Из прошлого в настоящее. Сборник рассказов

Словарь:

Хатасу (Хатшепсут), тронное имя: Мааткара.

Джехутимес (Тутмос III), тронное имя: Менхеперра.

Джети – царский советник (визирь).

Но-Амон – Фивы, столица Египта Нового царства.

Та-Кем – самоназвание Древнего Египта.

Мен-Фе – Мемфис, столица Египта Древнего царства.

Хека – наследник, принц, родственник царя.

Хатасу стояла у окна и смотрела на площадь перед дворцом. Она ждала. Ждала уже несколько дней, с того самого момента, как ее верные соглядатаи доложили о развернутом лагере армии Джехутимеса близ первой столицы Та-Кем — Мен-Фе. Она взглянула на сиявшее в зените солнце, на белые обелиски и отбрасываемые ими резкие короткие тени. Она ждала этой встречи со свои пасынком целых три года, ждала... и боялась.

— О, Великий Владыка Обеих Земель! — выкрикнул пропущенный стражей слуга, пал ниц в ожидании царственного слова озвучить послание.

— Говори! — не оборачиваясь, взволнованно ответила Хатасу. Впервые с восхода солнца она разрешила потревожить свое царственное одиночество.

— Великий Хека Джехутимес вернулся.

— Где он? — женщина вцепилась пальцами в подоконник, вглядываясь в даль, слепившую глаза небесной синевой.

— Входит во главе армии в Но-Амон, — торжественно произнес слуга. — Великий Хека вернулся с победой и богатой добычей.

Хатасу облегченно вздохнула: он будет в хорошем настроении, а, значит, сможет спокойно выслушать ее.

Под оглушительный грохот военных барабанов армия-завоевательница медленно двигалась по улицам столицы. Жители стояли на крышах домов, теснились на дороге, прижимаясь к стенам, и приветствовали криками бесстрашных воинов. Вслед за священной ладьей Амона, возглавлявшей шествие, на колеснице, запряженной четверкой лошадей из конюшен побежденного царя, ехал Хека Джехутимес. Он улыбался, несмотря на усталость после многодневного перехода от Мен-Фе. Отерев со лба пот и поправив синюю боевую корону, Джехутимес провел рукой по щекам, заросшим редкой бородой. Все его мысли были лишь о том, чтобы расслабиться в ванне с ароматной водой и побриться. За три года скитаний по чужим землям он стал похож на дикаря-ливийца, что приводило его в неописуемое бешенство. Он мог спокойно выносить жажду, холод, сон на камнях и грызущую мошкару, но терпеть растительность на затылке и щеках было выше его сил. В такие дни он ненавидел даже свое отражение в воде и прятал походное зеркало на дно короба с одеждой.

Добравшись до дворца, мужчина спрыгнул с колесницы и зашел внутрь. Его воины под предводительством военачальников продолжили свой путь до казарм на окраине города. Там в течение нескольких дней они будут делить свою часть военных трофеев и получать плату за верную службу.

Джехутимес в нетерпении бродил по своим покоям, ожидая, когда слуги приготовят для него долгожданную ванну. Юная служанка кружилась вокруг него, протягивая небольшую шкатулку, куда он складывал снятые золотые браслеты и кольца с резными скарабеями.

— Где Нофрет? — спросил он, резко остановившись, и оглядел девушку с головы до ног.

— Я не знаю ее, — та виновато опустила голову.

— Опять она всех отправила по домам, — проворчал мужчина, возмущенный наглостью мачехи, еще раз пристально посмотрел на служанку и надел ей на палец последнее кольцо. — Ты красивая. Вернешь после захода солнца.

Девушка склонила голову еще ниже, пряча за длинными волосами заалевшие щеки.

Двери распахнулись, и в покои вошла Владыка Обеих Земель Мааткара в сопровождении личной охраны. Джехутимес вздрогнул от неожиданности, но, взяв себя в руки, царственно повернулся к мачехе. Она оценивающе посмотрела на своего пасынка, давно ставшего взрослым мужчиной. Последние десять лет она и недели не давала провести ему во дворце, отправляя из похода в поход. В свою очередь Джехутимес пристально изучал жену своего покойного отца. Хатасу было уже за пятьдесят. Она изрядно пополнела за эти три года, но все также была выше него на полголовы, обилие косметики на лице было призвано скрыть следы тяжелой болезни, а трость, на которую женщина опиралась при ходьбе, придавала еще больше величия. Он поклонился в знак почтения.

— Оставьте нас! — приказала она свите и слугам, которые поспешно удалились из покоев.

— Зачем ты пришла? — в голосе отстраненного от трона наследника прогремели ноты раздражения. — Завтра я сам предстал бы пред тобой с дарами и отчетом о походе.

— Захотела увидеть тебя, — спокойно ответила Хатасу.

