьевны. Только она, да старая барыня туда ходили. Мы хотели с детней однажды подсмотреть, хоть в щёлочку, так она нас поймала, ой, больно за ухи крутила! А потом и тятька всыпал горячих!

Одно из моих главных антагонистов моей же лени - любопытство. Мне немедля захотелось попасть на эту мансарду. Я осмотрела замок. Обыкновенный навесной, амбарный. Петли, на которых он висел, можно вырвать только вместе с дверьми и откосами. Хотя, я же сколько раз видела в фильмах, где герои лихо открывали замки при помощи дамской шпильки! Чем я хуже? Шпильки у меня есть. Уже выбрала шпильку из прически, как сзади послышались грузные шаги и дыхание с одышкой:

-Вот вы где, барышня! А я с ног сбилась, вас ищу. Отец Василий приехал, желает побеседовать с вами. Потом он в часовню пройдет, отпевание покойницы, стало быть. Соседи как раз все подъедут, уже одни приехали. Спускайтесь вниз, в кабинет Пелагеи Степановны. Отец Василий сейчас туда подойдёт.

Сопровождаемая Веркой, Хасей и подозрительным взглядом Игнатьевны, я поплелась вниз. Ну, надо же, на самом интересном месте! Надеюсь, мне бы «ухи» она не крутила?

Священник вошёл за мной в кабинет буквально следом, я даже не успела сориентироваться, куда бы мне присесть самой и предложить духовному лицу. Только успела шепнуть Вере, чтобы принесла чай и выпечку.

Увидела, что у окна стоит небольшой диванчик и полукресло, небольшой столик с наборной деревянной крышкой. Пригласив отца Василия присаживаться на диванчик, сама устроилась в этом гибриде кресла и стула. Я, не скрывая интереса, рассматривала своего визави. Как-то так случилось, что я никогда не интересовалась вопросами религии, все храмы в городе видела лишь снаружи. И мои представления о священниках основывались лишь на фильмах и книгах.

Вопреки расхожим штампам, отец Василий не был ни мелким, сухонький старичком, ни дородным, солидным священником с большим крестом на рясе. Передо мной сидел самый обычный мужчина средних лет, со спокойным выражением лица, имел умные, ясные глаза. Внешность вполне приятная, никакого внутреннего отторжения он у меня не вызывал. Дав мне некоторое время для осмотра себя, священник мягко улыбнулся и сочувственным тоном начал:

-Катерина Сергеевна, приношу вам глубокие соболезнования по поводу упокоения вашей бабушки, Пелагеи Степановны! Бабушка ваша последнее время тяжело болела, но все равно с достоинством несла свой долг по управлению поместьем, присмотром за своими людьми. Пелагею Степановну можно считать стоиком в таких условиях. Вам будет непросто встраиваться в нашу тихую сельскую жизнь после столичной. Пелагея Степановна была бы вам надёжной поддержкой, но она по своему мягкосердечию все жалела вас и считала, пока возможно, оградить вас от житейских сложностей.

Это он про старую барыню говорит, про ее мягкосердечие? Да из ее характера можно гвозди делать! Стальные. Священник, меж тем, продолжал восхвалять покойницу, что для меня удивительно. Не может быть, чтобы он ни разу не слышал сплетни о том, что бабуля-то, ведьмой слыла среди местного люда. А церковь всегда нетерпима была ко всем оккультным делам. Внезапно в мои мысли ворвался голос отца Василия, от которого я отключилась на какое-то время:

 -Надеюсь, вы продолжите богоугодное начинание вашей бабушки и тоже будете жертвовать средства на помощь сиротам и вдовам?

Вот оно! Бабка явно просто откупалась от попа пожертвованиями в церковную кассу, и священник предпочитал не слышать, о чем шептались в округе. На чем-то богопротивном старуха поймана не была, значит, все в порядке. Но теперь поп взялся за меня.

-Вы, Катерина Сергеевна, успели ли попрощаться с вашей бабушкой, пока она была жива и в сознании?

Я кивнула головой:

-Да, отец Василий! Успела, потом мы ещё даже пару часов поговорили. Точнее, Пелагея Степановна рассказывала мне о поместье, вводила в курс хозяйственных и финансовых дел. Советовала нанять управляющего. Вы не знаете подходящего человека - честного и непьющего? Ещё советовала не торопиться с замужеством, потому как беспокоилась, чтобы я не повторила судьбу ее дочери Майи, сестры моего отца. Она слишком рано вышла замуж, слишком рано собиралась стать матерью. Потом она велела мне идти спать, поздно уже было, а я и так столько пережила за последние два дня. Вы, наверное, слышали про нападение на почтовую карету? А утром Игнатьевна мне сказала, что Пелагея Степановна умерла.

 Соврала я тут, конечно, но кто сейчас может опровергнуть мои слова? Но не стоит и попу знать все в точности. И про то, что старуха наоборот, рекомендовала мне выходить замуж. И про тот странный провал в сознании. Так я всегда могу отговориться от попыток сватовства соседей, мол, бабушка не велела так рано выходить.

Отпив чая с плюшками, священник поднялся и сказал, что он сейчас идёт в часовню, оттуда пришлёт дьяка и псаломщика, пусть тоже подкрепятся. И я могу тоже пойти в часовню. Народ уже собирается. Поминальный обед он благословит, но долго задерживаться они не будут. Путь до их села Богородского, где и расположен сам храм, неблизкий. А из-за появления лихих людишек все теперь опасаются.

Священник ушел, пора и мне собираться. Я прошла в свою комнату, там, среди вещей Майи, я видела темно-серую кружевную пушистую шаль. Денёк особо хорошей погодой не баловал, солнце, светившее с утра, давно и надёжно скрылось в тучах, да и ветер угадывался по качающимся макушкам деревьев, видных в окно. Дождь бы не пошел, здесь хоть и Нечерноземье, но грязь тоже качественная. Кстати, надо бы сменить обувь, а то в туфлях с такой тонкой подошвой далеко не уйдешь.

Подумав, надела свои собственные носки и кроссовки. Тепло и удобно, я бы и колготки теплые надела, если бы они у меня были. Действительно, климат в моё современное время значительно потеплел по сравнению с девятнадцатым веком.

Посчитав сборы законченными, наметилась выходить из комнаты, как дверь открылась, и в комнату, пятясь задом, вошла Верка с подносом в руках. На подносе стоял фарфоровый чайник, из носика которого шел пар, чайная пара и несколько разных тарелочек со снедью. Пристроив свою ношу на прикроватную тумбочку, Вера всплеснула руками:

-Барышня! Катерина Сергеевна! Да нешто можно благородной девице в люди да без перчатков! Как же, там же барины разные будут, ручку подавать надо для поцелуя, а вы с голыми руками! Да и шляпочку надо, вот, с тюлькой которая, с черной! В церкву обязательно с покрытой головой ходят! Нешто в столицах ныне по-другому?

Ой, блин, чуть не попалилась! Вот что значит, не знать всех этих благородных тонкостей! Произведя раскопочные работы в гардеробной, нам с Верой совместными усилиями удалось найти и "шляпочку с тюлькой", то есть, с вуалью, подходящую к платью, и длинные тёмно-серые шелковые перчатки. Черных не нашлось.

Только я все это убранство примерила, как Верка вновь затарахтела:

-Катерина Сергеевна! Покушайте немного, а то поминальный обед ещё нескоро, да и не положено скорбящей близкой родне, тем более, барышне, есть на поминках много, только так, как птичка, клюнет и все. А вы здесь новый человек, да ещё и из самой столицы, здешние барыни за вами во все глаза будут следить!

Только сейчас поняла, что я действительно проголодалась. Утренняя каша уже была благополучно забыта моим организмом. Смешно, Вера ведь совсем молоденькая, а ворчит, как умудренная опытом матрона. И, к моему счастью, ее действительно полезные подсказки уберегли меня от изрядного конфуза. А ее объяснения про еду до удивления напомнили мне сцену с воркотней Мамушки во время сборов Скарлет на барбекю в «Двенадцать дубов».

В отличие от героини знаменитого романа, упираться не стала и присела на колченогий стульчик возле подноса на тумбочке. Мне было предложено - домашний сыр, отварной холодный язык в желе, свежий мягкий хлеб, ароматный чай и неизменный мед в вазочке. В общем, подкрепилась я недурственно. Но все настроение испортил Хаська.

