Из рода Ворона

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека… Нет, нельзя воровать у Блока, плагиатом ведь назовут. Тем более, что картина действительно немного иная. Ночь, кухня, шум Петербуржского ливня, барабанящего по крышам, и кромешная мгла. Мглу эту самую чуть уловимо рассеивали только свеча на чёрном торте и экран телефона. Они тоже погаснут, когда отыграют свою роль. Телефон провозгласит звонком таймера нужное время, свеча унесёт в вечность желание, которое будет звучать роднёй горячечному бреду. Это произойдёт совсем скоро. Но пока… Пока в этом дрожащем свете маленького пламени можно разглядеть силуэт. Профиль прекрасной дамы лет двадцати на вид, сидящей за столом.

Эту девушку, наверное, можно было бы назвать красивой, если видеть только внешность. Цыганская и славянская кровь, причудливо перемешавшись, дали почти безупречный результат. Мягкие черты лица круглого лица, но высокие скулы и лёгкая горбинка носа. Чёрная радужка глаз, обрамлённых густыми ресницами и почти что коричневые губы, но глаза своей формой подобны огромным миндалинам, а не раскосы как обычно у народа горячей крови. И кудри, смоляные, шёлковые, до щиколоток, выглядят так, словно она часами завивает их перед зеркалом плойкой — так безупречны в своей форме тугие кольца. Но завивать ей ничего не надо, достаточно сохранять то, что есть. И кожа — смуглая, чуть золотистая — идеально дополняет всё это. Почти ничего от того, что из века в век передавалось во внешности в детях семьи Вороновых.

Волосы сплетены в этот раз в косу и скручены в «шишку». Тело облегает чёрный бархат платья с широкой юбкой в пол. Оно не оставляет открытым взору ни плеч и ключиц, ни рук, ни даже шеи. И тем не менее выгодно подчёркивает все формы одинокой фигурки. Пальцы, сжимающие чашку с кофе, затянуты в чёрные перчатки, а верхнюю половину лица скрывает чёрная же маска, похожая на маскарадную. Можно подумать, она в трауре. Но нет, она празднует свой день рождения. И знает: с этой свечой погаснет и надежда хоть на что-то в этой жизни. Эта надежда и так тлела в душе слишком долго.

Три секунды. Раз, два… Край чашки коснулся пухлых губ. Маленький глоток. Стук донышка о деревянный стол… Три! Ровно три часа ночи. Ровно час её рождения.

— Хочу быть там, где мне место, — едва слышно шепнули коричневатые губы желание, что раздавалось на этой кухне ровно раз в год в одно и то же время много лет подряд.

Короткий выдох. У пламени нет ни шанса. Не слышный в шуме дождя щелчок кнопки выключения у телефона. Кухня погружается во мрак окончательно.

Как вы, наверное, уже поняли, эта девушка я, Ратори Воронова. Цыганское имя и русская фамилия, да… Пошлость и вульгарность, согласна, но ничего не могу поделать. Так уж меня зовут. Наверняка у тебя, читатель, возникло три вопроса. Почему в свой день рождения я одна, почему родители не гонят меня спать и почему я в чёрном. Если действительно возникли, то я отвечу тебе, что это очень долгая и абсолютно лишённая ноток хоть какого-нибудь веселья история. Но я её тебе расскажу. И начну, пожалуй, с начала. С самого начала. С того крика отчаяния, что был издан мной, как и любым младенцем, которого извлекают из уютной утробы матери в этот бренный мир.

«Э-э-это было прошлым ле-е-е-етом. В се-ре-дине января-а-а-а,» — пела Мери Поппинс в фильме. Тут ситуация схожа. Родители говорят, что я родилась зимой, так записано в моём паспорте и свидетельстве о рождении, но это ложь. Уже давно дядя рассказал мне, что на самом деле я родилась осенью, за три дня до Велесовой ночи*. И дяде я верю гораздо больше, хоть и не знаю, зачем родителям так врать. В прочем, их поступки далеко не всегда наделены хоть крупицей логики.

Так вот, двадцать восьмого октября семнадцать лет назад у четы известной певицы и успешного влиятельного бизнесмена, что любят друг друга до безумия — что? правда до безумия, я не преувеличиваю — у четы Вороновых родилась дочь. Дочь эта была прекрасна как лунный свет, как поэтично выражалась эта самая певица. Прелестнейшее дитя позже явило миру и другие свои достоинства, превосходившие все ожидания. Она оказалась вундеркиндом. За что бы она ни бралась, всё ей удавалось, пусть и с разной степенью труда, что безмерно радовало отца, увидевшего в ней свою наследницу. А ещё она прелестно пела и проявляла таланты в игре на скрипке, чем делала счастливой свою мать. Они любили свою дочь. Как куклу. Безупречную, великолепную, идеальную куклу, которой можно гордиться. А девочка была счастлива быть такой для них.

Всё рухнуло в её шестой день рождения. У девочки пробудилась магия, которую она оказалась не способна контролировать. С её рук сыпался снег, а одно лишь прикосновение пальцев обращало что и кого угодно в лёд. Смотрели мультфильм «Холодное сердце»? Так вот у этой девочки с его героиней, Эльзой, много общего. Разве что одного девочке, в отличии от неё, не светит — счастливого конца. И родители испугались. Испугались маленькую девочку, что сама была перепугана до ужаса.

Что они сделали дальше? О, всё просто. Они купили девочке квартиру. Обществу было сказано, что гениальному ребёнку нужно больше, чем обычным детям, личного пространства. Они продолжили обеспечивать девочку деньгами. Они появлялись с девочкой на всех светских мероприятиях, на которых уместно появиться с ребёнком. С того момента им было плевать, что оставшуюся без охраны девочку регулярно пытаются убить и похитить с самыми разными целями, ведь в глазах остальных она — любимая дочь. Им было плевать, что девочка ненавидит себя и плачет по ночам. Им было плевать на то, что она чувствует и чем живёт.

Зато на следующий день после того дня рождения в её жизни появился её дядя, брат отца, о существовании которого она прежде даже не подозревала. Этот дядя научил её очень многому, переведя на дистанционное обучение. Десяткам наук, нескольким видом рукопашного боя, фехтованию, варке ядов и противоядий, метанию холодного оружия, взламыванию замков, освобождению от верёвок и наручников, он отправил её на фехтование, народные танцы и конный спорт, он познакомил её со славянской мифологией и мифологией других народов — не с той, что несут в массы современные историки, а с той, которую он называл настоящей. В прочем, эти мифологии не редко пересекались.

Он научил её всему, что знал и умел сам. Живой ум старательного дитя впитывал новые знания и навыки жадно, пусть такую колоссальную нагрузку и становилось всё труднее выдерживать. Но самое главное, что он сделал: он дал ей специальным образом зачарованные маску и перчатки. Маска и перчатки, почти как в мультике, не давали силе прорваться наружу, создавая для девочки иллюзию безопасности. Но прошлое девочку до конца не отпустило. Она одевалась как цыганка, подражая матери. Много украшений, тем не менее подобранных со вкусом, длинные платья с широкими рукавами и широкими юбками. Но всегда в чёрное и серебро. Никаких ярких цветов. В жизни девочки, чьё имя означало «Ночь», ночная мгла стала вечной. «Воронье оперение», как называли это с насмешкой все, кто видел это дитя Вороновых достаточно часто.

Так я и стала той, кем являюсь сейчас. Два года назад, когда мне было пятнадцать, дядя исчез. Просто исчез. Без предупреждения, объяснения и намёка на то, куда. Никакие связи — а у меня их очень много — не помогли мне его найти. Единственный близкий мне человек, и тот исчез. Два года я ещё на что-то надеялась, но больше не могу.

Внезапный стук в дверь заставил вздрогнуть. Кто-то выбил костяшками пальцев по дереву до боли знакомый ритм…

К двери я подходила с замиранием сердца. Было страшно верить, что мне не показалось, и одновременно очень хотелось, чтобы вдруг оказалось, что мне не послышалось. Однако на лице не отражалось ничего, кроме лёгкого спокойного любопытства. Если там, за дверью, дядя, он не должен подумать, что за эти два года я забыла, как держать лицо — самоконтролю меня тоже он учил. И учил хорошо, на совесть, как и всему остальному, а потому голос мой, когда я произносила традиционную для нас фразу, тоже не дрогнул:

— Кого нечистые принесли?

— Нечистые бунтуют и требуют отпуск, пришлось выбрать другой транспорт.

Да, действительно он. Этот каркающий голос «Старого Ворона», как его называли в узких кругах, я узнаю из тысячи таких же. Потому что его интонации чужому повтору не поддаются. Вроде и обычные на первый взгляд, ан нет, также говорить ни у кого не получалось. В душе смешались гнев и радость. С одной стороны единственный родной человек вернулся домой, а с другой стороны вернулся предатель, который без предупреждения и без хотя бы намёка на то, что вернётся, оставил меня в гложущем одиночестве на два года! О нет, это была не обида, то удел слабых, это был именно гнев.

Два щелчка замка, и дверной проход, пролив на паркет коридора тусклое освещение парадной, явил мне того, кто за эти два года, казалось, ничем не изменился. Мне временами казалось, что он даже не стареет. Всё то же сухое, белое как у мертвеца лицо мужчины, которому не дашь больше тридцати пяти лет, тот же крючковатый нос, те же чёрные волосы, стянутые в высокий хвост на затылке, острые скулы, густые брови, бледные губы и фиолетовые глаза. Бледность, цвета глаз и цвет волос в нашей семье передавались по наследству — не важно, какой внешностью обладал второй родитель, не урождённый Воронов. Почему так? Не знаю. Как и не знаю, почему на мне эта схема сломалась. Своему отцу я точно родная, проверяла тайком от него с надеждой, что нет, но сейчас не о том.

Одежда на дяде тоже была такой же, что и в нашу последнюю встречу. Примятая фетровая шляпа, шарф, обмотанный вокруг шеи и плащ. Ах да, и трость с серебряным наболдажником в виде ворона с гордо поднятой головой и расправленными крыльями. Всё чёрное, как и у меня, словно в вечном трауре. Только в этот раз мокрое. И не мудрено, с таким-то ливнем.

— Явился, — криво усмехнулась я, окидывая его скептическим взглядом.

— Потом мне всё выскажешь, — мотнул головой дядя, по-хозяйски входя в квартиру. — А сейчас собирайся, больше ты сюда не вернёшься. Технику не бери, там, куда мы полетим, она работать не будет. Твои родители будут здесь не больше, чем через час, и мне не хотелось бы с ними сталкиваться и ругаться, как, думается мне, и тебе. В дороге всё объясню.