Хека лишь усмехнулся в ответ: значит, она уже решила, в какую сторону пошлет через несколько дней. Он вернулся с севера — остается лишь путь на юг. А, может, на запад, в бесконечную пустыню, где скитались племена беспощадных кочевников?

— Я жду тебя с рассветом в своих покоях, — произнесла женщина, повернулась к двери и шепотом добавила, — не опаздывай. Я этого не люблю.

Она ушла, оставляя пасынка теряться в догадках. Вся эта таинственность никак не укладывалась в голове Джехутимеса. Хека стерпел бы любые порывы ее гнева, но такая обходительность мачехи выбила его из привычной колеи. Он с неохотой поел, хотя был голоден и на стол принесли его любимые блюда. Желанный ритуал купания также не принес душевного спокойствия. Даже красивая девушка в его постели не смогла отвлечь от роя мыслей, порожденных всего несколькими словами женщины-царя. Он лежал, смотрел в потолок, и, не обращая внимания на нежные прикосновения и поцелуи, думал: как ей, далеко не красавице, с орлиным носом, на мужской манер остриженными полуседыми волосами, с трудом передвигавшейся по дворцу, удавалось всего несколькими словами держать мужчин в напряжении и подчинять себе. Что эта странная женщина хотела от него ранним утром? К чему такая секретность?

Он раздраженно выдохнул, жестом прогнал служанку, отвернулся к стене. Нофрет отвлекла бы его, но ее не было, как и других, хоть раз деливших с ним постель. Хатасу выселяла всех его любимиц, будь то служанка, наложница или даже рабыня, стоило ему уйти в очередной поход. Она считала их недостойными прикасаться к своему пасынку. В походах женщин было хоть отбавляй, но Хека предпочитал проводить бурные ночи во дворце подальше от посторонних глаз и ушей, нежели в походной палатке. Внушенный мачехой образ идеального полководца, всегда подающего пример своим воинам, никогда не отпускал его, как и брезгливость к пленницам. Мужчина смутно догадывался, что все красавицы, которых он видел сегодня во дворце, оказались в его покоях не случайно. За этим стояла она, всегда следившая за ним и оберегавшая от легкомысленных связей.

Джехутимес заснул, разморенный забытой мягкостью постели и теплом толстого одеяла. Последние месяцы он невыносимо скучал по уютным покоям, по тишине, по ароматам драгоценных масел на коже, по запаху любимых цветов под окном, по прохладному ветру, колыхавшему занавеси до пола. Он снова был дома, и быстро покидать его не горел желанием.

С рассветом он был разбужен слугой и приглашен в покои Владыки Обеих Земель. Несмотря на раннее время, Джехутимес ожидал увидеть ее во всем великолепии и торжественности, но был поражен, едва переступив порог покоев: Хатасу лежала в постели с закрытыми глазами и тяжело дышала.

— Садись, — она указала на табурет около кровати.

Пасынок оглянулся: они были в огромной комнате одни, лишь вздрагивала от прохладного утреннего ветерка разноцветная ткань на стенах.

— Садись, — открыв глаза, чуть громче повторила Хатасу. — Мне столько надо сказать… Успеть…

— Что ты хочешь? — пасынок присел на табурет.

Она молчала, лишь, не отводя оценивающего взгляда, пронзительно смотрела на него.

— Тебя ждет еще один поход, — ее шепот нарушил вязкую тишину, — тяжелый, долгий.

— Дай отдохнуть хоть несколько дней! — вспылил Джехутимес, словно мальчишка. — Мои воины тоже устали. Им не под силу сейчас одерживать победы.

— Нет времени.

— Кто враг?

— Его пока нет.

— Тогда зачем идти и против кого?

— Много вопросов, а ответ всего лишь один.

— Я не понимаю…

— Ты прекрасный полководец, но плохой философ. Ты видишь, что снаружи, но не то, что внутри. Я приготовила новую одежду и оружие для твоего похода. Они в сундуке у стены. Открой и возьми.

Джехутимес подошел к деревянному коробу и откинул крышку. Поверх аккуратно сложенной одежды из тончайшего льна лежали драгоценное оплечье, бело-красная корона и два царских скипетра.

— Теперь это принадлежит тебе по праву, — из последних сил улыбнулась Хатасу, — как и поход длиной в оставшуюся жизнь. Каким он будет — зависит от тебя. Я сделала все, что было в моих силах.

Не в силах возражать, Джехутимес вернулся обратно на табурет.

— Пока ты воевал с врагами за пределами страны, — продолжила Хатасу, — в Та-Кем я выжигала огнем поля зла и засеивала их добрыми семенами. Я строила храмы и записывала твои походы на их стенах. Ты мечом сотворил себе имя среди народов, что склонили головы перед твоей силой и больше не смеют роптать даже в мыслях. Теперь ты можешь спокойно спать — никто не посмеет поднять на тебя руки́. Ты новый Владыка Обеих Земель.