С удовольствием слопав предложенный бутерброд из хлеба, сыра и куска языка, улёгся рядом со мной и, мерно постукивая хвостом о пол, принялся "пересказывать" поместные сплетни:

-Катерина, дворня-то по углам шушукается, в непонятии оне. Вроде как старуха должна была тебе силу ведьмовскую передать, а вроде как ты себя никак не проявляешь. Ну, как ведьма, конечно. А ещё шепчутся, что барышня молодая, тихая да робкая, Игнатьевна быстро такую под себя согнет. Старая барыня уж два месяца болела тяжко, не вставала с постели, не выходила из своих покоев. Всем распоряжалась Игнатьевна. Вот, велела в этом году вдвое от прежнего сократить посевы. Мол, барышня теперь здесь будет жить, не надо деньги в Петербург отправлять, а нам столько и не надо. На свои нуждишки и столько хватит, а больше ни к чему. Народишку поля жалко забрасывать, зарастёт ведь сорными травами все. Хотели мужики к барыне пойти, так не пробиться, Игнатьевна у дверей дома поставила несколько сторожей с ружжами и не пустила. Ещё велела собрать все ковры в доме, посуду хорошую, что из мебели красивой уцелело, и все спрятать, что в подвале, что в свою мансарду утащила. Говорит, что неча всем посторонним видеть, что у нас есть, а то позавидуют. Вот такие дела. Это я ещё не всё оббегал. Так что ты разворачивайся быстрее, а то и правда, в момент тебя Игнатьевна пристроит, оглянуться не успеешь, как просватана будешь.

Я жевала и сосредоточенно думала. Это я-то робкая и тихая? Ну, может, кому и показалась овцой, после всех моих приключений оно и неудивительно. Да и спать я сильно хотела. С утра никому не возражала, потому как решила пока присмотреться ко всему сама и только потом делать выводы. А тут уже успели раньше меня сделать выводы. Хм… я робкая и тихая… забавно. Помнится, моя настоящая бабуля, вздыхая, говорила:

-Ты, Катерина, сразу, с порога, свой характер не демонстрируй! Глядишь, какой-нибудь парень сдуру и женится на тебе!

Ну, это лирика. Интереснее другое - почему это Игнатьевна своевольничать взялась? Не слишком ли много воли взяла? Надо всё-таки на отца Василия плотненько так давить, пусть рекомендует мне нормального управляющего. Сегодня ещё на публике побуду робкой овечкой и хватит. Завтра начну устраивать все по-своему.

Верка взялась меня проводить до часовни, хотя я и так не заблудилась бы - круглая зелёная крыша ее была хорошо видна от господского дома. Думаю, что девчонке просто хотелось поглазеть на приезжих гостей, чтобы потом можно было на кухне обсудить это событие. В деревне особых развлечений нет, родины-крестины, свадьба да похороны - вот и весь набор увеселений. Да я и не возражала, пусть идёт, будет хоть подсказывать, кто есть, кто среди приехавших.

За часовней виднелось аккуратно огороженное кладбище. Вопреки моим ожиданиям, я не увидела никаких мрачных склепов, только ровные ряды крестов. Видимо, склепы всё-таки европейское изобретение. Или в деревнях их просто не было. Неподалеку от входа в часовню стояло штук пять открытых колясок, одна закрытая карета и две телеги. Мы подошли ближе. На крыльце стояли незнакомые мне люди, мужчины и женщины, немного в стороне от крыльца неуверенно топтались несколько мужиков в чистых рубахах и лаптях.

Двери в часовню были открыты, оттуда тянуло сладковатым дымком. "Ладан", - подсказал мой воспитанный интернетом мозг. И доносилось то ли заунывное пение, то ли тихое бубнение. Я только поднялась на крыльцо, как из дверей показался мой вчерашний знакомец, блондин Иван Аркадьевич Пешков. Под руку он бережно поддерживал женщину лет пятидесяти на вид, в темном платье и капоре.

Сразу видно, от кого унаследовал сын свою красу. Хоть уже и увядала красота помещицы Пешковой, но женщина все ещё сохраняла привлекательность. Единственно, что портило впечатление, так это надменное выражение лица и недовольно поджатые губы. За ними шла следом молодая девушка, практически девочка, тоже удивительно похожая на мать. И небольшого ростика девчонка в одежде горничной. Она зябко передёргивала плечами на холодном ветру, тогда как хозяйки, и старая, и молодая, одеты были по погоде.

Увидев меня, направляющуюся к дверям часовни, Иван Аркадьевич поспешил навстречу мне, торопясь представить спутниц и выразить соболезнование. Вот, вовремя мне Вера подсказала насчёт перчаток и "шляпочки с тюлькой"! И ручку для поцелуя прилично протянуть, и совсем незаметной скорби не видно. А вздыхать тяжело я умею. За годы экзаменационных вопросов научилась.

Иван Аркадьевич галантно представил мне своих спутниц:

-Катерина Сергеевна, простите, что представляю вам свою маменьку и сестру при столь скорбных обстоятельствах, но всё-таки позвольте представить - моя матушка - Аполлинария Семёновна, и моя младшая сестра - Анна Аркадьевна. От лица всей нашей семьи приношу вам наши глубочайшие соболезнования и уверен, что вы всегда будете иметь в нашей семье самую искреннюю и добрую поддержку и опору в разных жизненных ситуациях.

Ого, как галантерейно завернул! Даже не сразу смысл можно уловить! Я так поняла, что, мол, прибегай, Катька, ежли что, всегда обогреем, обласкаем, обдерем, как липку.

А если ещё и вспомнить наказ Пелагеи Степановны – «выходить замуж за Ваньку Пешкова». Замуж я, конечно, пока что не собираюсь, имею надежды на возвращение в свой мир, но сам Ванька так ничего, симпатичный, галантный, сочувствующий. Вот маменька его… Была у меня подружка Танька, дружили мы ещё со школы. Хорошая девчонка, не зазнайка, и отец ее тоже, несмотря на то, что почти олигарх. Вот мать Танькина… взгляд и выражение лица у нее такое же было. Хотя она могла похвастаться лишь законченной средней школой где-то в Больших Мухоморах. Вот и маменька Аполлинария Семёновна также смотрит, как нувориши из моего времени.

Да бес с ними, меня это сейчас меньше всего волнует. В часовне было достаточно людно, посередине стоял гроб с покойницей, рядом стоял отец Василий и размахивал предметом на длинной цепи, похожим на школьную чернильницу периода 50-60 годов прошлого века. Я такую видела в музее краеведческом, когда всем классом водили нас на экскурсию. Как же эта штука называется? Мой интернетный мозг подсказал: "Кадило". Из этого кадила валил голубоватый дым, приторно-сладковатый. На небольшом возвышении стояли двое мужчин в черных одеяниях, один что-то бубнил, второй подхватывал песнопением. Дуэт, короче.

Народ услужливо расступился, пропуская меня к месту скорби. Я встала с одной стороны домовины, отец Василий стоял с другой, Игнатьевна топталась в ногах у гроба. Других родственников усопшей не наблюдалось. Наконец, священник перестал дымить кадилом, взошел на возвышение и начал проповедь. В коей он перечислял заслуги Пелагеи Степановны, выражал мировую скорбь по поводу ее кончины, грозил геенной огненной всем вероотступникам и злодеям. Говорил он так красиво и витиевато, что я заслушалась, не особо вникнув в смысл речи. Как мне показалось, что я даже дреманула слегка, на сытый желудок оно всегда в сон клонит.

Очнулась я от того, что народ тихо зашелестел, потянувшись к выходу. Четверо дюжих мужиков подошли к гробу, протянули под ним два длинных куска материи, крякнули, подняли гроб и понесли к выходу. Следом шли и священник со своим причтом. Поспешила и я к выходу.

Сама церемония погребения прошла как-то быстро, все уже устали, продрогли на холодном весеннем ветру и душой стремились в дом, к поминальному столу. Если честно, то мне тоже хотелось скорее закончить с этими тягостными процедурами. Поэтому, как только все действия на кладбище были закончены, я торопливо пригласила всех присутствующих на поминальную трапезу в дом. В дом приглашалась только "чистая" публика, народец попроще приглашался в людскую, там тоже накрывались столы.