Будь на его месте кто-нибудь другой — послала бы куда подальше. Однако Владимир Воронов приказывать без острой необходимости не начинает, а уйти отсюда, тем более насовсем, я всегда рада.

На сборы ушло минут пятнадцать, не больше. Дядя приучил меня никогда не захламлять комнату лишним, всегда аккуратно складывать одежду и держать под кроватью дорожную сумку — на всякий случай. А потому даже коллекция статуэток в виде всякой нечисти типа домовых, эльфов, водяных, русалок и прочих, которых я лепила из глины от нечего делать, и необходимость открыть сейф с неплохим запасом наличных, надёжно спрятанный в стене, не помешали мне уложиться в столь краткий срок. «Будь готова сорваться с места раз и навсегда в любой момент,» — учил дядя, и теперь я понимала, почему. Потому что планировал однажды ворваться ко мне ночью и сообщить, что я покидаю этот дом.

На переодевание ушло и того меньше — семь минут максимум. Переодела платье на такое же, как на мне было, глухо закрытое и бархатное, но с тёплым подкладом, натянула чёрные башмачки со стальной красивой обивкой по носку и на каблучках — очень помогает в драке — железные наколенники и налокотники, не заметные под одеждой, по кинжалу за голень, отмычки и метательное оружие по тайникам плаща и шарфа, дамская шляпка, немного украшений и, самое главное — шпильки в пучок. Шпильки эти, красивые, изящные, являются страшным оружием. Каждая таит яд на кончике и противоядие под шляпкой. Вот и всё, что мне требовалось в дорогу.

— Шумно ходить стала, — хмыкнул дядя, которого я обнаружила стоящим на кухне со сложенными за спиной руками и смотрящего в окно.

Да, я умела ходить беззвучно даже с металлом на обуви. Тоже он научил.

— Так специально шумлю, чтобы ты не прирезал случайно, — парировала я, зная, что в любом случае не прирезал бы, но почему бы не ответить уколом на укол. Он ведь этого и ждёт.

Дядя кивнул, принимая ответную колкость, и неожиданно для меня настежь открыл окно. Высунулся из него, осмотрелся, вздохнул и вдруг вылез — и это на двадцать седьмом этаже! Но уже следующую секунду до меня донеслось:

— Лезь за мной.

Из чистого любопытства высунув голову под дождь, я едва смогла удержать на лице невозмутимость — настолько удивительной была картина, представшая моим глазам. В свете луны, выглянувшей из-за туч, серебрился дракон! Живой! Настоящий! С огромными крыльями, загнутыми назад шипами на голове, четырьмя лапами и металлической ромбовидной чешуёй, о которую испарялись капли дождя! А у него на спине уже сидел дядя.

— Тебя долго ждать? — крикнул мне дядя, перекрикивая шум ливня.

Качнув головой и решив ничему уже не удивляться, я бросила последний взгляд на стоявший под окном стол, где стыл в чашке кофе и стоял не тронутый торт. Прощай, прошлая жизнь! Прочь отсюда, прочь из этого дома и ото всего, что так опостылело! Меня вдруг охватило предвкушение чего-то нового, что пока не известно, но точно будет менее постыло, чем-то, что я теряла! А потому, передав дяде сумку с вещами, я безо всяких колебаний перепрыгнула на спину невиданному зверю.

— Почему внизу нет толпы зевак? — поинтересовалась у дяди, проводя рукой по тёплой как батарея чешуе.

— Отвод глаз, — бросил он, и крикнул дракону. — Ансгар, в Колдоворот.

Дракон взмахнул крыльями, а мне захотелось рассмеяться от нахлынувшего ощущения абсолютной, всепоглощающей свободы, что дарил полёт! Сохранять внешнюю невозмутимость стоило огромных усилий.

***

— Может теперь расскажешь, куда и зачем мы летим? — спросила я, когда дядя наконец уселся рядом. Первые минут двадцать полёта он сидел на шее дракона и контролировал, чтобы тот не свернул не туда.

— Расскажу, — кивнул дядя. — Начну с очень давней истории, а ты слушай и не перебивай. Давным-давно, когда мир был совсем молод, а богам разных поклонялись не только колдуны, но и адхама, — я узнала слово из санскрита, переводившееся как «простой». Судя по контексту, так колдуны, с мыслью о существовании которых я свыклась как-то сразу, называли обычных людей, — боги пытались решить одну проблему. Хаос прорывался в миры и Яви, и Нави, и Прави, и Слави, и нёс разрушения и беды, а им было не под силу что-либо сделать с этим. И тогда Велес, Макошь и Афина Паллада, после долгих раздумий всех существующих богов, предложили собрать все силы, что у них на тот момент были, и сотворить Врата, что одновременно давали бы проход Хаосу и запирали бы его. Но ключом сделать не вещь, ведь ни одна вещь такого не выдержит, а человека. Достойным доверия был избран род Ястреба, самый сильный род колдунов в те времена. С тех пор старшие дети этого рода несли в своей крови частицу Хаоса, одним своим существованием не давая Хаосу воли, сменяя друг друга после смерти предшественника. И тем не менее иногда тот всё же прорывался в этот мир, в мир Яви, но всё, что он мог делать — это овладевать умами некоторых колдунов, которых звали колдунами крови. Эти колдуны охотились за старшими детьми Ястребовых, считая их своими миссиями, всеми силами старались свести с ума, чтобы те открыли Хаосу путь, но им не удавалось этого сделать. И вот однажды один из Ястребов не выдержал давления опасности, что нависала из-за колдунов крови над всеми, кто ему дорог, и отрёкся от силы. Боги как могли сдерживали Хаос, но сами не будучи к нему причастны не могли помешать ему набирать силу. И вот наконец возраста Посвящения достиг сын того Ястреба, Алексей. Он уродился сильнейшим колдуном, сильнее всех богов каждого отдельно взятого пантеона вместе, и гениальным, как и ты, человеком. Как и ты, Ратори, он не мог контролировать свою силу и ему приходилось носить артефакты. Славный был парень, как пишут. Богам в те времена уже приходилось выбирать избранных их колдунов, чтобы не слабеть, и Алексей был избран Велесом. Вот только никто не заметил, когда тот сошёл с ума под давлением Хаоса в его крови. Всё же Хаос тогда стал слишком сильным. Он чуть не выпустил Хаос в мир, но его невеста, Ольга из рода Ворона, чьей особенностью колдовства — такое бывает у некоторых колдунов, как у тебя со льдом и снегом — была способность нейтрализовать любые летящие в неё заклинания. Она вступила с ним в бой и, дождавшись, пока его силы иссякнут, со слезами воззвала к богам. Неведомо как, но Алексей сделал так, что его невозможно было убить, пока он сам того не пожелает, а он не пожелал. Говорят, он и по сей день томится в Темнице Богов. А дева из рода Воронов была удостоена чести стать новым Ключом, как и все старшие дети этого рода далее. А сейчас история повторяется. Твои родители отреклись от силы, боги кое-как сдерживали семнадцать лет Хаос, он набирал силы, а ты, родившаяся сильнее вообще всех богов вместе взятых, через три дня пройдёшь со всеми Посвящение, станешь избранницей кого-то из славянских богов и новым Ключом. Мы сейчас летим в академию колдовства, Колдоворот. Я там преподаватель. Когда твои родители, фактически, отказались от тебя, мне разрешили уйти в отпуск на несколько лет, чтобы воспитать тебя, два года назад вызвали обратно, а теперь вот отправили за тобой.

Несколько минут помолчав, я кивнула:

— Исчерпывающая информация. Почему-то я даже не удивлена, что отец оказался самым обыкновенным трусом. А мне теперь отдуваться. Ну что ж, вопросов у меня пока что нет, так что я спать. Разбудишь, когда прилетим.

— Поразительное дитя. Ей рассказывают, что от здравости её рассудка существование мира зависит, а она просто «Я спать».

— Естественных потребностей никто не отменял, — пожала я плечами и, свернувшись клубочком, через несколько мгновений уснула, удивив даже саму себя.

Разбудил меня не дядя, а солнечный свет, пробивающийся под веки. Поморщившись, я потянулась и успела мысленно подосадовать, что забыла задёрнуть шторы, как вдруг воспоминания о прошедшей ночи вернулись. Н-да-а-а-а… Ну я и влипла. Фраза «тяжело, словно весь мир на плечах» заиграла новыми красками. Даже не один мир, а система из четырёх слоёв пространства, которые принято для простоты именовать мирами — Явь, Навь, Славь и Правь. Кошма-а-а-ар… Но деваться некуда, похоже. Что ж, придётся смириться и научиться жить в новой роли.

— Наконец проснулась, — хмыкнул дядя. — Я уже собирался будить, но рука не поднималась. Ты во сне прям ангелочек.

— «И мирно стынет на ушах зелёная лапша…»* — напела я строчку песенки из мультфильма. — Проще говоря, кому ты заливаешь, дядь? С шести лет будил меня в пять утра на тренировки, а тут «рука не поднимается». Да и вообще, я помню описание ангелов из Библии**. С таким знанием сложно воспринимать фразу «ты прям ангелочек» как комплимент.

— Ну вот, проснулась и снова фурия, — с наигранным драматизмом вздохнул дядя. — Снижаемся, приходи в себя.

Хмыкнув и ничего не ответив, я подошла к сочленению между крылом и туловищем дракона, легла на живот и, подперев руками подбородок, стала смотреть вниз. Высоты я не боялась, видали вещи и пострашнее, так что ни что не мешало наслаждаться мне видом кроме не прошедшего желания спать, которое сейчас было не удовлетворить. А вид постепенно открывался прекрасный. Дракон снижался, и в какой-то момент мне стало видно всё. И глухое, почти идеально круглое кольцо гор с заснеженными вершинами и заросшими лесом низинами, лес внизу, бурная река, стекающая с гор и теряющаяся в нём, озеро перед лесом, что-то, напоминающее Арену из Древнего Рима, и в центре всего этого величественный деревянный дворец, окружённый то ли парком, то ли садом, высоким забором с арочными воротами и рвом. Через какое-то время мне стали видны два высоких терема по разные стороны от дорожки, ведущей к дворцу, и саму дорожку, по краям которого росло по ряду высоких могучих деревьев, ветви которой над этой дорожкой плотно переплетались.