— Все эти годы… — он находился в недоумении от ее слов.

— Я взращивала из мальчика мужчину — достойного царя великой страны.

— Что я могу сделать для тебя?

— Моя последняя воля в руках Сенмута. Будь милостив к нему.

Хатасу протянула руку пасынку. Он сжал в ладонях ее кисть, прикоснулся губами к пальцам.

Владыка Обеих Земель закрыла глаза, глубоко вздохнула и замерла со счастливой улыбкой.

За два десятилетия Хека видел столько смертей, что уже привык к этому. Но сейчас он был растерян: судорожно озирался по сторонам, пытаясь выдавить из себя крик о помощи.

— Мой Владыка, — внезапно появившийся в царских покоях Сенмут — фаворит Хатасу и одновременно ее советник, пав ниц перед новым царем, протянул свернутый лист папируса, — она оставила письмо для тебя.

«Мой любимый Джехутимес, — Хека начал читать вслух, — прими в дар эти двадцать лет моего царствования и эту страну, которую я укрепляла для тебя. Береги ее своей мудростью и силой.

В тот момент, когда остановится мое сердце, сотни лучших камнерезов по моему приказу начнут сбивать мое имя на стенах храмов, на обелисках и стелах, и писать твое. Не останавливай их. Отдай мое тело Сенмуту, пусть позаботится о нем. Ты всегда был законным правителем. Будь достойным древней короны Владыки Обеих Земель».

Хека опустился на колени и разрыдался. Только сейчас открылись истинные планы так ненавидимой им мачехи — возвести его, сильного, взрослого, познавшего тяготы и лишения, с ясным умом и не погрязшего в сладостях разврата и богатства, на трон могущественного государства. Двадцать лет эта женщина готовила его к царской власти, бросая с одного края Та-Кем на другой, из сражения в сражение. Он видел свою страну такой, какой она была на самом деле, а не в бумагах чиновников, он видел труд людей, каким он был в настоящей жизни, а не в словах казначеев и сборщиках податей. Он получил великий дар, бережно сохраненный женой отца, который теперь он сам должен сберечь для будущих царей.

Джехутимес встал, еще раз взглянул на лицо Хатасу, застывшее на века, по которому скользили лучи восходящего солнца.

— Я открываю перед тобой казну, — обратился он к Сенмуту, — бери столько, сколько нужно на царское погребение. Новый дом готов принять свою госпожу?

— Да, Великий Хека.

— Ты верой и правдой служил прежнему Владыке Обеих Земель, можешь остаться моим советником или выбрать должность, которую хотел бы занимать во время моего царствования.

— Позволь мне уйти после похорон и вернуться домой, — Сенмут поднялся и низко поклонился новому царю.

— Воля твоя… — с грустью ответил Джехутимес и проводил взглядом Джети своей мачехи, покидающего царские покои. — Воля твоя…

Он еще долго стоял у постели с мертвым телом женщины, сделавшей из него, амбициозного и капризного подростка, опытного стратега и мудрого полководца. Он думал о будущем…

Сбросив траурные одежды, в первый день священных праздников в храме Амона Джехутимес надел бело-красную корону Владыки Обеих Земель и провозгласил свое новое царственное имя — Менхеперра, которое уже несколько месяцев лучшие резчики старательно высекали по всей стране на месте имени Мааткара, повинуясь последнему приказу великой женщины.

Вот уже несколько часов юный царь восседал на троне в пустом зале своего дворца. Сгущавшийся полумрак, нагнетаемый маревом летнего вечера, пронзали острые кинжалы пламени, вспыхивавшего в больших чашах с маслом. Он облокотился на резные поручни; взгляд его был устремлен в бесконечность, исчезавшую в темноте огромного зала. Молодой человек в гордом одиночестве погружался в раздумья. Он подпирал худой рукой с длинными пальцами, закованной в золотые браслеты, подбородок, заросший ещё редкой мальчишеской щетиной.

Он снова думал о родовом имени, завещанном умирающим отцом, которое совершенно не подходило его характеру и политической деятельности. Аменхетеп... Амон доволен... Уже пять лет оно бесило его! Лучше он был бы Тотмес, как дед по линии отца... Это имя точнее отражало его острый ум и творческую личность. Но кто будет слушать глупого мальчишку, каким он всегда был в глазах родителей? Он ничего не мог изменить – корона Обеих Земель была надета на голову пятнадцатилетнего царя с тронным именем Аменхетеп. Молодой Владыка в первый же день своего правления запретил сановникам обращаться к себе официально – только по титулу или "хека нефер", хотя они постоянно нарушали его запрет, вызывая приступы неконтролируемого гнева.