Публика, в ожидании трапезы, находилась в большой гостиной, кое-кто из них подходил ко мне, выражал соболезнования, заодно и знакомились. Так, мне представились Стишанины из Марьинки, Веремеевы из Зеленодолья, многочисленное семейство Вербицких из Сычёвки. Мне они показались достаточно приятными людьми, вежливыми и воспитанными. Но стоявшая неподалеку от меня Аполлинария Семёновна фыркнула и пробормотала себе под нос, но я все равно услышала:

-Ляхи пожаловали! Гонору-то шляхетского сколько, а сами на телеге приехали!

Стоявший возле меня глава семьи, представившийся Вацлавом, не повел и бровью, но жена его, маленькая голубоглазая шатенка Марыся, мучительно покраснела. Чтобы сгладить неловкость от неприятных слов, я поспешно начала расспрашивать Вацлава и Марысю о том, на чем специализируется их поместье. Вацлав ответил, что, как и все вокруг, в основном это хлебные злаки, садоводство, но он в последнее время пробует выращивать новый овощ - сахарную свеклу. Но не уверен, будет ли спрос на этот овощ. Я горячо уверила его:

-И не сомневайтесь даже! Будет спрос, обязательно будет! В Петербурге ныне вовсю продается сахар свекольный, который привозят из Европы! Втридорога, конечно! Но если его производить из своего сырья, да и здесь, в России, он будет доступен населению. Так что будьте уверены!

 Сама же подумала, что это и в самом деле неплохой интерес может представлять для поместья. А если ещё и сахарный заводик поставить, вскладчину, например. Это же золотое дно.

Только я ничего практически не знаю о производстве сахара, кроме того, что он сладкий. Но это навскидку. Надо садиться, сосредотачиваться и искать информацию в своей голове. У меня интересно устроена память - все, что когда-нибудь случайно было прочитано, услышано, увидено - остается в ней навсегда. Просто я не сразу могу вспомнить, где эта инфа лежит, на какой полке, все вперемешку. Надо сосредоточиться и тогда все вспомню. Могу воспроизвести формулу, чертеж или схему, даже не понимая абсолютно смысла.

Меж тем, суета с доставкой блюд в парадную столовую закончилась, и Игнатьевна издали делала мне знаки, что пора всех приглашать туда. Что я и сделала. Прошли в столовую. К длинному столу был приставлен ещё один, поменьше, перекладиной от буквы «Т». Наверное, там полагалось сидеть членам семьи, родственникам. Но из всей семьи здесь я была одна. Где-то в Москве жили родственники Матвея Салтыкова, а про родню Пелагеи Степановны вообще ничего неизвестно.

Поэтому по левую руку от меня устроился отец Василий, благословивший по обычаю поминальный обед, дьячок с церковным хористом опять что-то спели божественное. Изголодавшийся народ приступил к трапезе, но, отдавая дань памяти усопшей, переговаривались тихими голосами, ели аккуратно. Горничные, ради такого случая переведенные в ранг официанток и приодетые в чистую одёжку, следили за переменой блюд, доставляли новые нагруженные подносы с кухни.

А вот по правую руку от меня неожиданно устроилось семейство Пешковых. Рядом со мной сидел сам Иван Аркадьевич, далее маменька, Аполлинария Семёновна, и затем сестрица Аннушка. Причем Аполлинария Семёновна оглядывала сидевших далее за длинным столом людей с таким горделивым и высокомерным видом, что мне даже стало как-то не по себе. У меня сложилось стойкое ощущение, что это она здесь хозяйка, все пришли по ее приглашению, а я тут бедная родственница, с которой практически можно не считаться.

Сделав в памяти зарубку, что необходимо разобраться с такими странностями поведения соседки, я пока продолжала исподтишка разглядывать присутствующих. Среди всех я увидела ещё одного знакомца - Заварзина Андрея Петровича. Рядом с ним была молодая девушка, лет осьмнадцати. Я вначале решила, что это молодая супруга, но приглядевшись, поняла, что это, скорее всего, младшая сестра, уж больно разительным было сходство. Правда, по сравнению со смуглым братом, девушка была бледновата. Они, однако, приехали вдвоем, так как никого, похожего на мать или отца, рядом с ними не было.

Вероятно, я как-то выдала свой интерес к Заварзиным, потому что отец Василий, наклонившись ко мне, тихо произнес:

-А это ещё одни ваши соседи, с другой стороны, Федоткино их поместье, Заварзин Андрей Петрович и его сестра, Надежда Петровна. Отец их ещё при Бородино убит был, а матушка померла от чахотки три года назад. Наденька совсем одна осталась в поместье. Андрей Петрович тогда вышел в отставку и вернулся в поместье. Говорят, блестящий офицер был и карьеру ему хорошую прочили. Он ведь совсем мальчиком ушел на войну, с тех пор и в армии был. Сейчас вот хозяйство восстанавливает. Впрочем, Пешков Иван Аркадьевич тоже служил, но только уже в мирное время и не слишком долго. Как только скончался его батюшка, Аркадий Иванович, так он, как наследник, сразу и вернулся домой.

Ну, теперь хотя бы понятна мрачность на лице мужика. Кому понравится резко поменять жизнь блестящего столичного офицера на жизнь провинциального помещика, изо всех сил старающегося вытянуть поместье из нищеты. Так что с Андреем Петровичем вопрос прояснила. А сестрица чего такая бледная? Или по жизни такая? И тут меня просветил отец Василий:

-Надежда Петровна заболела сильно по зиме ныне. Собирала по соседям продукты и вещи для сирот нашего прихода, да застудилась. И лекарь городской с Вязьмы приезжал, все без толку. Я уж боялся, что придется соборовать такую молодую девушку. Жаль ее было, душа у нее добрая, светлая. Бабушка ваша, Пелагея Степановна, спасла невинную душу, травами своими да мазями своего изготовления. Почти неделю жила в Федоткино, но выходила Наденьку. А потом вот сама слегла. Я знаю, вам много чего наговорить могут о вашей бабушке. Все это не более чем сплетни деревенские. Пелагея Степановна была хорошей травницей, она всю жизнь собирала местные травы, изучала их, готовила декокты, мази на отварах. И помогла многим людям выздороветь. Такой дар может быть только от Господа нашего Бога. Помните это и гордитесь своей бабушкой!

Я покивала головой. Ну, раз наша церковь так считает, то кто я такая, чтобы спорить с ней? Поминальный обед катился своим чередом, люди ели, разговаривали между собой. Я в своем времени очень редко попадала на подобные мероприятия, но тем не менее, заметила, что меню обеда сильно отличается от привычного нам. Первым блюдом были дрожжевые блины с маслом, сметаной. Затем подали кислые щи. Далее следовало жаркое из свинины с каким-то овощным пюре, но не картофельным, это точно. Потому что на вкус было резковато. Было много разных пирогов, несладких и закрытых. И в самом конце подали кисель в больших кувшинах. Цвет был приятный, и аромат ягодный. Я немного отхлебнула и едва удержалась, чтобы не выплюнуть назад. Кисель был кислым! Хотя… все верно, жирную пищу помогает переваривать кислая среда, поэтому после жирных блинов шли кислые щи, а после жаркого - кисель. И ещё одно отличие - вовсе не подавались спиртные напитки. Всё-таки изначально не было у русских традиции на поминальных трапезах употреблять алкоголь.

Памятуя о словах Верки, что присутствующие будут следить за тем, что и как я ем, то я неохотно возила по тарелке кусок блина, кисель больше не рисковала пить. Постепенно разговоры стихали, блюда пустели, трапеза подходила к завершению. В дверях уже маячила Игнатьевна, многозначительно поглядывала то на меня, то на священника, а то и переглядывались с Аполлинарией Семёновной. А вот она-то здесь при чем?

Встал отец Василий, сказал завершающие слова, призвал хранить в памяти все доброе и светлое, что принесла в жизнь людей Пелагея Степановна. Соседи начали разъезжаться по своим поместьям. Я прощалась с ними, стоя на крыльце, кутаясь в шаль. К вечеру похолодало. С высокого крыльца было видно, как за углом, у кухонного входа, грузили в церковную телегу продукты. Церковная доля. Ещё и деньгами десять рублей за службу Игнатьевна отдала отцу Василию. И мне это тоже добавило повода для размышлений. Нет, оплата меня не взволновала. Меня напрягло то, что деньгами распоряжалась Игнатьевна, а я даже не знала, где они лежат. И вот этот факт меня напрягал.

