Иван да Любава, или Кто в доме хозяин?

Голова не просто болела, она трещала как после сильнейшего похмелья. Иван решил бы, что перебрал вчера в баре или до сих пор не отошел от вечеринки по случаю завершения операции по поимке местного авторитета, но дело явно обстояло иначе. Он хорошо помнил, как добрался до дома, как кто-то окликнул его, и больше ничего, темнота. 

Иван протянул руку, провел по волосам, наткнулся на порядочную шишку. Неужели поскользнулся и упал? Вот угораздило! Самое неприятное, что никто не подойдет, не предложит помощь. На улице уже темно, редкие прохожие скорее примут его за пьяницу, чем увидят в нем стража правопорядка. Впрочем, он и сам таковым себя не считал, потому и бросил юридический, отказался от теплого места и незаслуженных погон. Отчим, конечно, был в ярости, мать назвала неблагодарным и запретила появляться на пороге дома, пока бестолковый сын не одумается.

Сын не одумался. Отслужил в армии, вернувшись, пошел работать участковым, снял комнату у старушки в частном секторе. Правда, он съехал полгода назад. Неудобно было приводить туда девушек. Сейчас, кажется, снова оказался перед домом Зинаиды Львовны. Судя по тому, что под левой рукой не асфальт, а какие-то растения, упал прямо в клумбу. Ох, и влетит ему за это от хозяйки! Она эти кустики холит и лелеет как родных детей, которых у нее никогда не было. Иван не переживал. Он умел найти подход к женщинам: принести что-то вкусное, помочь по хозяйству, послушать истории о жизни и дело сделано, прощение получено.

Парень перевернулся на бок. Осторожно, чтобы снова не упасть и не дай бог не сломать еще какие-то растения с мудреными названиями. Встал. Чуть повело. Перед глазами мерцали звезды. Не страшно. Главное, руки, ноги целы, чего, кажется, нельзя сказать о ребрах. 

Иван потянул футболку вверх. Темнота мешала разглядеть хоть что-то, но бок, стоило прикоснуться, тут же отозвался ноющей болью.

– Да чтоб тебя! – выругался парень.

– И тебе не хворать, добрый молодец! 

Густой мужской бас явно не мог принадлежать Зинаиде Львовне. Родных у нее тоже не было, потому риск встретить сына или племянницу равнялся нулю. Может, кто-то из соседей? 

Решив, что лучшая защита – нападение, Иван принял боевую стойку, как учили в армии. Скривился от боли, пронзившей правый бок, снова мысленно выругался.

– Ты мне кулачищами не грози, – добавил незнакомец, – мои-то поболее будут. Признавайся, кто таков и что здесь делаешь?

– Иван-дурак, – отозвался парень. Злить противника, конечно, не следовало, но слово не воробей.

– Что же ты молчал? – удивился незнакомец, приняв шутку за чистую монету или издеваясь. – Я тебя, почитай, третьи сутки жду. Али заблудился?

– Точно меня? – растерялся Иван. – Ты не обознался?

– Обижаешь! Слова-то заветные ты сказал. Я тебя за язык не тянул и железом каленым не жег.

Не согласиться было сложно, но понятнее не стало. В одном Иван был уверен: среди его знакомых точно не было таких, как этот. Длинная рубашка подпоясана кожаным поясом, широкие штаны заправлены в кожаные сапоги. Это при двадцати градусах тепла. Странный мужик.

– Так, я к Зинаиде Львовне, – подвел итог Иван, – а ты…

– Ладно тебе, не переигрывай. Свои люди. Я тебя не для того ждал, чтобы сдать. Пойдем в острог, там и поговорим спокойно, без лишних ушей.

Слово острог Ивану категорически не понравилось. Что это такое, он плохо себе представлял, но уже не хотел туда отправляться. Тем более в компании этого мужика. Он совершенно не внушал доверия: то ли сумасшедший, то ли реконструктор, который не вышел из роли. Может, актер, а самого Ивана снимать скрытая камера? В темноте не разобрать.

Как назло, света не было по всей улице, будто кто-то нарочно отключил фонари. Наверно, проблемы с электричеством. В частном секторе такое не редкость, и все же странно. Тихо, только сверчки трещат и лягушки квакают. Какие лягушки в городе? Померещилось ему, что ли? Наверно, лежит до сих пор в той самой клумбе с какими-то цветами, а в голове мультики.