Фараон тяжело вздохнул, вытянул левую руку и начертал в воздухе иероглифы желанного нового имени. Ещё одно неосуществимое желание, хотя в двадцать лет можно было помечтать о несбыточном.

Его взгляд привлекло яркое пламя, и мысли тотчас переключились с личных проблем на государственные. Аменхетеп не был чистокровным египтянином царских кровей. Бабка – митаннийская принцесса, дед – высокородный семит оставили свой неизгладимый след на внешности царя. Однако, это ни капли не умаляло его любви к родной стране, которую он перед лицом Амона поклялся защищать от врагов. За пределами границ было спокойно: его предшественники мудро позаботились о мире на многие десятилетия выгодными браками, а не уничтожением свободолюбивых правителей. Но Аменхетепа пугал пришлый немногочисленный народ, расплодившийся внутри страны еще при отце и деде, а, точнее, их вера только в одного бога. Царь прекрасно понимал, что люди, объединённые религией, способны на всё. Эти чужаки, евреи, сами по себе были безобидны: они сторонились египтян, болтали на своём языке, вступали в брак только друг с другом. Но их бог... В его сторону стали поворачивать головы не только бедняки, земледельцы, но и фиванская знать. Для них сейчас это было мимолетным увлечением, но кто, как не Аменхетеп, знал, насколько прихоть может перевернуть жизнь и стать её смыслом. Он боялся. Боялся бунта... Но не евреев – его армия истребила бы недовольных за несколько дней. Жрецы и знать, сеющие смуту в толпах простолюдинов, – вот кто мог стать его самым серьезным оппонентом.

– Мой сын снова не спит... – властный голос Тиа пробежал холодом по спине царя, отрывая от раздумий.

– Мне надо подумать, – безразлично ответил Аменхетеп, поворачиваясь в её сторону. – Я уже не маленький, чтобы ты так опекала меня.

– Ребёнок для матери всегда останется ребёнком, даже если он будет взрослым и восседать на троне, – сменив тон на заботливый родительский, она провела сухой ладонью по его обнаженному плечу. – Мы так редко стали видеться. Что тебя тревожит?

– Ничего...

– Я была хорошим советником для твоего отца. Доверься мне. Может, совет матери будет полезен?

Молодой человек сжал кулаки. Он не любил, когда к нему лезли с мудрыми наставлениями, но объявить войну мудрой Тиа неосторожным словом было страшнее, чем унизить царя далекой страны с режущим ухо названием, которое он никак не мог запомнить.

– Да, мне нужен твой совет, – покорно произнёс Аменхетеп. – Я боюсь... – и запнулся.

– Ты? – растерялась Тиа. Она всегда знала сына как бесстрашного мальчишку, бунтаря, наглеца, всегда дерзившего отцу. Но сейчас он вёл себя как напуганный щенок. – Какой человек...

– Это не человек. Людей я не боюсь! – он сильнее сжал кулаки, пытаясь справиться с нарастающей тревогой. – Это бог. Еврейский бог.

– Ты такой же богобоязненный, как и твой отец, – улыбнулась царица, откидывая рукой назад до сих пор темно-коричневые, немного вьющиеся длинные волосы.

– А ты? Ты так же с благоговением склоняешь колени перед Амоном!

– Но я знаю, что он всего лишь плод человеческой фантазии, как и Осирис, Исида или Ра. У моего отца были другие боги, но он принял веру моей матери. Послушай! Человек может верить во что угодно и кого угодно, потому что не может объяснить мир, в котором живет. Я не знаю, почему река разливается каждый год по-разному, но легче задабривать подношениями несуществующего Хапи, чем искать истину.

– Я не понимаю тебя... – Аменхетеп был сбит с толку её словами.

– Люди сами создают бога. Да, сами, – Тиа обняла сына и прошептала на ухо, – но человеку не под силу тягаться с вымышленным существом, даже если этот человек – царь. С ним может вступить в борьбу только такой же. Сотвори своего бога, способного победить еврейского на поле битвы в людских душах.

– Но как?

– Возьми самое лучшее, что есть в нашей вере, и воплоти в новом божестве. У них бог не имеет плоти и облика, у тебя он тоже должен стать бесплотным, но ощущаемым. Людям нужно чувствовать его присутствие...

– Прости меня, но я не понимаю! – взмолился Аменхетеп. – Прости...

– Ты устал. Иди спать. А завтра вечером снова подумаешь на этом же месте. Иди!

Он встал, взял мать за руку, коснулся тонких пальцев губами. В ответ она поцеловала его в лоб и, подобно призраку, покинула тронный зал.