Только я вернулась в холл, как подошла ко мне Игнатьевна:

-Барышня, банька ужо готова! Верка вот исподнее вам соберёт, и пожалуйте в баню! Я попарю вас сама, все косточки прогрею!

Почему-то мне вовсе не хотелось идти в баню с Игнатьевной, поэтому я ответила резче, чем надо было:

-Я не люблю париться! Дурно мне становится! Пусть Вера принесет белье, полотенца и теплый халат! Я потом отдыхать пойду, день длинный был. Да и поможет мне Вера с помывкой, а ты, Игнатьевна, тоже иди отдыхать, поди с ночи ещё на ногах.

Игнатьевна пошла звать Веру, ворча что-то нелицеприятное про столичных изнеженных барышень. Пусть ворчит, все старухи чем-то недовольны бывают. Я повернулась и медленно побрела в том направлении, которое показала мне старая нянька. Честно говоря, в голове крутилось "баня по-черному". Лично ни разу не видела, но читала что-то про это, осталось впечатление чего-то ужасного.

 Когда я подошла к невысокому строению в ряду разнокалиберных сараев, навесов, небольших зданий, меня догнала Вера с пухлым узлом в руке:

-Барышня Катерина Сергеевна! Вы точно хотели, чтобы я вам помыться помогла? Ране только Игнатьевна барыню парила!

Внутри зданьица было горячо, пахло горячим мокрым деревом, распаренным веником. Было оно поделено на два помещения. В первом вдоль стен стояли деревянные лавки, в стенах вбиты деревянные вешала. На полочке у окна стоял глиняный кувшин и рядом такая же кружка. Перехватив мой взгляд, служанка пояснила:

-Квас там. Можно пить, коли жарко, можно пару поддавать, квасной дух шибко полезный.

В узле, принесённом Верой, оказались несколько мягких полотенец, мое собственное белье, которое я утром бросила в умывальной, забыв простирнуть, моя пижама, тот самый утренний салоп и теплая шаль. Ещё там был тоненький узелок с чем-то ещё. Мучительно покраснев, Верка тихо проговорила:

-Барышня, можно я опосля вас помоюсь? Я быстро, вас не задержку, ей-ей! Уж больно не хочется в людскую мыльню идти, саженно шибко там, по-черному топится. Эту, господскую баню, мамка говорила, молодой барин Сергей Матвеевич заставил построить, сам все рисунки делал. И то не сразу барыня приказала строить. Игнатьевна до сих пор ворчит, мол, баловство это. Барин молодой много задумок разных имел насчёт дома. Да успел мало.

Болтая так, Верка успела и мне помочь раздеться, и сама разделась до нижней рубахи, расплела мне прическу. Мы прошли во второе помещение. Обшитые досками стены, широкая высокая лавка (Вера сказала, что это полок), внизу обычная лавка. Каменная печь, в бок которой вмазан железный бак. Деревянные шайки на полке, в одной лежал запаренный в кипятке веник из дубовых веток. Наливая горячую и холодную воду в две шайки, Верка продолжала тарахтеть:

-Я-то не помню, малая была, маманя сказывала, что как раз после войны, летось приехал молодой барин, ваш батюшка, стал быть, и взялся за перестройку. Успел лишь воду из-под земли добыть да в кухню провести. Да ещё ретирадную от дверей убрал, построил пристройку, там, рядом с черным входом, там теперь нужду справляют, да вода все смывает. Хотел на следующее лето ещё чегой-то делать, да этой же осенью заболел в столице и помер.

Служанка помогла промыть мне волосы отваром мыльного корня, ополоснула их водой с яблочным уксусом. Эх, хорошо! Чистые волосы аж скрипели. Я готова смириться и с баней в отсутствии ванной, лишь бы была возможность помыться в тепле. Пока я нежилась в расслабляющем парном тепле на полке, заодно подсушивая волосы, Вера шустро мылась на нижней полке. И продолжала меня просвещать историей поместья:

 -Игнатьевна как раз летось и уехала с барышней Майей в имение ее мужа под Дрогобуж. Шибко уж она любила молодую барышню, однако, даже больше, нежели своего сына Степку. Когда вернулась сюда после смерти Майи, так все ворчала, мол, невместно дворню так баловать, даже воды не носят и нужник зачем им теплый да чистый. Мамка даже к старой барыне ходила жаловаться, что Игнатьевна не велит самотечной водой пользоваться, мол, пусть бочками возят с реки. Барыня посмеялась, но на Игнатьевну поругалась.

Уже в полудрёме я ухватила тот факт, что у няньки есть сын. Он тоже в поместье живёт? Спросила у Веры.

-Нет, Катерина Сергеевна! Игнатьевна же кормилицей вначале у барышни Майи была, ровесники они со Степкой. А сейчас он аж в Смоленске, на откупе. Редко сюда приезжает. Игнатьевна хвалилась, что половым он в трактире там работает. Она все мечтает, что Стёпка деньгов накопит, да выкупится из крепости у барыни.

 В предбаннике мы обе напились квасу и принялись одеваться. Я, посмотрев на свое белье, сказала:

 -Вера, ты зря его принесла, грязное оно, я забыла его постирать утром.

Верка всполошилась:

-Как это грязное, Катерина Сергеевна? Я же его тепленькой водичкой, да с господским мыльцем, ещё утром и простирала! Не понесла на прачку, сама. Нешто же можно такую красоту щелоком да рубилом портить? Не извольте сомневаться, все чистенькое!

Надо же, какая расторопная девчонка! Натянув пижаму и теплый салоп, укутав голову теплой шалью, мы побрели в темноте в дом, ориентируясь на фонарь у входа. В своей опочивальне отпустила отдыхать горничную, сама улеглась на пышную перину, покрутилась с непривычки - слишком мягко - и принялась думу думать. Благо, было, о чем.

Перво-наперво, хоть и жутко не хочется, надо принять и понять, что я и в самом деле попала. То есть, я - самая настоящая попаданка, попаданистей некуда. Хоть плачь, хоть смейся. Пока возможностей вернуться в свой мир я не вижу, возможно, со временем и появится такой шанс. Но пока надо устраиваться жить здесь и так, чтобы сохранить свою жизнь и здоровье, то есть, с максимальными возможностями и удобствами. Что в это время достаточно непросто. К тому же, имея на руках убыточное хозяйство. И меня саму, не имеющую никакого опыта работы.

Но также я отчётливо понимала, что нет другого варианта у меня, как собрать себя, свои кое-какие знания в кучу, вычесть отсюда мою природную лень, и начинать работать. А для этого необходимо провести тотальную ревизию всего, что мне досталось. И завтра с утра обязательно заберу у Игнатьевны ключи от кабинета, от стола в нем, не знаю, есть ли сейф там, но узнаю обязательно. И от мансарды тоже. Хватит этих тайн мадридского двора.

Постараюсь узнать у Верки, она девчонка словоохотливая да примечающая, отчего это Игнатьевна возымела такую власть в поместье. И надо налаживать отношения с соседями. Поместья здесь не самые крупные, да ещё война катком прошлась по многим из них, в одиночку трудно будет выплывать. Надо будет как-то кооперироваться, выбирать направления специализаций и так далее. Идея помещика Вербицкого весьма интересна и перспективна, но одному ее точно не потянуть, надо искать соинвесторов. Как обычно, идей в голове у меня много возникает, проблема в том, что заниматься их воплощением в жизнь я не хочу, лень-матушка вперёд меня родилась. А теперь... нет у меня за спиной ехидной, но надёжной бабули, пусть безалаберных, но если обратиться, то обязательно помогающих родителей, ни деятельной сестрицы Светки, которая всегда зрила в практический корень.

И что-то мне стало так жалко себя, так я рассуропилась, что заплакала тихонько в подушку. Выплакавшись и устав от сего действа, я начала погружаться в сонную дремоту. Но не тут-то было! Меня напугал и разбудил холодный мокрый собачий (волчий?) нос, шумно сопящий и тыкающийся мне в лицо. Я испуганно подскочила и тут же получила в голове порцию информации: «Спишь, а у тебя воры объявились! Добро твое, теперь уже наше, умыкнуть хотят! Сава хромой давно спит в своей каморе, а вражины доску в заборе отодвинули и в сарай наметились. Доски сзади выдирают. Сегодня на поминки двух свиней забивали, да использовали только мясо от одной. А вторую решили на солонину да закоптить. А то посевные работы начнутся, людишек надо будет добре кормить. Я слыхал, сегодня Марфа, мать Верки твоей, говорила своим помощницам. Велела на завтра тузлук (крепкий солевой рассол - прим. автора) приготовить».