С мягким толчком дракон приземлился рядом с воротами и поставил крылья так, чтобы мы могли соскользнуть с них как с горки. Я даже на несколько мгновений почувствовала себя ребёнком. Тем самым нормальным ребёнком, которым «гениальной девочке Ратори» никогда не доводилось и уже не доведётся быть, ведь она потратила детские годы сначала на то, чтобы заслуживать гордость в глазах двух трусливых мразей, а потом на то, чтобы научиться выживать.

— На, держи, — протянул мне сумку дядя. — Зайди в кабинет к Велесу, он просил. Он наш академик если что. Дорогу спросишь у дворца, он покажет. А я отведу Ансгара в ангар. В двери и ворота постучись — откроются.

И, больше ничего не объясняя, двинулся прочь. А за ним, как собачка на повадке, низко над землёй медленно полетел огромный могущественный зверь. Прелесть какая. Что ж, ладно, дядя как всегда в своём репертуаре, я привычная. Он мне не нянька в конце концов. Вздохнув, я подхватила сумку со своими вещами и пошла туда, куда сказали. Ну а что мне ещё оставалось?

Дворец встретил меня сначала шелестом пламенной листвы под ногами, лестницей с маленькими ступеньками и утренней сонной тишиной холла. Примерно прикинув время, в которое в эти дни светает, я хмыкнула, ничуть не удивлённая. Сейчас, дай бог, восьмой час, если не меньше, солнце едва начало подниматься от горизонта. Или теперь мне следует говорить «дайте боги»? В прочем, сейчас это не важно, верно? Никогда не была сильно религиозной, так что лексикон, скорее всего, сменю легко.

Внутри дворца создавалось впечатление, что ты вдруг попал в промежуточные времена между Русью и Российской империей. Искусная роспись на золотистых стенах в виде всяких лесных узоров, декоративных птиц, гобелены со сказочными и былинными мотивами — хотя вполне может статься, что здесь эти мотивы не сказочны, а вполне реальны — сводчатые потолки с лепниной, роскошный ковёр на полу… И это только восьмигранный зал холла! Не знаю, каким образом, но эта ненавязчивая, почти что простая роскошь создавала некое незнакомое мне ощущение уюта, если это можно так назвать. Стены здесь не давили, как бывало почти во всех пышущих роскошью домах и помещениях, в которых я часто бывала. От входа были видны семь арочных проходов с лестницами, сделанные в каждой из восьми стен кроме той, в которой был вход.

Чувствуя себя несколько странно, я спросила в пустоту:

— Как пройти в кабинет академика?

Неяркая вспышка, и передо мной появился пламенный силуэт странной птички с длинным, напоминающим павлиний хвостом, свисающим вниз. Махнув мне крылом, существо, которое вероятно было каким-то духом, полетело к центральной лестнице. Мысленно пожав плечами, я пошла за ним. Наверное, дядя имел в виду именно это, говоря, что дворец покажет дорогу.

Идти пришлось достаточно долго. Коридоры дворца оказались запутанными и длинными, с множеством дверей, лестниц, поворотов и проходов. Это заставляло поблагодарить создателей за наличие здесь духов-проводников. По дороге встречались уже не только вышитые гобелены, ковры, лепнина и роспись на стенах, но и мраморные статуи, среди которых я узнавала некоторые лица — например Достоевского было сложно с кем-то перепутать. И если сначала я думала, что мне только кажется, будто они морщатся спросонья, то на седьмой раз пришлось вспомнить, что галлюцинациями я никогда не страдала. Статуи действительно были живыми. Это вызывало смешанные чувства. «Наверное, именно это ощущали маглорождённые в Хогвартсе, впервые увидев живые картины,» — подумалось мне, когда какая-то женщина, наверное, известная в кругах колдунов и уже наверняка покойная, пробормотала мне вслед: «Ходют тут. Топчут. Чего не спится?». Прошу заметить, что шла я тихо и уж точно не могла её разбудить!

Когда мы наконец остановились перед одной из дверей, я почти что обрадовалась. Это ж надо было обосноваться так далеко и высоко! Ступеньки у местных лестниц, между прочим, далеко не маленькие! Ну, если не считать лестницу на улице, ведущую ко входу, конечно.

В ответ на короткий стук из-за двери донеслось прямо-таки неприлично бодрым для такого времени голосом:

— Кто?

Он что, реально сейчас не спит? Что ж, ладно, наверное стоит наоборот порадоваться. Но всё же, воскресенье, семь утра… Н-да.

— Воронова, — ответила я, стараясь звучать хоть чуть-чуть менее заспанно.

— Заходите.

Эх, не хочется мне сейчас ни с кем разговаривать… Но выбора, похоже, нет.

Кабинет, в который я вошла, оказался… обезличенным. Он был красив, богато убран, не спорю. Хорошо выделанная шкура какого-то зверя у камина, располагавшегося за спиной владельца кабинета, сидевшего за столом лицом ко входу, сам камин красив, хорошо сложен, на полочке над ним какие-то мелочи, на полу узорчатый ковёр, не достающий до стен не больше полуметра, на стенах песочного цвета как и на многих стенах этого дворца, вышивка гобеленов, у окна резные ставни, рабочий стол тоже украшен узорчатой резьбой, кресла, и хозяйское, и гостевое, стоящее перед ним, мягкие, обитые тёмно-красным бархатом с золотым шитьём, но… всё это никак и ничем не выделялось среди остального дворца. Лишь идеальный порядок на столе, спровоцировавший лёгкий укол зависти (у самой на рабочих местах вечный творческий бедлам), мог что-то сказать о хозяине кабинета.

Окинув беглым взглядом помещение и придя к такому не слишком обнадёживающему выводу, я сконцентрировала внимание на самом Велесе, который в свою очередь так же внимательно разглядывал меня. Вот тут было уже интереснее. Сухая кожа, короткая, ухоженная бородка, а не длинная борода, как носили на Руси считая это признаком мужской силы, нос с лёгкой горбинкой, каштановые волосы, густой гривой ниспадающие на плечи в лёгком художественном беспорядке, чуть резкие, но красивые и не отличающиеся грубостью или топорностью черты лица, твёрдая линия узкого подбородка и пронзительные, ярко-голубые глаза. В нём чувствовалась волевая сильная личность, что заставляло испытывать невольное предварительное уважение.

Видимо, я сделала что-то не так, как здесь принято, потому что спустя несколько мгновений нашего взаимного изучения друг друга он заинтересованно склонил голову на бок, провёл пальцами по подбородку и как-то странно усмехнулся. Мне почему-то стало дискомфортно, а в следующее мгновение я ощутила, как на меня давит какая-то неведомая сила. Эта сила принуждала подчиниться и вызывала острое желание поклониться по меньшей мере в пояс. Однако дядя учил меня никогда и ни перед кем не склонять даже головы, не то что спины, а потому я сдержалась, прекрасно понимая теперь, что сделала не так. Но не хуже этого я понимала и другое: меня сейчас проверяют. И проверку эту следует пройти, потому что передо мной сейчас сидит один из Игроков. И моё место в его Игре очень важно. В этот миг решалось, кем меня будут видеть дальше: очень ценной фигурой на доске, или же будущим Игроком. Больше всего мне бы хотелось быть к этой игре вовсе не причастной, но раз уж такого варианта у меня нет, значит нужно было очень сильно постараться и стать именно вторым вариантом. В конце концов, по уровню силы своего колдовства я превосхожу всех богов разом, значит на место Игрока в отличии от большинства смертных претендовать вполне могу. Осталось это место заслужить. И первым шагом будет не поддаться давлению.

Давление это тем не временем с каждым мгновением становилось всё сильнее и сильнее. Совсем скоро меня начало подташнивать, я уже едва стояла на ногах, а в голове набатом стучало: «Подчинись. Поклонись и всё станет как прежде». Я знала — во времена Древней Руси поклон в пояс считался поклоном равного равному. Однако так как мне явно не собирались отвечать тем же и, более того, пытались заставить склониться куда ниже, я должна была продолжать держаться ровно. Но боже, как же сложно это было!.. Состояние всё хуже, а навязанное желание покориться всё сильнее! Когда бороться с собой и с чужой силой стало совсем невыносимо, я, не выдержав, зажмурилась и со всей твёрдостью, на которую только была способна, отрезала, отвечая голосу в голове и Велесу одновременно:

— Нет!

И в тот же миг всё прекратилось. Я снова не чувствовала ничего сильнее прежней усталости, а не свойственные мне желания пропали, словно бы их и не было. Открыв глаза, я увидела, что по лицу откинувшегося на спинку кресла бога блуждает довольная улыбка.

— Прекрасно, — произнёс он, когда наши взгляды встретились. — Обычно даже для самых горделивых упрямцев хватает и лёгкого флёра моей силы. Такие как ты — приятные исключения.

— Кланяться не приучена, — пожав плечами, мрачно ответила я и наконец прошла в кабинет, чтобы сесть в кресло, предназначенное посетителям.

Мне не нравилось то, что пытался сделать Велес, однако и злиться на него не получалось. В конце концов, окажись я на его месте, я бы поступила точно так же. Когда судьба мира оказывается в руках семнадцатилетней девушки, а ты помнишь печальный опыт с таким же семнадцатилетнем парнем, невозможно не начать знакомство с какой-никакой проверки. Едва ли он забыл Алексея Ястреба, правда?

— Дядя сказал, вы просили зайти, — произнесла я, чтобы сразу перейти к делу, отсекая всё ненужное для меня, что может быть сказано им сейчас дальше для более подробного «прощупывания почвы». Хватит, наигрались.

— Просил, — кивнул Велес. — Когда было принято решение о твоём рождении, мне пришлось дать одну клятву, которую я очень не хочу соблюдать. Но клятвы богов нерасторжимы, вечны и прочее «бла-бла-бла…». Почему так объяснять нудно и скучно, а ты вполне закономерно хочешь спать, так что опустим, потом как-нибудь узнаешь. Однако я не просто так в числе длиннющего списка обязанностей бог хитрости и ума, так что для меня в каждой клятве есть лазейка. И в связи с этим вопрос: тайны разгадывать любишь?

На несколько мгновений задумавшись о том, как следует ответить, я хмыкнула:

— Всё зависит от того, к чему меня приведёт разгадка. Однако этого вы мне, я так понимаю, сказать не можете, верно?