Измученный загадками матери, царь обессилено упал на постель, закрыл глаза и мгновенно заснул. Ему снилось, как он во мраке ночи на боевой колеснице ведёт свою огромную армию в бой против еврейского бога, как бросает в него копья и стреляет из лука, как лучшие отряды пытаются уничтожить его. Но Аменхетеп проигрывал сражение снова и снова: бесплотное нельзя было уничтожить. Отчаявшийся царь в последний раз бросил свою армию в бой. И тут из-за гор появились первые лучи восходящего солнца. Они подобно светящимся стрелам пронзили врага, заливая ярким светом все вокруг. Исчезла под ногами земля, небо, исчезли воины и враг. Вокруг был только солнечный свет: чистый, тёплый, окутывавший, словно одеяло из тончайшей шерсти. Он коснулся луча, почувствовал его тепло. Вот он – новый бог! Его нет, но ты его ощущаешь! Он согревает и даёт надежду!

Аменхетеп открыл глаза и зажмурился: вся комната была залита светом поднимавшегося по небосводу солнца. Царь протянул руки своему новому богу, приветствуя его. Но ему было нужно имя – простое, запоминающееся. «Свет», «Луч», «Солнечный»... Эти имена показались юноше слишком банальными.

Слуги принесли парадную одежду и украшения. Вдохновлённый своим сном царь совершенно забыл о праздниках в честь трёх божественных покровителей Фив. Ему предстояло весь день вместе с верховными жрецами подносить дары и возносить молитвы, и он терпеливо вынес изнуряющие, но ставшие уже бессмысленными, обряды в ожидании наступления очередного вечера.

Уставший, опьяненный празднествами дворец погрузился в крепкий сон. В полной тишине царь покинул свои покои. Лунный свет рассеивал мрак пустого тронного зала, только колонны оставляли на расписанном полу чёрные полосы теней. Он сел на трон, облокотился на колени, подпер ладонями подбородок. Юношу устраивало, что никто не видит его в таком неподобающем для царя виде. Он слушал тихий писк летучих мышей, носившихся над дворцом, крики полуночных птиц. Завтра он изменит свой мир, завтра место старых богов займёт новый... Завтра!

– Мой сын опять не спит? – подобно тени Тиа подошла к трону.

– Утром я низвергну этого еврейского бога! – гордо произнёс он в ответ.

– А вслед за ним лишишься трона и ты, – с грустью произнесла царица.

– Как?

– Смена богов – как война с противником, во много раз превышающим по воинам твою армию. Без стратегии и хитрости здесь не обойтись. И бой лучше вести на своей земле, чем на чужой.

– Что ты хочешь? – раздраженно выпалил юноша, понимая, что все его планы не прочнее тростниковой лодки бедняка во время бури на море.

– Не спеши... И как зовут бога, перед которым мы будем преклонять колени?

– Я не знаю, какое имя выбрать для него.

– Ты собрался пойти в бой с безымянным полководцем во главе армии? – усмехнулась царица. – Кого будут прославлять в случае победы?

– Помоги мне! – взмолился юноша.

– Тогда слушай свою мать, если хочешь выйти победителем из кровопролитной схватки во имя веры! – решительно произнесла Тиа, села рядом на ступеньки, положила руки на колени сына.

– Да, мама. Я хочу услышать твои советы, – он сжал её запястья прохладными пальцами. – Ты единственная, на кого я могу опереться в этой войне.

– Как я сказала: не спеши. Каждый твой шаг, каждое твое слово будет обращено против тебя. Будь готов к этому. Здесь нужна долгая осада, а не быстрый бой. Не принуждай, а покажи всю красоту новой веры, и люди пойдут вслед за тобой. Пусть дарами будет то, что с легкостью может дать каждый. Построй новый город с новыми храмами. Увидишь, насколько быстро он наполнится жителями. Твои речи должны подкрепляться делами. Пустословие в глазах простых людей равносильно лжи. Восхваляй жизнь в мире живых – это намного ценнее, чем обещание счастья и справедливости в мире мертвых.

– Как мне назвать его?

– Я слышала это имя много раз из уст твоего отца, а он прочитал о нем в древних рукописях. Атон. О нем уже никто не помнит сейчас.

– Атон... Солнечный свет, рассеивающий тьму и дающий жизнь... – юноша поцеловал руки матери. – Он будет новым покровителем Обеих Земель.

– Да, будет. А теперь иди спать. Сон придаёт силы, а тебе их нужно много...

Тиа встала, поцеловала сына в лоб, направилась к двери, но резко обернулась.

– Смени имя, – радостно произнесла царица. – Ты же так ненавидишь данное отцом...

Аменхетеп снова остался один.

«Атонхетеп, – прошептал он, вычерчивая в воздухе иероглифы. – Нет. Не хочу, чтобы он был мной доволен. Солнечный свет не может быть кем-то довольным. Но я хочу жить для него, стать ему полезным. Эхнатон… Да, вот мое новое имя!» Юноша засмеялся, давая волю переполнявшим его эмоциям. Теперь он в союзе с Атоном сможет защитить свой народ от бога чужеземцев.