– Осторожничаешь? И то верно, – согласился незнакомец, – но не стоять же тут. Я и так три ночи комаров кормлю, а мог бы с Люб…

Он не закончил, оборвал себя на полуслове. То ли говорил о любимой женщине, то ли о любовнице. Ивану, положа руку на сердце, до чужой личной жизни не было дела. Были проблемы поважнее.

Мужик чем-то чиркнул раз, другой. Раздул огонек. Накрыл его стеклянным конусом. Эта лампа напомнила Ивану другую, старую, дедовскую. Матвей Кузьмич называл ее летучая мышь.

– Ну, веди меня, мил человек, – подыграл парень и тут же добавил:

– Хоть бы представился ради приличия.

Мужик резко остановился. Замер. Обернулся. Поднял лампу повыше, прищурился. Несколько долгих мгновений рассматривал своего спутника, будто решал его судьбу.

Не повезло, подумал Иван, но покорно следовать за незнакомцем не собирался. Ему бы сориентироваться на местности, а дальше как-нибудь доберется домой или у Зинаиды Львовны переночует. Старушка годилась ему в бабушки, всегда угощала блинами, радовалась каждому визиту как ребенок. Скромная и ненавязчивая, лишенная внимания близких, она вызывала желание позаботиться о ней, защитить. Странное чувство, но парень не сопротивлялся ему. В крошечном домике он чувствовал себя более нужным, чем в таунхаусе матери.

– Так, давай сразу разберемся…

– Ишь, какой шустрый, разбираться он будет!

Мужик обошел его по кругу. Иван поворачивался следом, не желая подставлять спину. Не доверял незнакомцу, хотя ничем не мог объяснить это чувство.

– Вот же леший с кикиморой! – воскликнул вдруг мужик. – Я-то думаю, чего ты такой чудной, будто белены объелся. Лихо тебя приложило, ой, лихо! Ничего, подлечим, подлатаем. Но в острог тебе и правда нельзя. Куда бы мне тебя пока определить?

– Никуда, – разозлился Иван. Представление ему порядком надоело. – Покажи, как выйти на Ленина или Колхозную, дальше я сам разберусь.

– Чую, приложило тебя сильнее, чем мне показалось. Имя-то хоть свое помнишь?

– Иван, я же сказал.

– То тайное слово, а звать-то тебя как?

Только тайн ему не хватало. За месяц жизни под прикрытием хватило. Хотелось чего-то ясного, простого, обыденного, а не интриг и недопонимания.

– Сам видишь, кто-то по голове огрел. Себя не помню.

И тут воспоминания, словно картинки в калейдоскопе, замелькали у него перед глазами. Кто-то окликнул, спросил время. Странный вопрос с учетом того, что у каждого были если не часы, то мобильный телефон. Иван обернулся и пропустил удар сзади. Дальше приходилось только защищаться, закрывать голову руками и ждать, пока противник устанет бить. С одним-двумя еще удалось бы справиться, но против четверых выстоять сложно.

Кто-то спугнул их, иначе Иван точно не выжил бы. Последнее, что он помнил, – это склонившееся над ним испуганное лицо Зинаиды Львовны.

Кто-то стучал в дверь, негромко, словно боялся разбудить или оказаться застигнутым врасплох. Порядочные люди в такое время в гости не ходят. Либо у кого беда приключилась, либо Сил пожаловал. Тишина и снова осторожный стук по стеклу. Должно быть, воевода. Больше никому в голову не пришло бы явиться среди ночи.

Пора было прекращать эти тайные встречи. Любава уже поняла, что жениться на ней воевода не собирался. Она и сама по первости не задумывалась об этом, но чем дальше, тем больше хотелось простого женского счастья. Не прятаться, опасаясь, что кто-то из соседей заметит, не вздрагивать от каждого шороха. Не ловить редкие мгновения удовольствия, чтобы потом торопливо поправлять подол платья и провожать любовника долгим взглядом. Засыпать и просыпаться хотелось вместе, а не прятаться по углам. Благо хоть в травах разбиралась. Сама могла любое снадобье приготовить, а не бегать к знахаркам. Слухов ей и без того хватало. 

– Любава, Любушка! – послышался за окном знакомый голос. – Отвори.

Точно, воевода. Нашел время прийти. Впрочем, он всегда приходил затемно, чтобы никто не видел. Убеждал, что о ней печется. Она по первости верила, потом убеждала себя, что так лучше, а после смирилась.