Я помотала головой, прогоняя сонную одурь. То есть меня сейчас грабят? И кто? И никто ничего не видит и не слышит? А как же местные кабыздохи? Вчера ночью они весьма голосисто тявкали! Я подскочила одеваться, надо бежать, спасать добро! Мне даже в голову не пришло, чем я буду защищать то самое добро и с кем, коли все спят сном праведников. Торопливо путалась во всех этих завязках, то ли дело - наша одежда - впрыгнул с разбега в штаны и кроссовки и можно бежать. Хаська тем временем раздавал руководящие указания: «Ты пока народ поднимай, а я задержу уж ворье! Не местные мужички-то, нет на них запаха тутошнего. Двое их. И лошадь с телегой там, в лесочке за забором. Что? Псы дворовые? Так спят они, кто-то их сон-травой угостил с вечера, пахнет из их мисок. Я-то на кухне у Марфы ел, там все чисто. Марфа баба добрая и жалостливая, хорошо кормит. Ну, я побег! Если услышишь, чего - не пугайся! Это я шалю! Давно не веселился».

Хася убежал, следом понеслась и я, хотя и боялась свалиться с лестницы в темноте. Про свечу я даже и не вспомнила, азарт погони захватил и меня. Вихрем пронеслась по служебному коридору, где были расположены отдельные каморки для прислуги, тарабаня во все двери и вопя во все горло:

 - Караул! Грабят!

Народ с перепугу (ещё бы, голосок-то у меня иной прорезается командирский, от дедушки!) выскакивал в чем был. А я уже неслась дальше по переходу в людскую. Подняла и там людей, сама выскочила через черный ход во двор. За мной трусили полуодетые мужики, сверкая нижними портками. По-моему, они так и не поняли, в чем дело, но раз барыня велит бежать, значит, надо бежать. Бабы отставали от нашего авангарда, оно и понятно - пока все эти рубахи-сарафаны натянешь...

Возле черного хода я нашла здоровую сухую ветку, видимо приготовленную для утренней растопки печи, и подхватила ее. Теперь неслась по направлению к хоздвору, волоча за собой эту ветку (сил поднять ее грозно вверх у меня не хватало), поднимая ею такие клубы пыли, что бегущие следом мужики дружно принялись чихать и кашлять. Где-то на середине пути к месту преступления мы услышали такое, что впору было бежать менять портки.

Хорошо, Хася меня предупредил, а то бы, и я кхм… оконфузилась. Вой, постепенно переходящий в инфразвук, отдавался внутри, заставляя холодеть не только душу, но и кишечник. Сердце переместилось куда-то поближе к пяточным костям и отказывалось вернуться на законное место. Мужики, трусившие за мной, остановились и нервно затоптались на месте. Догнавшие их бабы тоненько завизжали. И только я, как храбрый Мальчиш-Кибальчиш, продолжала свой забег.

По-прежнему пыля веткой, я подбежала к тому сараю с ледником, где хранилось мясо вышеупомянутой свинки. Следуя информации от Хаси, обогнула сарай и увидела по-настоящему инфернальную картину - темнота, смутно виднеется дыра в задней стене сарая, рядом с дырой валяется на земле неясная фигура, рядом мешок. Ещё одна фигура застряла в той самой дыре с мешком на плече. То ли из-за мешка вылезть не может, то ли ужас сковал все члены злостного расхитителя социал… ой, не то, помещичьей собственности.

А над всей картиной поверженных вражин царила огромная, с меня ростом, фигура волка. Зелёные, призрачные огоньки пробегали по его шкуре, зелёным же светилась пасть и обводы глаз. Ужас тихий! Всё-таки решившиеся последовать за хозяйкой мужики, обогнув сарай и узрев сие фантастическое зрелище, завизжали не хуже тех баб. Но наконец-то протолкался сквозь голосящую толпу хромой Сава с факелом в руке. Осветил картину побоища, и все увидели валяющегося в глубокой отключке первого вора, и второго, так и стоящего в дыре с мешком недвижимо и только беззвучно открывающего рот. Что говорило о том, что хоть этот был в сознании. И маленького щенка хаски, робко прижавшегося к моим ногам.

На которого я тихо шипела:

 -Хася, не прижимайся так сильно, ты же меня свалишь своим весом! Ты откуда это страшилище взял?

Хаська шумно вздохнул и ответил мысленно: «Так у тебя в голове и подсмотрел, когда ты первый раз в обморок упала, со мною встретившись. У тебя тогда разные образы в голове мелькали - и мужик какой-то верхом на волке, и волк в бабском чепце и очках на морде. Но мне вот этот понравился - ты его собакой Баскервилей называла».

Осмелевшая толпа, не обнаружив при свете ничего страшного, кроме ворюг, загомонила облегчённо. Я подняла руку вверх и громко сказала:

-Этих двоих в холодную до утра, с утра за урядником отправим. Мясо вернуть на ледник. Дыры заделать. Почему никто ничего не слышал и собаки тоже - поговорим утром.

Мои распоряжения кинулись выполнять немедля, без рассуждений. Видимо я, своей "беспримерной" храбростью сумела внушить людям хоть не уважение, но почтение точно. Мы двинулись толпой назад, остались только те, кому было поручено дело. И тут, кое-как выползшие из своих конур дворовые Жучки и Бобики, вяло и нестройно принялись брехать, периодически переходя на подвывание. Скорее всего, это они на Хаську реагируют, а не на воров. Кстати, надо бы завтра осмотреть животных, мало ли, могли и всерьез отравиться.

 Думала, не усну после такого трэша. Где там, уснула на подлёте к подушке! На этот счёт у меня как раз все хорошо - с самого детства я благополучно засыпала все свои детские болезни, проблемы и неурядицы. Чуть что - я засыпала, спала, сколько нужно, а проснувшись, оказывалась здоровой и веселой, не переживала и не страдала. Даже когда моя первая любовь, Петька из параллельного класса, на вечеринку пришел с нашей примой Вероникой. Наутро после того, я и не помнила своей отчаянной влюбленности. Чем вызвала зубовный скрежет у изменщиков.

Наутро все вернулось на круги своя - поместье, воры, ключи, Игнатьевна… Вера, помогая мне умыться-одеться, охотно делилась дворовыми новостями. Мужики-воры сидели в холодной, все гадают, откуда воры узнали про излишки мяса в сарае, Игнатьевна молчит, за урядником пока никого не отправили в волость. Местный плотник Архип, осмотрев тот самый лаз, сказал, что гвозди из двух досок вынуты давно, точно не вчера. И держались доски только на верхних гвоздях, легко сдвигаясь в сторону снизу. То есть, воровство было не в первый раз. И с этим тоже надо разбираться.

Спустившись вниз и не сворачивая в столовую, вышла на крыльцо. Утро выдалось тихим и солнечным. Вчерашней хмурой погоды как не бывало. Солнышко даже пригревало с одной стороны. Попросила Веру позвать кого посмышленей из мужского населения поместья. Девчонка понятливо мотнула головой, отчего коса сделала полукруг в воздухе, и умчалась в сторону конюшен. Вскоре оттуда рысью прибежал молодой парнишка лет семнадцати-восемнадцати на вид. За ним поспешала запыхавшаяся Вера:

-Вот, барышня Катерина Сергеевна, это Семка, помощник конюха, парнишка бойкий, в волости уже бывал, найдет урядника.

Парнишка уважительно поклонился, принял из моих рук письмо, которое я сочинила утром для полицейского начальства.

-Не извольте беспокоиться, барышня, мигом доставлю, передам непременно в руки господину уряднику!

Ну, утро началось, и начались дела. После завтрака я пригласила Игнатьевну:

-Аграфена Игнатьевна! Будьте любезны предоставить мне ключи от некоторых пока что помещений! А далее я посмотрю. И скажите - на какой должности вы числитесь в доме? А то мне что-то непонятно. То ли вы экономка в доме, то ли управляющая всем хозяйством? А сейчас пройдёмте в рабочий кабинет Пелагеи Степановны, и вы мне все объясните. Кстати, почему вы до сих пор за урядником не послали? Ждали моего распоряжения? А разве ночью я недостаточно ясно сказала?