— Верно, — кивнул Велес одобрительно. Мой ответ ему явно понравился. Наверное, порадовался, что я не страдаю неуёмным вездесущим любопытством и умею взвешенно решать, что мне надо, а что нет. — Однако разгадка этой тайны напрямую касается тебя. И мне, как и моей супруге Макоши, очень уж хочется, чтобы ты эту тайну знала. Мы желаем этого в той же степени, в которой того не желают остальные боги. Так что да, если ты дойдёшь до того, до чего нам троим нужно, остальные будут весьма недовольны.

Произнеся это, он пристально прищурился, ожидая моей реакции.

— Полагаю, что в моём весьма неприятном положении мне стоит знать о себе всё и даже чуть больше, а не только то, что позволят, — я тоже склонила на бок голову, тщательно подбирая каждое слово и надеясь, что при быстром просчёте последствий своего решения нигде не ошиблась. — Даже если это будет означать всех разозлить. А потому я вас слушаю.

Хитро ухмыльнувшись, бог кивнул, принимая ответ, затем встал, подошёл к застеклённому книжному стеллажу из тёмного дерева в углу кабинета, достал оттуда какую-то толстую книгу в кожаной обложке и, вернувшись за стол, протянул её мне со словами:

— Почитай когда будет время на головоломки. Если хватит сообразительности, на что я очень сильно надеюсь, то поймёшь, зачем.

— «История величайших родословных»? — приподняла брови в лёгком удивлении я, прочитав название.

— Именно, — кивнул Велес. — Этой книге очень и очень много лет, так что она во многом устарела, но то, что нужно, в ней есть. За много веков ты первая смертная, в чьи руки она попала, потому что кое-что и кое о ком следует знать только богам для безопасности этого «кое кого». К сожалению, это всё, что я могу сделать не нарушая клятву. Остальное зависит от тебя.

Глядя на книгу, я сдерживала желание нахмуриться. Происходящее мне не нравилась. Я летела сюда просто учиться колдовству. В мои планы не входило сразу по прилёте ввязываться в разгадку тайн, которые хранят боги. Однако что-то мне подсказывало, что мне всё же стоит сыграть в эту партию. «Почитаю это ближе к зиме, когда окончательно освоюсь и можно будет ввязываться в авантюры,» — решила я для себя, кладя книгу в дорожную сумку, и задумчиво кивнула Велесу:

— Весьма любопытные вещи начали твориться вокруг меня. Надеюсь, мне не придётся пожалеть о своём решении. Теперь я могу быть свободна?

— Подожди, — вздохнул Велес. — Сейчас позову старосту Серебряного Дома, в который ты попадаешь как и любая Воронова. Она расскажет о Колдовороте и поможет получить учебники и форму.

— Хорошо, — кивнула я.

Велес вытащил из ящика стола маленькое серебряное зеркальце и запустил по нему яблоко, взятое из вазочки на краю стола. Через несколько секунд из зеркальца послышался заспанный женский голос:

— Кому там в такую срань в выходной неймётся, а? Дайте поспать несчастному пролетариату!

— Всеслава! — улыбнувшись, придал строгости голосу Велес.

— Господин академик, — тут же встрепенулась невидимая для меня девушка и в следующее же мгновение произнесла абсолютно бодрым собранным голосом. — Прошу прощения, я вас слушаю.

— Не сомневаюсь, — с оттенком издёвки хмыкнул Велес. — У нас тут новенькую доставили, Воронову. Как ты понимаешь, попадает она к вам. Помоги освоиться.

— Так точно, сейчас буду, — отрапортовала некая Всеслава, и Велес отложил погасшее зеркальце.

— Н-да, — покачала головой я, искренне сочувствуя несчастной. — Всё-таки телефон удобнее. Там хотя бы можно увидеть номер того, кто звонит.

— Зато сразу виден уровень культуры человека, — почти что весело пожал плечами Велес.

— При ответе на чужой звонок в воскресенье в семь утра он у кого угодно хромать будет, — хмыкнула я. — Бедняжка.

— Она не бедняжка, она староста, — фыркнул Велес. — Это её обязанность. Хотя в чём-то ты права, она действительно культурная и ответственная девушка. Просто время неудобное.

— Говорю же бедняжка, — усмехнулась я.

Через несколько минут в дверь чётко и уверенно постучали. Я обернулась ко входу.

— Входи, Всеслава, — разрешил Велес.

На пороге появилась девушка с чёрными как вороново крыло волосами, сплетёнными в длинную тугую косу, белой кожей, круглым лицом, тёмно-синими глазами и какой-то почти военной выправкой. Одета она была интересно. Чёрный приталенный кафтан до колена, глухо застёгнутый на все серебряные заклёпки, широкие прямые брюки и высокие сапожки с узкими носами из чёрной кожи на небольшом каблучке. Кафтан и отвороты сапог и брюк были расшиты изящными серебряными узорами.

Отвесив чёткий поклон, девушка окинула меня взглядом и удивлённо дёрнула бровями:

— Воронова?

Я прекрасно понимала, что её смутило.

— К своему прискорбию, — кивнула ей я.

Уголки наших губ синхронно дёрнулись в мимолётной нечитаемой улыбке. Почему-то мне сразу подумалось, что с Всеславой мы общий язык найдём.

— Свободны.

Дважды нам повторять было не нужно.

— Всеслава, — чётким движением протянула мне руку староста, когда за нами закрылась дверь.

— Ратори, — ответила я на рукопожатие.

— Вы же Вороновы все по одной форме должны быть, — хмыкнула она, вновь осматривая меня.

— Природе захотелось креатива, — пожала плечами я.

— Ясно, — хмыкнула Всеслава и перешла к делу. — Пойдём. Мучить тебя экскурсией не стану, сходим к завхозу и в библиотеку. С библиотекой предупреждаю сразу: там работает призрак твоего дедушки и у него отвратный характер. Так что готовься к неприятной встрече. А по пути расскажу о Колдовороте. Запоминай сразу, повторять не буду.

К моменту, когда мы подошли к высокой арочной резной двери, у меня в голове сформировался краткий конспект из основной информации. Отдельное спасибо Всеславе за то, что говорила она чётко и по делу. Не пришлось мысленно отсеивать лишнее.

Ученики в Колдовороте делились на два Дома: Золотой и Серебряный. В Золотом Доме учились дети со светлым окрасом силы, в Серебряном с тёмным. Это не означало, что одни злые, а другие добрые, но определённый отпечаток на силу всё же накладывало. Однако адепты Золотого Дома в большинстве своём всё равно считали себя в праве гордиться тем, что они принадлежат к светлой стороне. «Снобы и зазнайки,» — закатывала глаза Всеслава, из чего я сделала вывод, что между Домами существует вполне закономерное противостояние. Определить, к какому Дому относится ученик, можно было по цвету вышивки на форме, а когда те в обычной одежде по металлу, из которого сделан ученический перстень с выгравированным на нём гербом Колдоворота — головой волка и символом коловрата над ней.

Учёба у первокурсников начиналась не с первого дня осени, как у остальных, а после Посвящения, то есть после Велесовой ночи. Дата была выбрана такой, потому что в эту ночь истончается грань между мирами. В чём заключается Посвящение Всеслава мне не сказала, лишь тонко улыбнулась и сообщила, что между курсами старше первого есть негласная договорённость оставлять это в качестве сюрприза первокурсникам.

На втором курсе адепты выбирали себе направление, делясь на Дворы: Изумрудный, Малахитовый, Хрустальный, Рубиновый, Аметистовый, Агатовый и Обсидиановый. В их перстнях появлялись соответствующие камни. С этого момента они всё так же изучали всё те же предметы, но какие-то из них углублённо в зависимости от выбранного Двора. Герб становился гравировкой на гранёном камне.

Адептов Изумрудного Двора звали зельеварами, хотя становились ими после выпуска не все. Просто здесь были местечковые прозвища для простоты. Они специализировались на зельях, травах, минералах, настойках и всём, что с этим связано. Не редко после выпуска становились всё теми же зельеварами или целителями.

Адептов Малахитового Двора называли мастерами. Их специальность базировалась на работе с разного рода преобразованием материи. Часто становились артефакторами.

На Хрустальном Дворе учились те, кого в кругу адептов и профессоров называли мудрецами. Хороши в колдовстве разума и всём, что связано с этой стезёй.

Рубиновый Двор был Двором воинов. Его адепты практиковали применения колдовства во всём, что связано с войнами, битвами и поединками.

Аметистовый Двор это двор провидцев. Там адептов меньше всего, так как мало кому дано заглянуть в грядущее. Чтобы заниматься этим углублённо, а не поверхностно стиля «я знаю, что завтра будет на завтрак», нужно не только желание, но и призвание. «Они там все слегка двинутые, если что, и не удивительно. Знать грядущее не самая завидная участь,» — отметила про них Всеслава.

Агатовый Двор углублённо практиковал магию слов, символов и ритуалистику. Для простоты речи их называли словарями. Это, пожалуй, было самое забавное из всех местных прозвищ.

Ну и Обсидиановый Двор — кощуны, из числа которых была и Всеслава. «Кощуны» было, кстати, официальным названием деятельности. Их темой было общение с духами, поднятие и упокоение нежити… Проще говоря, все те разделы колдовства, что связаны со смертью.

Список преподавателей и предметов Всеслава, демонстрируя чудеса памяти, зачитала наизусть:

— «Травоведение» и «Зельеведение» — Ягина Вельхова, Баба Яга.

— «Минералогия» и «Превращения» — Златослава Медная, она же Хозяйка Медной горы.

— «Лук и арбалет» — Святозар Дорожный, во времена лихой молодости Соловей Разбойник.

— «Колдовство разума» — Александр Волков.

— «Заговоры и заклятья» и «Бытовое колдовство» — Василиса Прекрасная Славомировна.

— «Ритуальное колдовство» и «Символика» — Василиса Премудрая Антиповна.

— «Астрология» и «Нумерология» — Василиса Солнцеликая Микулишна.

— «Ясновидение» и «Мифология» — Марья Моревна.

— «Колдовство смерти» — Кощей Бессмертный.

— «Вуду», «Рукоделие» и «Артефакторика» — Елена Бессмертная Кощеевна, дочь тех двоих, что выше.

— «Пение», «Бальные танцы» и «Балет» — Василий Корнев, он же Баюн.

— «История колдовства» — Романова Анастасия Николаевна, да-да, «та самая».

— «Предсказания» — Воронова Ольга Константиновна (тётю свою я видела лишь раз в жизни, но воспоминания приятные).

— «Народные танцы» и «Народные песни» — Садко Велеславович, да, тоже «тот самый».