Теперь же не знала, как проводить. Одной тяжело растить сына, а тут какая-никакая помощь: то сена корове привезет, то дров пришлет, то еще чего. Да и любить хотелось. Вдовья доля горше черной редьки. Свободна как ветер, шептались соседки, сама себе хозяйка. Не пробовали они этой свободы, а она напилась по горлышко. Лютому врагу не пожелала бы.

– Любава!

Сил уже не просил, требовал, будто имел на то право. Вот только мужем он ей не был, клятв не давал, а то, что обещал на сеновале или на лугу, там и оставалось.

– Мам, стучит кто-то?

Русый загорелый мальчик сел на постели, потер кулачками глаза. Заморгал, пытаясь проснуться. 

– Это домовой за печкой шуршит. Спи, Егорка.

Любава поправила одеяло, поцеловала ребенка в щеку. Постояла какое-то время подле него, прислушиваясь к дыханию. Дождалась, пока он засопел по-настоящему, а не притворяясь, будто спит.

Ну, воевода, будет тебе любовь и ласка, решила она. Приласкать и ухватом можно, так приласкать, что вовек не забудешь.

Не дожидаясь, пока незваный гость постучит снова, накинула на плечи подаренную еще мужем шаль и вышла в сени. Отодвинула тяжелый засов.

– Что тебе?

Сил не стал отвечать, по-хозяйски толкнул дверь. Медведем ввалился внутрь. Если прежде Любаву восхищала его стать, сила, напор, с которым воевода добивался ее внимания, то сейчас чувствовала злость и раздражение. Мало того что сам явился, так еще и приятеля притащил.

– Куда его? 

– Кого? 

– Раненого, не видишь, что ли? 

– Так и вел бы его к лекарю.

– Не дури, Любава, видишь, человеку помощь нужна. До тебя ближе, чем до Анисима.

Где же ты гулял, вертелся на языке вопрос, если до дома на отшибе села ближе, чем до острога? Чем занимался ночью? Может, еще какую вдовушку прижал в потемках? А хоть бы и так! Все проще было бы спровадить любовника. 

– Ты мне парня подлечи, я в долгу не останусь, – продолжал убеждать воевода. – Отплачу добром за добро… и за молчание, – добавил, понизив голос.

– Вот чудеса! – всплеснула руками Любава, поймала два заинтересованных взгляда и торопливо запахнула шаль на груди. – Как я, по-твоему, это сделаю? Мужик не ключ, в карман не спрячешь. 

– А ты постарайся. Надо, значит, надо.

Воевода говорил, но и о товарище своем не забывал. Усадил его на деревянный сундук, привалил спиной к стене. Шепнул “держись, Иван” и попятился к двери. Хоть и был силен, как медведь, но проявил завидное проворство. Любава и глазом не успела моргнуть, как ужом выскользнул вон.

– Силуян Петрович, Сил, – крикнула хозяйка, – поговорить же хотел! А ну, стой!

Бросилась вслед за ним. Не успела сделать и нескольких шагов, как угодила в крепкие мужские объятия. Воевода прижал ее к себе, впился в губы жадным поцелуем.

– Знаю, что соскучилась, – произнес негромко. – Мог бы, пришел. Сама знаешь. А может, того, раз уже встретились? 

– Чего “того”? – переспросила Любава, шлепнул воеводу по руке, что бесцеремонно путешествовала сначала по спине, а потом спустилась ниже, – мое “того” в сенях лежит. Одарил милостью с барского плеча. Благодарствуй! 

Она куницей выскользнула из объятий воеводы, в шутку поклонилась, коснувшись рукой земли. Русая коса упала с плеча, мазнула по траве, собирая росу.

– Ох и вредная ты баба! – беззлобно усмехнулся Сил. – И сладкая. Целовать тебя, что мед хмельной пить.

– Видно, тем и приглянулась, – не осталась в долгу Любава. Неосознанно принялась переплетать растрепавшуюся косу. – Может, приворожила тебя, а? Не боишься?

– Может, и так, но другой мне не надобно. Я тебя выбрал. Никому не отдам. Моя! 

Воевода ладонью обхватил затылок молодой женщины, привлек к себе и снова поцеловал. Любава не оттолкнула. Обвила руками, прижалась всем телом. Век бы не отпускала.

– Чтобы не забывала, – добавил Силуян. – Приворожила она! Как же! Ишь, чего удумала!