Игнатьевна молчала, только зыркала на меня из-под насупленных седых бровей. Но ключ от кабинета подала мне, точнее, три ключа на связке. Пояснила, что это от стола хозяйки ещё и от железного ящика. Я так поняла, что это вроде сейфа. Мы прошли в кабинет. Ничего необычного в нем не было, чем-то даже похоже на рабочий кабинет моего деда в моём мире. Массивная темная мебель, высокие узкие шкафы, основательный стол, кресло хозяйское с высокой, полукруглой спинкой, обитое зелёной тканью. На столе чисто, только канделябр с тремя оплывшими свечами. Окно, закрытое плотными портьерами, поэтому непонятно, какое оно. С другой стороны стола стул для посетителей. Небольшой диванчик, придвинутый к окну.

Мне не нравилась сумеречная атмосфера, и я подошла к окну и решительно раздвинула портьеры. В кабинет хлынул яркий солнечный свет и клубы пыли из ткани. Хорошо, что никакая живность не посыпалась мне на голову из портьер. Зато стало видно пыльное, грязное стекло окна, махровые клубки пыли по углам кабинета. И хорошо заметная, протоптанная на пыльном полу цепочка следов, ведущая к стене, на которой криво висела небольшая картина. По всем признакам, там и находится тот самый железный ящик с капиталами.

-Аграфена Игнатьевна, а почему так грязно в кабинете? Здесь никто не убирался все месяцы, что Пелагея Степановна болела? Позовите горничных, пусть наведут здесь порядок - вымыть окно, снять и выстирать эти пыльные тряпки, протереть везде пыль, пол привести в порядок, такой паркет и весь в пыли и грязи!

Игнатьевна, бурча себе под нос нечто нелицеприятное, приоткрыла дверь кабинета, кликнула какую-то Лушку, велела той прийти сюда вместе с ее коллегами и уборочным инвентарем. Среди бурчания старухи я разобрала что-то вроде: "И неча сюда кому ходить, ишшо подглядят, чего не надо. Я и сама сделаю все, что надобно".

Ну, хватит! Пора менять власть в этом доме и брать все в свои руки. Кстати, а когда приедет местный нотариус или адвокат, кто тут заведует завещаниями? И вообще, отправили ли ему весть о кончине его клиентки? О чем я и спросила старую няньку. Та, недовольно поджав губы, сказала, что пока не было часу для этого.

 -Хорошо, я сама займусь этим вопросом. А теперь верните мне ключи от мансарды. И после обеда будем проводить ревизию в кладовых.

Так явно старухе не хотелось возвращать мне ключи, что мучительная борьба между обязанностью подчиниться хозяйке и уже привычным чувством собственности весьма отчётливо проявлялась у нее на лице. Но всё-таки перечить не посмела, молча выложила ключи на пыльную столешницу. Только пробурчала:

-И каки равизеи выдумала, чё там в кладовых хозяйке делать? Сроду туда не ходили!

Тоже интересный факт, не похоже на хозяйственную и дотошную старую барыню. Надо бы ещё поспрашивать Веру о последних годах жизни в поместье. И пора бы уже мне конкретно знакомиться с работниками. Отправив пока Игнатьевну прочь из кабинета, я приступила к осмотру сейфа. Подходивший ключ провернулся со скрежетом, и со скрежетом же открылась дверка. По сути, это и не сейф был, а просто железный ящик, вмонтированный в стену. В нем лежали два кошеля из потертого бархата и тетрадь в переплете.

Достав все это из ящика, разложила на столе. В одном из кошелей, потяжелее который, лежали круглые золотые монеты с женским профилем и витиеватой надписью вокруг изображения. С трудом большим поняла, что это императрица Екатерина Великая. Так вот какие они, знаменитые "катеринки"! Насчитала я этих монет тридцать пять штук. Много это или мало - представления не имею, надо как-то узнавать стоимость товаров и денег.

 Второй кошель, полегче который, но звенел громче. Открыв, обнаружила, что там лежат монеты разного достоинства и вида - медные и серебрушки. На некоторых четко виднелся их номинал, на некоторых был полустертый, в основном это касалось медных монет. Убрала все монеты вновь в кошели, открыла тетрадь. Внутри нее лежала стопка бумажных ассигнаций, непривычно для меня большого размера. Двести рублей. Тоже не знаю, много или мало. Но где-то когда-то читала, что бумажные деньги стоили меньше, чем монеты.

Записи в тетради были. Как я поняла, это была кассовая книга. Сюда записывались как приходы денег, так и расходы.

 Первые записи датированы годом назад, то есть 1823 годом. Почерк был аккуратный, весь в завитушечках, но опять с непонятными мне буквами, наверное, те самые пресловутые яти. Больше догадываясь, чем понимая, я прочитала несколько записей с разных страниц. "Оплачено податей сто рублев серебром", "Оплатила институт Катерине - сто рублев серебром", "Отправлено Катеньке с оказией пять рублев ".

Далее следовали оплата за помол - три рубля. Продано десять пудов ржи... и так далее, разные хозяйственные расходы. Есть записи и о покупках, например: "Куплено в Вязьме три фунта китайского чая - полтора рубля. Вздорожал чай". А вот ещё запись - «Оброк. Данила - три рубля. Селиверст - четыре рубля. Андрон - три рубля. Степан - три рубля». И вот половина тетради исписана такими заметками.

Последние три листа отличались. Почерк был совершенно другой, корявый, с ошибками, на страницах были кляксы и глубокие царапины в местах сильного нажима пера. Вероятно, это писала Игнатьевна. Надо же, грамотная! Записи тоже были хозяйственные "Лекарю два рубли за приезд", "Куплено пять фунтов сахару на полтора рублев, господска забава", "Отцу Василию полтинник за помин души Маечки", "Барыня велела купить пять мешков картошки, садить. Купила мешок. Дурь господска". "Велено отправить Катерине двадцать рублев на дорогу. Отправила десять, доедет". "Оброк.  Данила - пять рублев, Селиверст - пять рублев, Андрон - четыре рубля, Степа - полтора рубли".

Последняя запись гласила, что отцу Василию уплачено за поминальную службу пять рублей серебром. Да, интересный гроссбух. Вопросы по нему есть, но одно точно понятно - Игнатьевна своевольничала. Почему-то решила, что не надо садить картофель, велела не пахать почти половину земель. И с оброком неясно, почему это так резко уменьшился оброк у неведомого мне Степана? Или это и есть сын самой Игнатьевны? Но при всех своих своеволиях у старухи почему-то не хватило ума спрятать или уничтожить тетрадь. Не ожидала, что молодая хозяйка так быстро заберёт все ключи? Или что не разберётся в записях? Видно, не слишком были здесь, в поместье, уверены в уме наследницы-внучки. Тем хуже для них, теперь сюрприз будет.

Ладно, более-менее, с деньгами хоть что-то прояснилось. Теперь надо осмотреть ящики стола, должны же быть там какие-нибудь бумаги. Судя по пыли на ящиках и вокруг, Игнатьевна туда не заглядывала, бумаги ей были неинтересны. Так, что тут? В первом ящике сверху лежали различные финансовые документы, типа квитанций об оплате податей, то есть налогов, купчие на покупку-продажу крестьян, и тому подобное. Я сложила их в одну стопку, постепенно разберусь. Далее, во втором ящике, в бумажной папке, лежали метрические свидетельства о рождении детей, выписки из церковных книг о рождении и смерти членов семьи Салтыковых.

Ещё в одном ящике лежали несколько больших и тяжёлых журналов. Через пень-колоду сумела прочитать названия: "Труды императорского вольного экономического общества к развитию сельского хозяйства и домостроения", "Земледельческий журнал". Видно, что Пелагея Степановна была не чужда веяниям новинок сельского хозяйства. В журналах там и сям торчали закладки. Я наугад открыла одну закладку в журнале. Статья была о картофелеводстве.

Вот почему старая барыня велела купить клубни картофеля на посадку! Несмотря на то, что ещё в восемнадцатом веке картофель начали внедрять в посадки, нынешний "второй хлеб" продвигался плохо. Оказывали сопротивление духовенство и старообрядцы. Называли картошку "чёртовыми яблоками". Имело место и отравление крестьян соланином, поскольку могли употребить в пищу не клубни, а зелёные картофельные ягоды.