— «Искусство сцены» — не поверите, но Станиславский Константин Сергеевич, который тоже, как оказывается, был колдуном, просто однажды захотел пожить как обычный человек.

— «Стихийное колдовство», «Природное колдовство» и «Нечистиведение» — Дмитрий, Виктор и Николай Горыновичи. Здесь Всеслава пометила, что они последние в мире драконы, которые могут превращаться в людей. Вот только драконье тело у них почему-то одно на троих и трёхглавое, почему так они никому не говорят.

— «Боевое колдовство» и «Боевые искусства» — Воронов Владимир Константинович.

Всё это я тоже с ходу постаралась запомнить, так как память у меня была не хуже, чем у Всеславы, а информация полезная. Так же в Колдовороте существовал свод правил, которые должны выполнять адепты. Как сказала наша дорогая староста, наказания за их нарушение не слишком суровы, но хочешь жить — нарушать лишний раз не станешь. Но часто всё равно нарушают. Перечислила она мне лишь основные и рекомендованные к непрекословному соблюдению:

— Запрещено шуметь после одиннадцати вечера, исключая общие праздники.

— Запрещено открывать оконные ставни и двери комнат после одиннадцати вечера.

— Запрещено применять колдовство против других адептов и преподавателей, исключая самооборону против нарушителей этого правила.

На этом моменте Всеслава заговорщицки добавила, что про классическую расправу кулаками в Уставе ничего не сказано.

— Не рекомендуется говорить громко с наступлением темноты.

— Не рекомендуется шуметь с наступлением темноты.

— Строго запрещено посещать лес без преподавателей.

— Запрещено включать свет после наступления темноты, не убедившись перед этим, что он ни коим образом не проникает за пределы вашей комнаты, включая любые щели.

— Запрещено проводить колдовские эксперименты без надзора преподавателей, если это не домашнее задание.

— Запрещены жертвоприношения любого толка без надзора преподавателей (вас этот пункт смутил? меня тоже).

— Запрещены дуэли.

— Запрещено находиться вне стен своего терема после отбоя.

— Запрещено покидать территорию Колдоворота без разрешения академика.

В общем, сплошные запреты, как вы поняли.

— Зачем же сюда отправляют детей, если здесь так опасно? — задалась вполне резонным вопросом я.

— Та затем, что в обычной жизни колдуну ещё опаснее, — пожала плечами Всеслава так, будто это само собой разумелось. — В других странах не так строго, потому что менее опасно. Там и обучение мягче, кстати, и вуду с некромантией запрещена. У нас же, то бишь в России и на остальной близлежащей территории СНГ сплошной квест на выживание, где все средства хороши. Потому что на территории России и Древо Жизни, то бишь все три измерения пересекаются, и Врата Хаоса — они, кстати, буквально здесь в подвале. Поэтому у нас и нечисти больше, да и сильнее она, и колдуны крови по большей части наша нескончаемая чума, и энергии вечно нестабильны, и нежить то и дело восстаёт. А нечисть и духи ведь разными бывают. По большей части нейтральные, конечно, такие как домовые, водяные, лешие и прочие, какие-то вовсе дружелюбные, но есть ведь и те, кому кровь выпить и плоть съесть или вовсе душу сожрать — милое дело. Вот нас и учат выживать. Колдоворот так и вовсе кишит нечистью и духами, потому что здесь очень и очень много колдовства сконцентрировано. Но зато в других странах и колдуны слабее, и стареют они быстрее. Те колдуны, что у них считаются сильными, как правило едва дотягивают до наших «средненьких». Кроме одного, в Германии, но у него русские корни от прабабушки по маминой линии и фамилия, о которую язык сломать можно.

И, сообщив эту «радостную» новость, принялась рассказывать дальше. За хозяйством в Колдовороте следили домовые, которым, между прочим, платили зарплату. Это была единственная относительно безопасная (и то не до конца, так что лучше не злить) нечисть, что здесь водилась. Раз в три года проводился турнир между адептами Серебряного и Золотого Домов, в команды для которого избирались жребием адепты от пятого курса — по одному с каждого Двора. Видимо преподаватели, уловив противостояние между Домами и осознав, что остановить это невозможно, решили сделать его хотя бы относительно контролируемым. Учёба занимала девять лет, плюс три года аспирантуры по желанию и если примут. Каникулы имелись, но домой никого не отпускали из соображений безопасности, так как не обученные, но прошедшие Посвящение колдуны уязвимы.

С формой, в которую и была одета Всеслава, всё строго. Во время занятий её ношение было обязательным. От академии выдавалось шесть комплектов разных цветов: чёрная, сапфирово-синяя, изумрудно-зелёная, алая, медная и белая. Алая и белая были парадными. Содержание каждого комплекта, как я к моменту, когда мы нашли завхоза, уже знала, было абсолютно идентичным: шёлковая блузка, бархатный кафтан до колена, широкие брюки из плотной ткани и кожаные сапоги на невысоком каблучке. Была также форма для боевых искусств и боевой магии. Она состояла из широкой вышитой рубахи, сшитой, как и свободные штаны, из плотной, но мягкой ткани, которая по сути являлась просто зачарованной холстиной, кожаного широкого пояса и сапог как у обычной формы, только из более плотной кожи и без каблучка. Для зимы выдавали красный, подбитый по вороту и подолу мехом тяжёлый плащ в пол, меховую шапку, сапоги, также подбитые мехом, и шерстяные варежки. Мех везде один, серый, соболий. Как объяснила Всеслава, зимы на территории Колдоворота, опять же из-за насыщенности колдовской силой, холодные как в Якутии, а зимний комплект от школы зачарован так, чтобы ни замёрзнуть ни спариться было невозможно. Очень удобно.

Как вы понимаете, к тому моменту, когда мы наконец дошли до библиотеки, голова моя уже была изрядно загружена информацией, которую необходимо было переварить. А мне ещё предстояла пренеприятная встреча с призраком дражайшего дедушки. Почему-то в том, что она, как и сказала Всеслава, будет отвратительной, я не сомневалась. Как в прочем и в том, что мы со старым змеем скорее всего подружимся.

Библиотека меня не просто впечатлила, а восхитила. Огромный круглый зал был плотно уставлен десятками стеллажей, забитых до отказа старинными и не слишком книгами, а меж ними то тут, то там стояли потрёпанные мягкие кресла и небольшие круглые столики для читателей. Жадной до знаний мне это казалось настоящей сокровищницей. Меньше чем за мгновение я поняла, что какой бы сволочью ни был мой дед, всем этим заправляющий, здесь я пропадать буду очень часто.

— Опять грязной крови понабрали, — фыркнул призрачный старик как только увидел меня в компании Всеславы. — Всеслава, вот скажи, где они их находят?

Я криво усмехнулась. Что ж, ожидаемо. Ко мне и среди адхама зачастую относились с лёгким презрением, так как цыган по жизни мало кто любит. Особенно если эти цыгане каким-то чудом пробились в слои так называемого «высшего общества».

— Ну если для вас ваша кровь грязная, то что ж поделать, — с издевательской любезностью протянула я.

Призрак удивлённо вскинул брови, а я со всё той же любезной издёвкой продолжила:

— Прошу любить и жаловать, Ратори Воронова, дочь вашего старшего сына.

Удивление на лице призрака быстро сменилось ехидным любопытством. Вскинув призрачную руку ладонью вверх, он резко сжал кулак, перевернул его и прошипел на латыни:

— Il tormento! ***

Всеслава возмущённо ахнула. Тело вспыхнуло жуткой болью. На миг мне показалось, что каждая клеточка моего тела пылает незримым пламенем. Однако к боли я была давно уже привычна, а потому даже не дрогнула. В душе вспыхнул гнев. Да что меня сегодня всё проверяют и проверяют! Надоели! Я спать хочу! Движимая этим гневом, я с кривой усмешкой ровно произнесла в ответ на санскрите первое, что пришло в голову:

— Кави адв вартана тва дуккха прати тва.

В примерном переводе это означало «Умный да обратит твои страдания против тебя» и неожиданно это сработало! Боль схлынула волной, а в следующий миг деда от неожиданности скрутило пополам. Впервые я поняла фразу «санскрит бьёт латынь как шестёрка туза», которую так часто произносил дядя. Прохрипев «Evanescet»****, очевидно чтобы нейтрализовать собственное заклинание, призрак разогнулся и посмотрел на меня уже с гордостью, кивнув:

— Вот теперь верю, что Воронова. Значит, не шутил Владимир, когда говорил, что ты родилась вылитой цыганкой, как мать. Ладно, хоть и странно это, да всё ж с лица воду не пить. Выдам я вам учебники.

Пять минут, и мы вышли из библиотеки с огромной стопкой толстенных талмудов в кожаных переплётах для меня и какой-то книжкой с мудрёным названием для Всеславы.

— Ну ты даёшь, подруга, — протянула староста, пока я пыталась запихнуть учебники в уже изрядно потяжелевшую от одной только выданной Велесом книги сумку. — Без всяких заклинаний простой фразой на санскрите перебить колдовство третьего уровня! Теперь я, пожалуй, готова поверить во всё, что о тебе тут бают.

— И много бают? — слегка кряхтя в бою с застёжкой спросила я.

— Достаточно, — кивнула задумчиво Всеслава. — Полагаю, здесь каждый знает о тебе больше, чем ты о самой себе.

— Не удивлюсь, учитывая, что я сама о себе правду, и то частичную, узнала только сегодня, — хмыкнула я, победив в битве с физической невозможностью застегнуть переполненную сумку и закидывая её на плечо. — Ну что, пошли?

— Пошли, — кивнула Всеслава, странновато на меня косясь. — По дороге расскажу тебе об общежитиях.

И так, ещё один мысленный конспект. Жили здесь адепты в двух Теремах: Серебряном и Золотом. Тех самых, что я увидела ещё глядя вниз с дракона. Серебряный слева от входа во дворец, Золотой — справа. У теремов было тринадцать этажей. Первые этажи отведены под общую гостиную каждого Дома. Дальше девять этажей по одному на курс в порядке возрастания и три этажа для аспирантов. Ученические этажи представляли собой квадратные площадки с дверьми в стенах. Левая половина этажа — тридцать комнат для девушек, правая — тридцать комнат для парней. По пятнадцать из комнат девочек рассчитаны на двух человек, пятнадцать — на трех, у парней так же. Больше ста пятидесяти человек на курсе набиралось редко. Мне завхоз выдал ключ от двухместной комнаты. У аспирантов по комнате на человека. К каждой, и ученической, и аспирантской комнате прилагались отдельные ванна и санузел, что радовало. В каждой комнате есть по окну, по шкафу, по две односпальные кровати, по две прикроватных тумбочки, по два стула, по два круглых деревянных стола, по два книжных стеллажа, по три длинных полки над каждой кроватью, по одному будуару и по одному зеркалу. В трёхместных того, что в двухместных по два, естественно по три. В общем-то, весь тот минимум, что необходим для комфортной жизни, как выразилась Всеслава. Площадки каждого этажа не пустовали, а были обставлены как гостиные курса.