Через полгода Аменхетеп IV объявил, что отрекается от прежних богов и будет поклоняться только одному – Атону, что он начинает строить новую столицу подальше от Фив, тонущих в засилье жрецов божественной триады... Он стал воплощать смелые идеи под чутким руководством своего тайного советника – мудрой царицы Тиа, которая предпочитала оставаться в тени сначала мужа, а потом и сына. Он начал бескровную и невидимую войну против самого опасного врага, захватывавшего не тела, а разум его подданных.

Он прожил слишком мало, чтобы возвести Атона на непоколебимый божественный трон, и оставил свой след не как мудрый фараон Аменхетеп, потомок великих Владык Обеих Земель, заботившийся о процветании страны на берегах Великой реки, а как царь Эхнатон, бунтарь и еретик с непомерными амбициями и верой только в одного бога...

– Нетмес, Нетмес… – царь тяжело вздохнул и снова посмотрел на связанного лохматого оборванца, стоявшего на коленях перед троном. – Давно уже не мальчишка – ума в голове должно было прибавиться. Видела бы тебя сейчас наша мать…

Тот смотрел в пол, не смея поднять глаза на человека, которого он столько лет называл братом, а его родителей – отцом и матерью. Они стали семьей для безродного приемыша, а он предал их заботу и любовь ради народа, из которого происходил.

– Развяжите его и оставьте нас! – приказал Владыка Обеих Земель и прикрикнул на стражу: – Все! Вон!

Оборванец встал, растирая онемевшие запястья, тихо прошептал: «Рад встрече с тобой… Говори шепотом, чтобы никто не услышал».

– Что это значит? – в недоумении спросил правитель.

– Я хотел предупредить тебя, – еле слышно произнес Нетмес, откидывая рукой за спину растрепавшиеся волосы. – Ты в опасности. Помнишь, что я твой младший сводный брат?

– И как ты меня называл в детстве? – фараон задал контрольный вопрос.

– Месу, – ответил мужчина. – Наши тайные имена: Месу и Меси. Даже родители не знали этого.

– Долго же ты не был дома, – с улыбкой на лице царь обнял принца. – Садись и поговорим.

Вдоволь намяв бока младшему брату, Месу освободил того из объятий, сел рядом с троном и жестом указал на место рядом с собой. Меси сел, подпер кулаками заросший подбородок.

– Зачем это представление? – с укором произнес Владыка.

– А как с тобой встретиться и не вызвать подозрение у следящих за мной? Я у них там «избранным Богом» считаюсь, пророком… Их разборки внутри общины меня не волновали, но они повернули голову в твою сторону. Твои царственные предки гладили этих чужаков по головке, потакали им. Ты же прижал еврейских ростовщиков, обязал их платить больший налог, заставил этот народ работать на стройках вместе с египтянами… Ты стал их врагом.

– Усилю охрану!

– Не поможет. Они хитрые. Найдут способ всадить тебе нож в спину или отравить.

– Меси?! – в глазах Месу читался страх за свою жизнь, за жизнь жен и детей.

– Хоть я и один из них по роду, но… – мужчина запнулся, пытаясь подобрать слова, точно отражавшие его отношение к соплеменникам.

– Я тебя понял, – не дожидаясь ответа, промолвил фараон. – Как мне поступить?

– Прогони их отсюда. Всех! – прорычал принц. – Нет, так просто они не уйдут… Умные! Выживи их! Чтобы сами убежали! И считали себя победителями! Этот «богоизбранный народ» слишком много позволяет себе, словно цари. Я такого насмотрелся и наслушался…

Меси комкал пальцами густую черную бороду с легкой проседью, сдерживая ярость, закипавшую внутри.

– Они любят только Бога, – с дрожью в голосе продолжил мужчина. – Даже своих детей готовы принести ему в жертву. Жадные и завистливые! Злые! Неужели и я стал таким, если бы рос в родной семье?

Фараон обнял сводного брата, прижал к себе. Почти два десятилетия Месу ничего не слышал о сбежавшем принце, натворившем глупостей из-за правды о своем происхождении. Как же, юношеская гордость, поиск истины, новый мир… Потом драки с египтянами и даже случайное убийство. Неужели годы остепенили его? Он прозрел?

– И как же мне выжить тысячи людей с обжитых мест? – шепнул царь на ухо брату.

– Гноби их, как можно сильнее. Пусть взвоют. Тогда я предложу им бежать. Ты пошлешь армию, чтобы их вернуть…

– Хорош план, – усмехнулся Месу. – Сколько простых египтян пострадает от голодных и злых евреев на пути из страны? И куда они пойдут?