Надо бы подумать о продвижении идеи старой барыни, тем более здесь для картошки должен быть климат подходящий - Белоруссия ведь совсем рядом. И только сейчас я вспомнила о своем грузе, что везла на дачу! Вот тетеха!! Как там мои прутики-саженцы? И надо хоть посмотреть, что там за семена я купила. А то просто протянула продавцу список, она мне накидала упаковок, посчитала сумму, упаковала и подала. Я и не смотрела, что там. Здесь же, в круговерти событий, вовсе про это забыла! Конечно, я не агроном ни разу и даже не дачница, но всё-таки была у меня подружка на агро-факультете, с которой мы ездили несколько раз вместе на практику в агропромышленные комплексы. Так что чисто теоретически кое-какие сведения в моей голове застряли. Вот практических никаких, руки из другого места растут.

Так, журналы тоже в нужную стопку отложу. Последний ящик. В нем лежала одна единственная папка с размашистой надписью: "Сережины прожекты. Блажь и баловство". Интересно, что там за прожекты? Хася говорил, что отец настоящей Катерины был инженером, учился за границей. И Верка рассказывала, что некоторые улучшения молодой барин устраивал в доме. Может, там что-то интересное есть? В дверь кабинета постучали и, получив разрешение, внутрь прошмыгнула та самая Лушка - девчонка лет семнадцати на вид, с рыжеватыми растрепанными косицами. За ней тянулись ещё две ее товарки. Тряпки, веники, деревянные шайки были при них. Я коротко обрисовала им фронт работ, собрала все бумаги со стола (деньги я давно убрала в сейф), велела отнести все в мою комнату. Буду разбираться с бумагами и своими нечаянным запасами из двадцать первого века. Рояль в кустах, как он есть. Всегда сама возмущалась такими "подарками судьбы", когда читала про попаданок. А тут нате, пожалуйста!

Оставив девчонок убирать кабинет дочиста, сама прошла вниз, хочу познакомиться с теми слугами, что в доме. Потом доберусь и до дворового люда. Первым мне попался навстречу Трофим. Он старательно полировал тряпицей медные ручки и пластины декоративных накладок на входных дверях. Я остановилась рядом:

-Здравствуй, Трофим! Скажи, а в какой должности ты в доме, что входит в твои обязанности? Извини, но я жила в городе и мало знаю про сельскую жизнь.

Мне было как-то странно говорить "ты" пожилому постороннему человеку, но приходилось. Трофим спрятал за спину руку с тряпкой, коротко мне поклонился:

-Так ранее я был здесь дворецким, а сейчас много приходится чего делать. Народу совсем мало осталось, все война, проклятущая. Вот слежу за общим порядком в доме и дворе. За поля, уж простите, барышня, не отвечаю, никогда с этим не сталкивался. Я и вырос-то в доме. За покупками и расходами следит Игнатьевна, я только говорю ей, что надобно. Припасы тоже у нее. Вроде экономки она теперь.

В отличие от всей остальной прислуги речь у Трофима была правильной, без всяких местных словечек. Делаю вывод, что по вопросам прислуги буду обращаться к нему. А сейчас пройду на кухню, посмотрю, поговорю с Марфой, главной кухаркой.

Сегодня на кухне было спокойно, никакой особой суеты. Кастрюли и чугунки стояли на краю плиты, только большой пузатый чайник активно пыхтел на середине плиты, готовясь закипеть. Развешанные на крюках вдоль чистых!! окрашенных в голубой цвет стен сковороды и кастрюли блестели чистыми металлическими боками. Пол, выложенный каменными плитами, тоже был чистым. Видимо, Марфа и ее подчинённые блюли чистоту.

Сколько читала про попаданок, так там они первым делом начинали воевать за чистоту на кухнях, а местный контингент активно сопротивлялся. То ли я попаданка неправильная, то ли мне повезло, только не надо мне тут наводить чистоту, и без меня все нормально. Что при моей лени просто замечательно. Из сотрудников на кухне обнаружилась одна кухработница, чистящая какие-то овощи возле мойки. На мой вопрос, где весь персонал, испуганно глядя на меня, работница ответила:

-Дак господский обед готов, вот Марфа с Аксиньей и пошли на людскую кухню, там тоже готовят. Людишек-то много там кормится, а кухарка одна, без помощницы.

Я удивилась:

 - Так вон, сколько по дому девок слоняется, можно одну-две и отправить! Проблема в чем?

Работница пожала плечами:

-Раньше так и было, так Игнатьевна сказала, что и так одна кухарка справится. Неча лишним людишкам возле харчей отираться, и так мало.

Опять Игнатьевна! Самое смешное, что все ее последние распоряжения достаточно нерациональны и даже глупы. Вроде как маленький ребенок - назло маме отморожу уши! Со стороны коридора послышались голоса, и в кухню вошли уже ранее мельком виденные мною женщины. Одна высокая, статная женщина, с косынкой на голове, чистом фартуке. Внешне похожа с Верой лицом, но фигуры явно разные. Вероятно, это и есть главная кухарка Марфа, мама Веры. Вторая женщина, пониже ростом, но тоже с косынкой на волосах, фартук, правда, темный на ней. Видимо, это вторая подсобница, Аксинья. Имена какие у всех тут интересные, старинные, в наше время их уже давно забыли.

Увидев меня, женщины слаженно поклонились, хоть не до земли, а то чувствую я себя неловко. Чтобы избавиться от этого чувства, я преувеличенно деловым тоном заговорила:

-Вот, знакомлюсь с людьми и хозяйством! Мне у вас на кухне понравилось, все так чисто, аккуратно! И готовите вы очень вкусно! Есть ли у вас какие вопросы ко мне по кухне? Кто отвечает за хранение и выдачу продуктов? И я хочу, чтобы подобрали девушек из тех, что по дому, и назначить их подсобницами и на людскую кухню тоже. Подберите и скажете мне, я сама их туда отправлю.

Марфа внимательно посмотрела на меня, о чем-то поразмыслила пару минут, затем ответила:

-На добром слове о моей стряпне благодарствуйте, барышня! Про чистоту нам все время старая барыня твердила, пока в силе была, все время говорила, мол, где чисто на кухне, там похворух животами не бывает! И верно, прошлым летом в округе, сколько людишек маялось и детня малая так умирали даже. А у нас все, слава Богу, все здоровы были. Раньше я смотрела за каморами с продуктами и ледником, а теперь Игнатьевна выдает. Не всегда то, что прошу, говорит, что некого сладко кормить, барыня болеет, почти не ест. Вот теперь вы, барышня, приехали, для вас буду стряпать. Девок я пригляжу, и в самом деле, слоняются по дому да хихикают, а там Секлета одна совсем, я иной раз помогаю, да мои помощницы, когда, - помолчав чуть, спросила: - Катерина Сергеевна, вы правда мою Веру возьмёте к себе в горничные свои? Девчонка она расторопная, честная, только трещит много, иной раз голова от нее болит.

Я улыбнулась:

- Да, Марфа, беру я Веру к себе. То, что тарахтит много, так то не страшно, я пока почти ничего не знаю о доме и поместье, так она мне рассказывает. Кстати, а чем сегодня кормят в людской кухне?

-Так похлёбка с потрохами от свиней, да каша с мясом. Барыня Пелагея Степановна говорила, что ежли людишек кормить плохо, да мяса не давать, так и работу с них какую спросишь? Да и болеть будут часто.

Хм, а бабка-то неплохо разбиралась в медицине! Вот и санитарию с гигиеной внедряла, и сбалансированное питание поддерживала! Верно, дистрофики и анемичные работники много ли наработают...

Вернулась в холл и вновь увидела Трофима за чисткой медяшек:

-Трофим, этих воров, в холодной, покормите хоть что ли... урядник ещё не приехал? Да, вот вспомнила! К стряпчему в Вязьму кого-нибудь отправили?

 Трофим поклонился:

-Нет, урядника ещё не было, но он обязательно вначале с вами поговорит, так что не пропустите его приход никак. Лиходеев покормим с людской кухни. В Вязьму вчера ещё нарочного отправили, да только путь неблизкий, он только сегодня туда приедет. Да обратно пара дней.