Серебряный Терем мне понравился. Серебряно-бело-голубая гамма, белые резные ставни, обилие серебряных кружев с жемчугом, чьи ряды на манер подоконников разделяли каждый этаж и украшали крышу с флюгером в виде серебряного петуха, делая дворец воздушным на вид, голубые узоры на белых стенах. Ах да, и герб Дома на резных дверях. Серебряная голова волка с серебряным символом коловрата над ней на синем фоне. У Волка самого Колдовороташерсть, как и коловрат, переливались и золотом, и серебром, а фон был тёмно-зелёным с золотыми и серебряными узорами.

— У Золотых всё то же самое, только цветовая гамма другая. Золото, красный и жёлтый, — бросила Всеслава, открывая дверь.

Я кивнула, уже предвкушая, как лягу в кровать и провалюсь в сон на ближайшие очень много часов, как вдруг на пути встало непредвиденное препятствие. Почему-то уже не спящие адепты, разбуженные, вероятно, каким-то событием, собрались толпою в круг, внутри которого судя по мерзкому гоготу, который я узнаю где угодно — так смеются над гнобимыми те, кто гнобит — происходило что-то далеко нелицеприятное.

— Да ну не-ет! — с досадой протянула Всеслава, как и я останавливаясь за спинами перегородившего путь столпотворения. — Опя-а-ать!

— Такое уже происходило? — ровно поинтересовалась я, чувствуя, как в душе медленно начинает пробуждаться не просто гнев, как после выходки деда, а настоящая ледяная ярость.

Если и было в этом мире, что я ненавидела бы лютой непримиримой ненавистью, то это травля. Я всей душой ненавидела и презирала шакалов, бросающихся на тех, кого выбрали жертвой, чтобы самоутвердиться за чужой счёт.

— Ну не прям такое… — отвела взгляд Всеслава. — У Ядде, дочери Яги, тоже с первого курса, с момента когда сюда будущие первокурсники заселились противостояние с сынком Верховного Старейшины. Он с чего-то прицепился к ней и никак не отстанет. Ядде-то тут почти всю жизнь из-за матери жила и колдовству у неё понемногу училась с малых лет, хоть так по понятным причинам и не принято, так что умеет несколько больше остальных с вашего курса, а Павел приехал, мажорчик такой, и никак не может смириться с тем, что кто-то его в чём-то превосходит. А мне их разборки разнимай! Надоели хуже горькой редьки! И ведь Ядде до него дела никакого нет, но она вспыльчива, эмоциональна, может проклясть так, что закачаешься, но вот драться совершенно не умеет. А он этой её вспыльчивостью пользуется. А я как староста что могу сделать? Это вроде и моя задача, с таким разбираться, пока речь не идёт о нарушениях Устава, но я даже наказание ему назначить не могу, не в моих полномочиях! Ладно, давай посмотрим, что там происходит в этот раз.

А происходила отвратительная вещь. На полу перед тремя ублюдками во главе с блондинистой смазливой мразью сидела, опираясь на выставленные назад руки, девушка с гривой рыжих кудрей, веснушчатым лицом, которое помимо белой кожи и зелёного цвета глаз ничем не отличалось от цыганского, и пестрящей яркими красками одеждой. На руках её «красовались» стальные браслеты. Каким-то образом мне не составило труда осознать, что и к чему. Логично было предположить, что браслеты эти блокируют этой Ядде силу, а встать мешает какое-то заклятие. Слова блондинистого придурка подтвердили мои догадки:

— Ну что, цыганьё? Без колдовства-то ты ничего не можешь?! Что и требовалось доказать. Без своих фокусов ты обычная баба!

Ха, так мразота наш ещё и расист, и сексист до кучи! Прелесть какая! Я таких на завтрак ем!

— Заткнись, придурок! — огрызнулась рыжая, интересно так картавя. «Р» у неё была не заменена на «г» или «л», а как будто грассировала, раскатывалась мягкими нотками по языку, иначе не назвать.

— А то что? — глумливо поинтересовался подонок. — Мамочку позовёшь?

Два его прихвостня заржали с ним на пару. Народ наблюдал, но не вмешивался. Картина, знакомая до отвращения.

— Вот гад! Это ведь противозаконно! — выругалась Всеслава, по всей видимости пытаясь решить, что ей делать.

У меня же уже созрело решение.

— Говоришь, физическая расправа Уставом не упоминается? Прекрасно.

Мне не было никакого дела до рыжего Барашка, сидящего на полу и гневно сверкающего глазами, но ярость требовала выхода. День едва начался, а меня уже довели, прекрасно!

Глубоко вздохнув и медленно выдохнув, чтобы не наворотить дел раньше времени, я перехватила сумку поудобнее, спустив её с плеча, и с самым невозмутимым видом вышла из толпы, делая вид, что направляюсь к лестнице и кольцо толпы мне по барабану. Расчёт оказался верным. С надменной издевательской усмешкой и самоуверенно скрещенными на груди руками мне преградили путь, поинтересовавшись:

— А ты куда это собралась?

— Спать, — ровно, но достаточно громко и чётко, так, чтобы окружающие услышали, проинформировала я, глядя прямо в нахальные карие глаза. — И советую тебе меня пропустить.

— Ой-ой-ой, а иначе ты карты раскинешь и мне страшное будущее предречёшь? — с противной сюсюкающей интонацией поинтересовались у меня, видимо по глупости сочтя меня ещё одной очень удобной жертвой.

— Ну, ближайшее твоё будущее я и без карт знаю. Лазарет, — с тем спокойствием, которое лучше любого крика подсказывало любому, у кого есть хоть одна извилина в голове, что от меня во имя сохранности стратегически важных конечностей пора бы отстать, произнесла я и бросила сумку на пол.

Холодная ярость овладела моим рассудком окончательно. Прилетевшее в пах колено заставило блондинчика согнуться от неожиданности, а в следующее мгновение он со сломанной — чтобы заклятие никакое не сплёл и просто для моего удовольствия — рукой висел в паре сантиметров от земли, пытаясь здоровой рукой разжать хватку моих пальцев у себя на глотке. Да, он был значительно крупнее и немного выше меня, однако в минуты, подобные этой, когда мной владеют эмоции, я становлюсь значительно сильнее, чем можно ожидать от хрупкой изящной девушки. В воздухе резко похолодало. По полу и стенам поползла ледяная корка. Эмоции заставили мою силу взбунтоваться и теперь её не могли сдержать никакие артефакты. И пусть пока что это и не приняло характер бедствия, мне следовало как можно скорее успокоиться, чтобы не навредить никому свыше необходимого для жизненного урока этому идиоту. Но мне было всё равно. Такого состояния я боюсь больше всего. Я редко теряю контроль над чувствами, очень редко, но когда всё же теряю я становлюсь опасной даже для самой себя. Если в минуты сильного страха я ещё понимаю, что происходит что-то не то, то ярость, такая, как сейчас, куда хуже — когда я охвачена ею мне всё нравится. Нравится моя сила и власть. И это делает меня монстром.

— Запомни, мразота, — процедила я, игнорируя испуганные шепотки окружающих и медленно сжимая пальцы всё сильнее, желая, чтобы на его шее по меньшей мере остались синяки. Паника в карем взгляде только подливала масло в огонь, доставляя мне ни с чем не сравнимое удовольствие. — Здесь нет твоего папочки, чтобы тебе всё прощалось. Зато здесь есть я. И сейчас я очень устала. Слишком устала, чтобы себя сдерживать. И очень хочу спать. И я очень не люблю, когда мне мешают делать то, что я хочу. А ещё я терпеть не могу таких мразей как ты, которые считают, что глумиться над кем-то это очень весело, и что им всё простят благодаря влиятельным родителям, которым не удалось воспитать нормального человека. Даже нарушение закона, на которое ты сейчас пошёл. И если я сейчас сломаю тебе твою жалкую куриную шейку, то ты сам будешь виноват. Так что в твоих интересах сейчас сделать то, что я скажу.

Повернувшись так, чтобы Павел оказался обращён своим перекошенным лицом к Ядде, я велела холодно и резко:

— Извинись перед ней.

О да, я прекрасно знала, как лучше всего унижать таких, как он.

— Нет, — попытался строить из себя храброго этот идиот.

Я резко усилила хватку.

— Ладно, ладно, больная психичка, — просипел он, очень смешно дрыгая ногами, и, переведя взгляд на Ядде, выдавил из себя. — Прости.

Но мне этого унижения было мало. Неизвестно, что я, совершенно не управляя собой, сделала бы дальше, если бы внезапно раздавшийся незнакомый мужской голос не привёл меня резко в чувства.

— Что здесь происходит? — голос был красивым, мягким, бархатистым, но он каким-то образом лучше удара по голове вернул меня в реальность и заставил ужаснуться самой себе. Однако лицо терять было нельзя.