Мягко оттолкнул любовницу, ушел, не прощаясь. Любава смотрела вслед, пока тихая майская ночь не сомкнулась у него за спиной, пряча от чужих глаз. 

Хватит с нее, решила знахарка. Сколько можно терпеть? Ему-то что? Когда захотел, пришел, когда захотел, ушел. Ни долга, ни обязательств. Может, и чувств никаких нет?

Смахнула горькую слезинку, закуталась в шаль и повернула к дому. Печь, поди, еще не остыла. В чугунке вода есть. Можно заварить ромашку с мятой, добавить меда. Глядишь, и успокоится, а утром решит, что делать. Сколько ни откладывай, разговора не избежать. Трудно будет, больно, но и так жить больше нельзя.

Любава закрыла дверь, задвинула засов и только теперь вспомнила о госте.

Парень не дождался помощи и задремал. Ничего, решила Любава, сон – лучшее лекарство. Если спит, значит, ни раны, ни боли его не мучат. Пусть отдохнет, а утром можно будет его проводить. Нечего ему здесь делать.

Еще немного постояла, рассматривая незнакомца, будто какую-то диковину. Вроде бы человек как человек, но все же было в нем что-то, что отличало его от других. Немногим старше нее. Ростом не уступает Силу, хотя в плечах уже. Лицо гладко выбрито, хотя мужчине его возраста пристало носить бороду. Одет как-то странно. Рубаха не подпоясана, штаны слишком узкие. Обувь на ногах тоже непривычная. Чудеса! 

Вдоволь насмотревшись, Любава задула огонь в лампе и юркнула в комнату. Закрыла дверь на крючок. Мало ли что придет в голову незнакомцу? Завернулась в одеяло. Долго не могла уснуть. Ворочался с боку на бок, прислушивалась. Не столько за себя боялась, сколько за сына и твердо решила с первыми петухами проводить незваного гостя.

Иван проснулся оттого, что замерз. Потянулся за одеялом и тихо выругался. Ощущения, будто не в кровати спал, а на земле, на пути у стада слонов. По нему словно каток проехался: все тело ныло, а правый бок и вовсе болел. 

Рука нащупала что-то твердое и относительно теплое. Дерево. Что за ерунда? Не хватало еще очнуться в каком-то новом месте. Не то, чтобы он скучал по незнакомому мужику, который привел его не пойми куда, скорее устал. Удивительно, что вообще уснул здесь. В прошлом такая неосторожность могла стоить ему жизни.

Иван похлопал себя по карманам, но не нашел ни телефон, ни зажигалку. На ощупь, придерживаясь одной стены, пошел по кругу, пока не почувствовал зазор. Кажется, дверь. Если он пленник, то выбраться не получиться, но попытаться стоило. Нет ничего хуже, чем находиться в неведении.

В полной темноте, ориентируясь только на собственные ощущения, он, наконец, нашел какую-то перекладину или засов, потянул вправо, открыл дверь и не поверил собственным глазам: он оказался в деревне. Зеленая трава сверкала утренней росой, блестела самоцветами. Березы и липы о чем-то шептались с ветром. Звенели птичьи трели. Сорока стрекотала, делясь сплетнями со всем миром. Иван вдохнул полной грудью свежий, прохладный воздух, против воли улыбнулся.

– Хорошо! 

Сладко потянулся и тут же застонал. Правый бок вновь напомнил о себе. Значит, надо выбираться отсюда. Чем раньше, тем лучше. В этом Богом забытом месте скорую придется ждать неделю. Осталось только найти того, кто ему поможет. Если не довезет, так покажет дорогу.

Обращаться к хозяйке дома Иван не хотел. Кто знает, какие темные дела они проворачивают здесь? Дом на отшибе, людей поблизости не видно. Одни заросли деревьев и кустарников, меж которых петляет тропинка. Куда-нибудь, да выведет. 

Парень успел открыть калитку, что держалась на честном слове, сделать пару шагов, как услышал звонкий детский голос. 

– Дядя, ты лечиться пришел? 

Дядя, усмехнулся про себя Иван. Так его еще ни разу за двадцать шесть лет не называли. 

– Разве тут есть врач? 

– Кто? 

– Ну, доктор, лекарь, костоправ, повитуха.

– Нет, мама – ведунья. Она травами лечит и словами.

Только бабки-шептухи мне не хватало, решил парень. Магов и колдунов он считал шарлатанами наравне с экстрасенсами, гадалками и ясновидящими. Все они наживались на чужом горе. Если в чем и помогали, так только облегчить карманы.