Интересно, а Игнатьевна вчера говорила, что отправила нарочного, а сегодня сказала, что ей некогда было. Склероз у старухи или очередная странность? Выяснится со временем. Я направлялась в свою комнату, когда на меня вихрем налетела Вера и затараторила:

-Барышня Катерина Сергеевна! Так обед подавать, али погодить ишшо? Давайте я вам солью воды, умоетесь. Платьице менять будете?

 Я оглядела себя - ну да, пыльноватое после пребывание в кабинете, из портьер ведь на меня пыли изрядно высыпались, и на волосы тоже попало. Поэтому, умывшись, нашли в шкафу более-менее подходящее к образу скорбящей внучки платье. Ещё и причесываться вновь пришлось, пыли было изрядно. Заодно и велела Вере передать истопнику, чтобы баньку к вечеру протопил.

Верка убежала сервировать мне обед, я намерилась идти вниз, когда в комнату вбежал Хася. Оглядев меня, хмыкнул:

-Уж прости, Катерина, не подходят тебе платья Майи. Но я сегодня по ближнему лесу бегал, так неподалеку от дороги нашел сундук с бабскими нарядами. Видно и вправду, ехала барышня какая в почтовой карете. Там все переворошено в сундуке, видно, искали кошели или украшения. А тряпки разбойникам ни к чему. Вот и бросили. Я принесу одну тряпку, примеришь, если подойдет - говори, что твои наряды, мол, пёсик нашел. Съездим, заберём. Да, народишко по углам шепчется, как это ты воров ночью, в темноте, увидала? Сараи вон где, а дом вон где… Никто не видел, не слышал, а ты все узрела! Не иначе, как ведьмовская сила тебе нашептала! Ты разрули этот вопрос как-нибудь.

Интересно, как заговорил Хаська! Ранее говорил старославянским языком, а сейчас "разрули!". Отвечая на невысказанный вопрос, волк сказал:

-Так я у тебя некоторые словечки подсмотрел, которые громко думаешь. Так-то я не улавливаю, только если эмоции или думаешь громко.

Хотела было после обеда внимательно изучить все бумаги из кабинета, но любопытство оказалось сильнее. Меня манила мансарда. Единственно, что меня немного смущало - идти туда одной или Веру с собой позвать? Поразмыслив, решила, что вначале пойду сама, а потом, если что, позову Веру. Решив так, направилась к лестнице, ведущей на мансарду. Показалось мне или нет, но почудилось, что кто-то смотрит мне в спину. Передернув плечами, как от озноба, тем не менее, я решительно продолжила путь.

Дверь на мансарду открылась ключом легко, без скрипа. Вероятно, петли хорошо смазаны. Шагнув внутрь помещения, я невольно зажмурилась. Солнце заливало мансарду сквозь одно большое окно и через пару круглых окон по фронтону. Я ожидала увидеть здесь пыльный, холодный чердак, а тут чистое, солнечное, теплое помещение! За счёт проходивших через мансарду дымоходов от печей было тепло, и солнце тоже пригревало. Вдоль окон по фронтону стоял длинный рабочий стол то ли фармацевта, то ли лаборанта. Я подошла ближе. На столе стояли колбы, пробирки, старинные спиртовки, реторты для перегонки и возгонки сухим методом. Над столом висели сухие пучки трав, веток, цветов, в стеклянных банках с притертыми крышками насыпаны сухие смолотые травяные сборы. На бумажных наклейках витиеватым почерком написано - «от сухого кашля», «от мокроты», «от ломоты в костях», «для беспокойного дитяти». И ещё много разного.

Но не увидела ни высушенных крыльев летучих мышей, ни заячьих лапок, ни прочей ведьмовской атрибутики. Во всяком случае, всего того, что именно принято приписывать ведьмовским зельям в книгах. Как я и предполагала, бабуля была, скорее всего, хорошей травницей, то есть, фитотерапевтом, с началами санитарного врача. Возможно, и был какой-то дар к пониманию зоопсихологии, не спорю, я даже уверена, что таковой существует. На кафедре городской ветеринарии был у нас профессор, вот он влёт понимал всех кошек, собак, морских свинок…

Так что вопрос с ведьмовством и потусторонней темной силой считаю закрытым. Ещё на столе были лабораторные весы, лежали различные лопаточки, пинцеты и другие инструменты. Хоть это все и старинное, но легко узнаваемое по своей сути. На одном краю стола аккуратной стопочкой лежали несколько печатных журналов и один рукописный. Я открыла его. Там тем же витиеватым почерком хозяйка этой лаборатории записывала составы сборов, их действия, дозировки. Записывала она и кому давала отвары, при каких симптомах и как действовали они. Печатные журналы назывались "Вести травника".

И пахло на мансарде хорошо, травами. Пройдя далее, за печные трубы, увидела какие-то тюки и сундуки. Отогнув край одного из плотно скрученного и связанного веревкой рулона, обнаружила, что это ковер. И таких рулонов было достаточно, стоявших вдоль стены. А у меня в светлице я бегаю босиком по холодному полу по утрам! И в гостиную надо бы ковер постелить на пол. В сундуках, некоторые из них были открыты, лежали какие-то ткани, но явно неновые. Ещё была и красивая посуда. Ничего не могу понять! Зачем это все хранить на мансарде, а самим жить в обнищавшем доме? И зачем прятать обычную лабораторию травницы? Ничего дьявольского в ней нет!

Ладно, сейчас всё узнаю. Выглянув из двери, окликнула находящуюся неподалеку Веру, попросила позвать Игнатьевну. Любопытная Верка воспользовалась моментом - метнувшись мухой за Игнатьевной, мигом примчалась назад, зашла на мансарду и, запыхавшись, доложила, что Игнатьевна сейчас придет. Не забывая при этом с жадным любопытством оглядываться. Поскольку я не видела ничего особо таинственного или незаконного, то и не стала выгонять девчонку.

Игнатьевна пришла вскоре, с одышкой и натугой, сипло дыша. Старухе уже пора на покой, а она все суетится, везде пытается успеть и править на свой лад. И этот вопрос тоже надо как-то решить поделикатнее, чтобы не обижать уж совсем. Пожилые люди очень болезненно относятся к тому, что им намекают на их возраст, немощи и болезни.

-Аграфена Игнатьевна, объясните мне, почему все эти вещи хранятся здесь, а не находятся в жилых комнатах?

Я махнула рукой в сторону сундуков. Игнатьевна насупилась, только молча сопела, не зная, что ответить столичной внучке, которая не понимает реалий провинциальной жизни. Наконец, что-то решив про себя, нехотя проговорила:

-Так, ить выложи добро-то, увидит, кто ещё, позавидует. Разговоры пойдут, что богато живём. А где ж богато-то? Из последних сил бьемся, чтобы выжить, да не голодать! Да Пелагея Степановна на старости лет прельстилась этими книжками городскими, - она кивнула в сторону стопки журналов на столе, - так-то скотину, какую иноземную загадает выписывать, то эти "чёртовы яблоки" растить. А народишко это не хочет, у нас репа завсегда хорошо родилась, зачем нам немецкая блажь? И потом, вынеси добро в комнаты, а вдруг вороги опять придут с войной? И что, опять все в лес, на заимки тащить? Уж пущай тут все лежит!

 Я грустно усмехнулась. Читала я когда-то про "картофельные" бунты, а вот теперь воочию вижу. Да и не будет ворога на Смоленской земле почитай ближайшие сто лет, и то, не иноземный враг придет, а свои же люди будут грабить и жечь помещичьи усадьбы.

-Не будет ворога, Игнатьевна. Велю все добро, кроме трав и стола рабочего, нести вниз и разобрать по комнатам. Иначе просто моль съест ковры и тряпки. А лаборатория пусть тут будет, меня немного учили в институте лекарским наукам.

(Автор не погрешил против истины, в институтах благородных девиц воспитанниц учили основам медицины, типа - что делать, если кухарка обожгла руку, как лечить горячку у дитяти и тому подобное).

Но Игнатьевна при этих моих словах начала мелко креститься, бормоча, что уже и в столицах стали учить бесовским наукам. Приличные барышни ведь в светелке сидят, вышивают, маменьку с папенькой чтят и уважают, в храм божий ходют. Ну, или картинки малюют да на роялях бренчат. Ага, как раз мой вариант!

Не слушая далее старуху, отправила Верку за Трофимом, велела ему взять парочку дюжих мужиков, да снести вниз ковры да сундуки. Будем разбирать да распределять по помещениям.