Бросив Павла на пол так, чтобы он гарантированно ударился лицом и сломал в довесок к руке нос, я обернулась на голос и увидела незнакомого мне мужчину. Привычка мгновенно фиксировать в памяти внешность любого, кто участвует в моей жизни дольше трёх секунд, сработала и сейчас. Длинные, как и у всех увиденных мною здесь парней светло-каштановые волосы, сплетённые в косу, длинный нос с горбинкой, узкий подбородок, острые скулы, средней высоты лоб, бледная, судя по теням под глазами от недосыпа, кожа, чуть раскосые глаза, чёткая линия бледных губ, на вид лет сорок, но не больше. А глаза заслуживали отдельного рассмотрения. Медового тягучего цвета, они были очень умными и при этом какими-то очень добрыми. Такое редко встречается. Мужчина был красив, но почему-то настораживал, заставлял по неизвестной причине натянуться внутри струной в ожидании какого-то подвоха. И мне это не нравилось. Однако сейчас было не время с этим разбираться. Предположив, что это, судя по ненавязчивой требовательности тона и возрастной категории, скорее всего преподаватель, невесть зачем зашедший сюда в столь ранний час, я криво усмехнулась и вежливо, но не без лёгкого флёра жестокой тягучей насмешки — не над ним, конечно, над ситуацией — ответила:

— А происходит самая обыкновенная травля с намёком на нарушение закона, профессор. Это, — я кивнула в сторону скулящего на полу от боли в руке и в носу Павла, — возомнившее себя невесть кем с жиру бесящееся подобие существа человеческого рода надело на другую адептку наручи, блокирующие колдовство, и глумилось. Но ему не повезло — собранная им толпа мешала мне добраться до столь вожделенной мною постели. Видите ли, так вышло, что мне довелось провести эту ночь в полёте, а на драконе даже если и уснёшь, то не особо выспишься. Спала я от силы четыре часа. Но когда я попыталась пройти дальше даже несмотря на толпу, он попытался поиздеваться и надо мной тоже. А у меня характер вредный, а когда я уставшая, то я ещё и злая, что в сочетании с прекрасным владением боевыми искусствами делает меня отвратительнейшим объектом для публичных издевательств. И я преподала ему небольшой урок уважения к женщинам и цыганкам. У меня на сескистов и расистов триггер. Устава я не нарушила, так как использование кулаков по назначению он не предусматривает как дело наказуемое, а потому раз уж я всё рассказала и мой рассказ подтвердит любой из присутствующих, включая Всеславу, нашу старосту, то можно я пойду и всё же лягу спать, наконец добравшись до своей комнаты?

Чем дольше я говорила, тем более явной становилась улыбка на лице мужчины. Она у него была приятной. Мягкой, красивой, и доброй, как и глаза. Так почему же он меня так настораживает? В прочем, подумаю об этом позже.

— Можно сначала узнать, как вас зовут? — поинтересовался профессор, сложив руки за спиной.

— Ратори, — пожала плечами я. — Воронова Ратори.

«Воронова?» — пронеслось тихое и удивлённое по толпе адептов.

— О, а я как раз за вами, — «обрадовали» меня. — Я профессор Волков, преподаю колдовство разума, и мне нужно с вами поговорить. Очень жаль рушить ваши планы, но уверяю вас, много времени я у вас не отниму. Не могли бы вы спуститься сюда после того, как занесёте свои вещи в комнату?

На пару мгновений прикрыв глаза, я заставила себя подавить в себе желание послать его в самой далёкой от культуры и вежливости форме. «Он преподаватель, с ним нельзя портить отношения без объективной для того причины,» — напомнила себе, чтобы выдавить вежливую улыбку и кивнуть:

— Да, конечно. Разрешите я пойду?

— Разрешаю, — больше в шутку, чем всерьёз ответил Волков, но мне было достаточно.

Оказавшись в своей комнате, я бросила сумку под свободную от неизвестной сожительницы кровать, сняла с себя плащ и шляпу с шарфом и, с размаху сев на кровать, устало зарылась в волосы пальцами. Боги, да за что ж мне всё это, а?! Почему я не могу даже просто спокойно лечь спать?! Неужели я так многого хочу?! Почему я всем и вся нужна?! Тоскливым взглядом оглядев комнату, я совершенно не к месту заметила, что внутри наш Терем определённой цветовой гаммы не придерживается, больше напоминая то, что я видела во дворце.

Но сколько не стенай, через пару минут пришлось встать, привести немного растрёпанную причёску в порядок и спуститься в общую гостиную, где уже никого не было, кроме ждущего меня в кресле у камина профессора. Подавив тяжёлый вздох и проигнорировав иррациональное нежелание приближаться к этому мужчине лишний раз, я прошлась по гостиной, села в кресло напротив и, сцепив руки замком в выжидающей позе, произнесла, стараясь выглядеть абсолютно невозмутимой леди, а не уставшей от этой жизни женщиной:

— Я слушаю.

Волков оторвал задумчивый взгляд от пляски огня и, улыбнувшись, произнёс:

— Благодарю, что не послали меня с моими разговорами. Хотя хотели и очень сильно, я видел. Постараюсь быть краток. Для вас явно не секрет то, что у вас явные проблемы с контролем над колдовской силой. Такое бывает у очень сильных колдунов и колдуний, переживших какую-то сильную психологическую травму. А ваша аура отметинами травм разной степени так и пестрит. Не напрягайтесь, вашу ауру могу видеть только я. На ней очень сильная природная защита, но от меня ауру скрыть невозможно, как и эмоции, отражающиеся на ней. Такова особенность моей силы. Да, я достаточно сильный колдун, чтобы иметь так именуемый в народе «отпечаток могущества». Так вот, колдунами моей специальности ваша проблема вполне себе лечится. В вашем случае, правда, на это уйдут годы, но всё же… Обычно это дело добровольное, даже для учеников Колдоворота, но учитывая то, насколько вы сильны, у меня, и у вас, как вы понимаете, приказ. Приказ непосредственно от Велеса, так что ни я, ни вы не в праве его игнорировать. Вам придётся пройти у меня курс лечения.

Чем больше он говорил, тем сильнее во мне было желание выругаться. Никогда не любила мозгоправов с их вечным желанием влезть к другим в душу и вскрыть чужой мозг. Давно уже прекрасно понимала, что мне не помешает психотерапия, но никогда не собиралась на неё идти!

— Хорошо, — наконец произнесла я как можно невозмутимее, стараясь не скрипеть зубами и понимая, что у меня действительно нет выбора. Можно демонстрировать гордость, не сгибая перед божеством спины, но есть грань, за которую переходить не стоит. Я не стану открывать этому мозгоправу, который возмутительным образом в любой момент может узнать, что я чувствую, душу, но ходить на сеансы всё равно придётся. — А сейчас вы от меня чего хотите? Сказать мне об этом вы могли в любое другое время при любом нашем столкновении на тех же уроках.

— Не хотел с этим затягивать. Вам ведь нужно ещё осмыслить этот факт и смириться с ним, а это в попыхах не делается, — снова улыбнулись мне этой до тошноты приятной улыбкой.

Ну надо же, какая забота! Я сдержала рвущуюся с языка колкость, понимая, что он моей неприязни пока ничем не заслужил и то, что эта неприязнь есть — сугубо моя проблема. Поднявшись с кресла, Волков кивнул мне и, пожелав спокойного сна, удалился. А я, когда за ним закрылась дверь, откинула голову на спинку кресла и всё же выругалась. Тихо-тихо, так, чтобы никто не слышал, и по-немецки, но от души.

_______________________

* — песня из фд «Тринадцать карт».

** — вот как примерно выглядят ангелы по описанию из Библии, один из примеров: 

*** — страдания (лат.)

**** — исчезни (лат.)

Разбудило меня то, что кто-то тряс меня за плечо. Причём активно так тряс, настойчиво и не слишком приятно. Сонный мозг, воспринявший это как нападение, включил сначала рефлексы, а потом рассудок. Это было выработано дядей до автоматизма, а потому окончательно в себя я пришла, осознавая, что прижимаю к полу с приставленным к чужому горлу ножом… Барашка. Тьфу ты, то есть Ядде! На удивление, та смотрела на меня совершенно спокойно, ожидая, пока я проснусь до конца.

— Барашек, ты что, самоубийца что ли? — выругалась я, нечаянно назвав её так, как её почему-то окрестил мой мозг.

— Прости, но иначе тебя разбудить не получалось, — улыбнулась она, увидев в моём взгляде осознанность. — Я начала с метания мелких предметов от порога.

— На кой-ляд вообще было меня будить? — поинтересовалась я, убирая нож и помогая девушке встать.

— Ты проспала обед и завтрак, но на ужин Велес строго велел тебя привести, — усмехнулась девушка, отряхивая пышную светло-голубую многоярусную из тонкого льна юбку в пол с кучерявыми воланчиками. В глаза бросились яркие фенечки и звенящие когда она дёргала руками браслеты, которыми обе её руки были унизаны по локоть. И при этом это совершенно не смотрелось на ней как-то вычурно или безвкусно! Наверное общая яркость самой девушки — волосы вот, чистое пламя! — позволяла ей носить подобное и не выглядеть сорокой. Девушка, которая, очевидно, по иронии судьбы моя соседка, тем временем продолжила, явно пародируя Велеса. — «Либо она будет на ужине, либо я решу, что вы её отравили, адептка Вельхова». И ведь не поймёшь, всерьёз он или нет, — и, распрямившись, с обезоруживающе чистой и невинной улыбкой развела руками. — Плохая у меня репутация, что поделаешь. А всего-то стоило в семилетнем возрасте обеспечить парочке идиотов несварение. Ну и потом… по мелочи… так что разбудить мне тебя пришлось. Да и не порядок это, весь день не есть, а только спать. Вредно.

— Так, всё, стоп, Барашек, — прервала я бурный поток словоблудия. Почему-то мне не хотелось называть её по имени. «Барашек» ей шло куда больше. — Я и так всё поняла ещё на моменте, когда ты сказала, что Велес велел меня привести. Остальное было лишним.

— Я Ядде, а не Барашек, — звонко рассмеялась девчонка. — Но «Барашек» тоже забавно, мне нравится. До ужина ещё двадцать минут, как раз дойти успеем и места поудобнее занять. Пойдём.

— Иди, я чуть позже пойду, — кивнула я, понимая, что если выйду с ней, то придётся слушать неуёмную болтовню и по пути, и, вполне возможно, за едой.

— Тебе что-то нужно сделать? — полюбопытствовала Барашек.

— Умыться и переодеться, — наспех придумала я отмазку.

Действительно ведь нужно! Дорожное платье, в котором я, не найдя в себе сил переодеться, уснула, явно стоит сменить. И лицо охладить водой не помешает, а то глаза до сих пор норовят слипнуться.

— Я подожду, — перекатываясь с пятки на носок и едва ли не подпрыгивая от бьющей ключом энергии сказала Барашек, всё также лучезарно улыбаясь.

— Зачем? — не поняла я.

— Ну… мы же подруги, — Ядде даже немного растерялась. — Ты за меня вступилась, круто наваляв Пашке, мы обе цыганки, пусть и наполовину, мы живём в одной комнате…

Н-да… Даже как-то совестно немного заставлять эту улыбку гаснуть. Но необходимо, так как иллюзию дружбы я поддерживать для этого попрыгунчика не собираюсь. Мне не нужны друзья в принципе, а ей совершенно точно не нужен такой отвратительный друг, как я. Даже если она этого ещё не поняла. Я никогда не стремилась ни с кем дружить, максимум взаимовыгодно сотрудничать, а теперь мне и вовсе не стоит обзаводиться лишними близкими. Потому что на меня всю жизнь будут охотиться безумцы, колдуны крови, жаждущие свести меня с ума и считающие меня своим мессией. А самый простой и безотказный способ свести с ума человека — уничтожить всех, кто ему дорог. Так что если я решу с кем-то подружиться, то просто подставлю человека.