– Им обещана какая-то земля на востоке, туда и направятся. Знаю, на дороге встретится канал. Его можно пересечь по плавающему мосту в самом узком месте, но идти туда больше месяца. Хороший обоз нужен, и его надо пополнять время от времени. Ты прав насчет деревень землепашцев.

– Начнем все это – обратно пути не будет. Ты готов, что в первую очередь будет доставаться тебе, чтобы подозрений не было?

Меси кивнул в ответ, понимая, что кандалов, палок и кнута ему не избежать, но ради брата и страны он был готов вытерпеть любую боль.

– У тебя больше возможностей исполнить мои бредовые идеи, – произнес принц. – Я буду приходить к тебе и вещать от имени своего Бога и народа, а ты будешь придумывать, как это пореалистичнее воплотить. Согласен?

– Не проблема, – рассмеялся Месу, поднимаясь с пола и усаживаясь на трон. – А теперь на колени! Сейчас явится охрана! Наш разговор с глазу на глаз слишком затянулся. Пора начинать политическую игру!

Младший брат встал в позу пленника. По зову господина в зал вбежала стража.

– Ты раскаиваешься в своем непристойном поведении? – отчетливо произнес царь, чтобы имевшиеся во дворце «уши» расслышали каждое его слово.

– Я веду себя так, как подобает избранному Богом, – подняв голову, гордо ответил Нетмес.

– Десять ударов палкой за преступление, пятнадцать – за непристойной поведение, – медленно проговорил царь. – Отведите его к его же народу и накажите на их глазах. Будет им урок!

Дворцовые стражи связали принца и уволокли из тронного зала. Владыка Обеих Земель поднялся с трона и, сдерживая волнение, подумал: «Меси, Меси, прости меня за жестокость. Иначе они не поверят в нашу вражду…»

Отношения между евреями и египтянами накалялись все сильнее. Фараон издавал указ за указом, отнимая привилегии и свободу у «богоизбранного народа», но принц так и не появлялся во дворце. Правитель собрал вокруг себя преданных людей для выполнения заданий брата и терпеливо ждал.

«Почему он медлит? – с болью в душе думал Месу, каждый вечер провожая уходящее за горизонт солнце. – Сколько еще ударов кнута должно опуститься на его спину?»

Долгожданный день наступил. Во дворце со свитой появился пророк Мойше, в котором повелитель Египта узнал сводного брата. Куда только делся тот оборванец? Перед Владыкой Обеих Земель в сопровождении большой свиты стоял ухоженный мужчина средних лет в дорогих одеждах.

– Царь, – без всякого уважения к правителю произнес Меси, – ты отпустишь мой народ, иначе беды обрушатся на тебя и твою землю!

Владыка Обеих Земель раскрыл рот, чтобы сказать «да кто вас тут держит», но тут же опомнился и начал играть свою первую и последнюю роль беспощадного тирана.

– Кто ты такой, чтобы указывать мне, еврей! – воскликнул царь. – Пошел вон! Еще раз переступишь порог моего дворца – ласкать тебя будет не женщина, а кнут!

– Да наполнятся все воды кровью, если сегодня не дашь нам свободу! – Меси воздел руки к небу.

– Как ты смеешь мне угрожать? – правитель вскочил с трона, готовый накинуться на брата. – Иди работать! Раб!

Еврейское посольство покинуло дворец. Фараон вызвал надежного смотрителя за царским ниломером и, оставшись с ним наедине, спросил: «Когда в Фивах река станет красной от ила?»

«Через два дня, мой царь», – ответил жрец.

«Два дня у меня на то, чтобы подготовить краску для колодцев, – задумался Месу над воплощением гениальной идеи брата. – Неплохо бы еще и в домах воду покрасить…»

План по «превращению воды в кровь» в столице, ее окрестностях и больших селениях евреев был выполнен с таким размахом, что едва не закончился бунтом египтян-простолюдинов. «Перегнул палку, – подумал про себя Месу. – Надо быть осмотрительней».

Потом прыгали жабы на улицах, на поля садилась саранча, «морился» скот… Сильнейшая гроза тоже стала поводом для угроз, как и вычисленное жрецами солнечное затмение.

«Скоро конец. Готовься к самому худшему и отпускай нас.» Записку с таким содержанием обнаружил Месу под бронзовым зеркалом, лежавшем в спальне на столике. Царь тут же отдал приказ военачальникам отрядов Хора и Сета под видом военного похода вывезти огромное количество зерна, фиников, птицы в деревни, мимо которых пойдет еврейский народ, слиться с местными жителями и в случае опасности давать отпор.

– Ты не слышишь голос нашего Бога? Он возопил к тебе через страдания людей! – воскликнул Меси в тронном зале, переступив порог дворца в предпоследний раз. – Может, теперь ты не будешь глух! Все первенцы твоего народа умрут этой ночью! И твой тоже!