– Спасибо, я сам справлюсь, – ответил Иван, обернулся. Не спиной же стоять к человеку, даже если он еще мал. – Ты мне вот что лучше скажи: как называется ваша деревня? Далеко ли от города? Может, автобус у вас какой-нибудь ходит?

Мальчик лет шести одернул длинную рубашку, перехваченную кожаным, явно отцовским ремнем. Наклонил голову набок. Дунул на отросший чуб, что упал ему на глаза. 

– Село недалече, за мостом, а про город не знаю. Мамка так далеко не разрешает ходить.

– Строгая? 

Иван сам подошел к мальчику, присел на корточки перед ним. Чем-то его заинтересовал этот ребенок, хотя обычно к детям он относился равнодушно. Не любил с ними возиться.

– Да нет, – в понятной только русскому человеку манере ответил мальчик, – зазря не ругает. Я ж без отца росту, вот она и боится, что я дел натворю.

– Она тебе так сказала? 

– Тетка Матрена. Говорит, гляди за ним, Любава, – мальчик попытался изобразить неприятный старушечий голос, – а то вырастет непуть, наломает дров. Тебе же расхлебывать придется.

– А ты? 

– А что я? Я сказал, что дрова пилить и рубить надо, а не ломать. Так только богатыри могут, да им без надобности глупостями заниматься. Они подвиги совершают.

Иван, не сдержавшись, громко рассмеялся. Потрепал мальчишку по вихрастой, давно нестриженой макушке. 

– Тебя как звать-то, будущий богатырь? 

Прежде чем тот успел ответить, послышался другой по-девичьи звонкий голос.

– Егор, иди домой завтракать. 

– Значит, Егор. А меня Иваном.

– Егор! 

– Мамка зовет, – вздохнул мальчик. – С ней лучше не спорить.

– Говорил, не строгая. 

– Это она так, на людях.

Девушка чуть старше двадцати лет появилась на пороге дома. Откинула на спину толстую русую косу. Вытерла руки о передник, повязанный поверх простого голубого платья. Нахмурилась. Она скорее годилась в сестры, чем в матери Егору. Ее лицо и голос казались смутно знакомыми, но Иван, как ни старался, не мог вспомнить ее. Такую строгую голубоглазую красавицу вряд ли смог бы забыть.

– Молоко парное, хлеб еще теплый, – продолжила она. – Или, поешь, а я пока с гостем потолкую.

– Не сердись, мам, ему помощь нужна, – произнес Егор, став слишком серьезным для шестилетнего мальчика. – У него душа болит.

Душа – странное слово. Разве может болеть то, чего нельзя увидеть, почувствовать? Что мог знать об этом ребенок?

Если кто и нужен был Ивану, то хороший травматолог, а не мозгоправ. Сейчас еще и девчонка эта поднимет его на смех, а после даст от ворот поворот. Любава. Кажется, так вчера звал ее тот самый Сил, который привел его сюда. Именно она встречала их и ругалась.

Ночью рассмотреть ее не удалось, зато теперь Любава явилась ему во всей красе. Невысокая, не выше Иванова плеча. Пестрый передник подчеркивал узкую девичью талию. Ради такой девушки можно задержаться.

Босая, а смотрит так, будто принцесса. Впрочем, гордый взгляд Иван ей простил, засмотревшись на стройные ножки. Только непроизвольно сглотнул: так соблазнительно они выглядели.

Благо появление Егора отвлекло от неуместных мыслей. Мальчик протиснулся между Любавой и дверным проемом с зажатой в руках краюхой хлеба. Они и правда были похожи: те же голубые глаза, русые волосы, только у ребенка светлее. Видимо, выгорели на солнце. На губы девушки Иван старался не глядеть.

– Мам, мы с Ворчуном поели. Я к Гришке пойду играть.

– Иди, – ответила она. Неужели и правда мать? – Но на реку чтоб ни ногой. Понял? 

– И усы молочные сотри, – добавил Иван.

Мальчик провел ладонью над губой, размазывая остатки молока, широко улыбнулся и сбежал по ступенькам. Последняя жалобно скрипнула. Любава проводила его взглядом, пока Егор не скрылся в зарослях малины, посторонилась. 

– Ну, заходи, – произнесла она. – Душу излечить не обещаю, а с телесной хворью попробую помочь.