На последних словах принц сделал акцент, намекая на действия царя.

– Ни ты, ни твой Бог не испугают меня! – гордо произнес царь. – Я никуда вас не отпущу!

Утром Фивы огласились воплями матерей и отцов. По городу и окрестностям пронеслась страшная новость о смерти мальчиков-первенцев. Царская семья также облачилась в траурные одежды, оплакивая наследника престола.

– Веришь в силу моего Бога? – не скрывая радости, произнес Меси.

– Убирайся и ты, и твой народ! Чтобы к следующему рассвету вас здесь не было! – в отчаянии закричал фараон. – Убирайтесь все!

Месу вернулся в свои покои и облегченно вздохнул: главная часть представления была отыграна.

– Отец, у нас кто-то умер? – в комнате появился наследный принц, только что проснувшийся и удивленный происходившим во дворце.

– Ты умер! – рявкнул царь, схватил юношу за руку и затолкал его под кровать. – Сиди там тихо. Стемнеет – спрячешься у себя. Потом объясню.

С рассветом из Фив потянулись повозки, вьючные животные, отары овец, сопровождаемые мужчинами, женщинами, стариками, детьми. В путь отправились не только евреи, но и принявшие их веру египтяне, опасаясь мести со стороны царя. Шествие возглавлял Нетмес, сжимая в руке витиеватый посох из акации. Как только последний «беглец» скрылся из виду, Месу оставил управление страной на старшего сына, приказал подготовить колесницу и свое сопровождение. Он хотел лично проконтролировать ход «операции», убедиться в том, что сводному брату никто и ничто не угрожает.

План царя по пополнению запасов пищи шедшего на север народа прекрасно выполнялся. «Жители» деревень «из страха» отдавали «все, что у них было» без сопротивления и стычек.

Добравшись до старой столицы Египта, евреи повернули на восток. Впереди была единственная пригодная для повозок военная дорога к каналу с широким плавучим мостом, отремонтированным для переправы колесниц еще при отце Месу. Нетмес изначально хотел вести народ сразу в Палестину, но оставил решение «на потом». Люди роптали, сожалели об уходе, возмущались. Многие хотели вернуться… Принц надеялся на чудо – чудо в лице его проницательного царствующего брата. И оно свершилось. Царский отряд с присоединившимися по пути частями колесничьей армии догнал «беглецов» на переправе.

«Прекрасный кнут для ропщущих», – думал Меси и призывал людей быстрее перебираться на тот берег. Он знал, что никто из воинов не нападет, что из этой пестрой толпы на него смотрит сводный брат. Колесницы перестроились в ряд, а евреи все переходили канал. Загнав оставшихся на мост, последним вслед за повозкой пошел и сам «избранный Богом и говорящий от имени его». Он брал кувшин за кувшином, открывал их и поливал бревна маслом.

Нетмес стоял на противоположном берегу с факелом в руках. Он увидел, как к мосту направилась колесница, но не въехала на него, а свернула на берег. Синяя боевая корона выделялась на фоне желтого песка.

«Родственники» последний раз взглянули друг на друга.

«Прощай младший брат! Береги себя!» – прошептал Месу, стирая со щеки слезу.

«Прощай старший брат! Ты лучший царь этой земли! – с грустью произнес Меси. – А мне суждено написать другую историю, где даже имени твоего не будет… Да и мое имя не сохранят для потомков стены египетских храмов».

Принц улыбнулся, бросил факел на мост. Масло вспыхнуло, затягивая канал черным дымом. Меси все стоял и смотрел в даль, где фыркавшие, переминавшиеся с ноги на ногу лошади подергивали царскую колесницу. Он прощался с Египтом и сводным братом уже навсегда.

Фараон развернул коней и направился к своим воинам. Им предстоял долгий путь домой в Фивы. Нетмес же повел народ по другой стороне моря…

– Равви Мойше! Равви Мойше! – к старику в дорогом, но обветшавшем от времени наряде, подбежали юноши, размахивая короткими деревянными мечами. – Смотри, как мы умеем!

Они устроили жесткий поединок одного против четверых. Старик сидел под навесом, отгонял рукой назойливых мошек и улыбался, восхищенный мальчишеской ловкостью и силой. Победитель в разодранной одежде, синяках и ссадинах, подошел к пророку и, опустившись на колени, спросил: «Равви Мойше, когда ты поведешь нас в Землю обетованную?»

«Скоро, Иешу, скоро… Как только возмужаете, – улыбнулся старик, а про себя добавил: – и будете крепко держать мечи. Даже «богоизбранным» обещанную Богом землю никто добровольно не отдаст. Ее надо отвоевать…»

Юноша уже собрался убежать вслед за друзьями, но Мойше остановил его: «Иешу, не уходи. Продолжим записывать историю нашего великого народа и его победное освобождение из египетского рабства!»