— И ничто из этого не повод для дружбы, — отрезала я, пока совесть, абсолютно чистая благодаря тому, что никогда не доставалась из шкафа для участия в моей жизни, не решила ни с того ни с сего заговорить громче. — Мы не подруги. Я не вступалась за тебя, меня просто приводит в ярость травля как явление. Одинаковая национальность нас ближе не делает уж точно, а одна комната это лишь причина существовать в нейтральных отношениях, не портя друг другу жизнь. Ты девушка, несомненно, очень милая и всё такое, но мне друзья не нужны, уж прости. Так что иди на ужин и мило болтай с кем-нибудь другим, кто будет приятнее меня.

— Да ну на них, на остальных, — совсем по-детски надула губы Барашек. — Они со мной если и дружат, то только потому, что им это выгодно, ведь я дочь их преподавателя. А сама по себе я всех либо раздражаю, либо пугаю, будучи мастерицей ядов. А друзья нужны всем! Так что я буду дружить с тобой!

Боги, ну до чего очаровательное создание! Будь я менее сукой, даже растрогалась бы. Но даже с моим отвратительным характером это милейшее творение природы каким-то образом вызывало во мне смутное и совершенно не свойственное мне желание взять его под крыло и опекать. Однако желание это глупое, даром не нужное мне в исполненном варианте, а потому ну его. Настолько глупых идей и мыслей мне в голову давно уже не приходило! Вообще странно, что у меня к этому Барашку симпатия, обычно меня такие как она раздражают…

— Дружба — процесс обоюдный, — равнодушно заметила я и, достав из сумки первую попавшуюся одежду — ею оказалась чёрная юбка в пол и свитер оверсайз с крупной вязкой — и ушла в ванну. Наверное, стоило соврать, что меня она тоже раздражает, как и всех остальных, но отчего-то не повернулся язык.

Через пять минут вышла и, к своей досаде, обнаружила уже вернувшую себе извечную жизнерадостность, которая никак не вязалась в моей голове с отсутствием у неё друзей, Ядде.

— Ну и упрямая же ты, — покачала головой я. — Ну точно Барашек.

По дороге, как я и опасалась, Барашек болтала без умолку. И за столом тоже. Столовая оказалась огромным красивым залом, разделённым на две равные половины. Левая от входа была с синими как сапфиры стенами, серебряными с белым и синим жемчугом узорами на них и серебряными скатертями на длинных дубовых столах, на которых стояла так же серебряная посуда, и с этой половины сводчатого потолка, которая ближе к центру плавно становилась из синей светло-голубой, свисали стяги с гербом нашего Дома. На правой было примерно то же самое, но стены и половина потолка (переходящего в алый) были ярко-жёлтыми, посуда золотой, скатерти оранжевыми, как и роспись на стенах с красным и розовым жемчугом, волчьи головы и коловраты золотыми, а фон алым. А у самой дальней стены, на возвышении, чётко посередине между половинами, размещался стол преподавателей.

Полезного из болтовни Барашка, которую я по большей части игнорировала, было только то, что когда я решила запить еду, среди которой было огромное количество мясных блюд, медовухой из кубка, инкрустированного изумрудами, который здесь был рядом с тарелкой каждого, она меня остановила:

— Пей из того, который с водой.

— Почему? — не поняла я.

— Медовуху пьют в самом конце, — пояснила Барашек. — Это священный напиток. Как вино у греков с римлянами и пиво у скандинавов, например. Мы все встаём, делаем «жест верности» и пьём медовуху во славу богов залпом. Посвящённые во славу своего божества, мы — во славу всех богов, пока нас не избрали. Вера колдунов в богов не даёт богам ослабеть, а нас здесь много сотен и такой массовый ритуал имеет огромную силу. В домах обычных колдунов за каждым приёмом пищи происходит то же самое, только не всегда с медовухой.

— Что за «жест верности»? — нахмурилась я.

Барашек вздохнула, улыбнулась, продемонстрировала мне ладонь, согнула мизинец и безымянный палец, положила на них большой и коснулась оставшимися двумя пальцами лба, губ и сердца, после чего сжала ладонь в кулак у сердца и опустила руку, поясняя поочерёдно каждое действие:

— И умом, и словом, и сердцем верны своим богам.

Это заставило меня задуматься. Мне было всё равно на богов, так могу ли я искренне клясться им в верности, пусть и только жестом, не испытывая при этом ни капли настоящей преданности в отличии от остальных? Почему-то это ощущалось очень важным, хотя я никогда прежде не придавала значения формальностям.

И всё же когда все встали славить богов, я встала вместе с ними и моя рука дрогнула лишь на миг, а голос, произносящий «Во славу богов» прозвучал абсолютно ровно, потому что я заставила себя поверить в то, что это лишь очередная ничего не значащая формальность, которых я в своей жизни исполняла тысячи, играя роль любимой и любящей дочери на публику. Мне ведь не впервой изображать любовь и верность, правда? Так почему сейчас этот самообман дался с таким трудом? Я не понимала, но всё же я справилась. И только за секунду до того, чтобы выпить медовуху, ощущение чужого пристального взгляда, до этого мной каким-то образом не замеченное, заставило быстро оглянуться и внутренне передёрнуться. За мой очень внимательно наблюдал со своего места Велес. И он совершенно точно заметил эту несчастную секунду никогда не бывшего мне свойственным колебания. Почему-то от этого было очень сильно не по себе.

А потом я, как и положено, залпом выпила медовуху, предварительно по привычке проверив на яд совсем маленьким глотком, и мир погрузился во мрак. Последним, что я услышала, был удивлённый вскрик Барашка. «Как странно… Я ведь совершенно точно не чувствовала ничего постороннего ни во вкусе, ни в запахе,» — успела я подумать напоследок.

***

Здесь не было дверей, окон и потайных выходов — я проверила. Здесь были только сырые каменные стены, не гаснущая свеча и каменная плошка с не заканчивающейся водой. Больше ничего. Абсолютно каменный мешок, из которого, кажется, невозможно было выбраться и совершенно непонятно было, как я здесь оказалась. А ещё как сюда проникал воздух — тоже не известно. Успокаивало одно — всё произошло на глазах у толпы, значит, это не покушение. Скорее всего, это начало Посвящения. По крайней мере это единственный более-менее разумный и логичный вывод, к которому я смогла прийти. Глухое помещение, почти полное отсутствие света, отсутствие пищи — одна лишь вода — и тишина. Всё это очень напоминало языческий пост, который держали по разным случаям, например перед переходом на новый этап жизни. Это лишь подкрепляло моё предположение на счёт Посвящения. И немного обнадёживало, потому что такие посты обычно трехдневные.

Однако почему-то мысли крутились вокруг Барашка. Почему-то меня беспокоило, как она там, сколько бы я ни гнала эти размышления прочь! Она ведь эмоциональна! Смогла ли она мыслить разумно и понять, что к чему? Очень хотелось верить, что да. Она ведь явно не дура! Почему-то становилось тошно при мысли о том, что она может сидеть там испуганная и непонимающая, что происходит. Я никак не могла понять, почему мне, исконной эгоистке, которой плевать на всех кроме себя, есть дело до этого.

Помимо голода донимал холод, который сначала казался прохладой. Очнулась я не в своей одежде, а в длинной белой рубахе из шёлка до пола. Даже шпильки из волос вытащили! Шёлк совсем не грел и от этого очень скоро стало почти тошно, но приходилось терпеть. Благо, большую часть времени мне удавалось спать, мысленно благодаря дядю за то, что в своё время научил насильно заставлять себя засыпать, даже если не хочется. Так время летело быстрее и был меньше риск сойти с ума.

Проснувшись в очередной раз, я увидела тёмный, склонившийся надо мной силуэт, услышало тихое «спи» и вновь лишилась сознания по чужой воле.

***

Пришла в себя я лишь стоя под открытым ночным небом на покрытой холодной росой траве в толпе таких же подростков. Одежда наша отличалась лишь тем, что у парней были рубахи не в пол и вместо этого ноги прикрывали холстяные штаны. Я слабо улыбнулась. Ну наконец-то началось! Сидеть в «каменном мешке» мне изрядно надоело.

— Ратори! Ратори, ты в порядке? — услышала я у себя за спиной и, обернувшись увидела во-первых то, что за нашей толпой горы, в то время как впереди был лес, а во-вторых Барашка.

За три дня без еды она изрядно похудела, но даже так, истощавшая и в красном свете полной кровавой Луны — вот уж забавное сочетание, Кровавое Полнолуние, Велесова ночь и Посвящение, ничего не скажешь — не утратила своей паталогической яркости. От искреннего беспокойства в её голосе стало даже немного неловко. Вот какое ей до меня дело, а? До грубиянки, которая абсолютно игнорировала её болтовню весь вечер! Обо мне никто и никогда не беспокоился. Разве что дядя, может быть, но он никогда этого не показывал.

— В порядке, — кивнула я и для приличия спросила. — А ты?

— Ну по крайней мере не хуже, чем остальные, — Барашек отчаянно постаралась улыбнуться. — Вот уж не думала, что Посвящение начнётся таким образом!

— Это было вполне логично, — пожала плечами я. — Трёхдневный пост это…

Моё занудство было прервано коротким:

— Тишина.

Голос не был громким или особенно властным, но мы все как-то разом смолкли и обернулись на него. Между нами и лесом обнаружился высокий стройный мужчина в чёрном камзоле. Даже в таком освещении я могла разглядеть его внешность. Острые черты лица, впалые щёки, бледные губы, тёмно-синие глаза и серебряные волосы, собранные в высокий хвост. Он смахивал на труп, но при этом оставался по-своему красив. Убедившись, что никто и не думает продолжать перешёптываться, он кивнул и заговорил всё так же тихо и размеренно, но будь я более слабонервной, у меня могли бы пойти мурашки от этого голоса:

— И так, вы все, собравшиеся здесь — Посвящаемые. Выдержав трёхдневный пост те, кто не сошёл за время него с ума, а такие были и вы их потом не досчитаетесь, вы стали не совсем живыми и не совсем мёртвыми — существа на грани. Вам нельзя есть человеческую пищу, нельзя общаться с живыми и нельзя видеть мир живых, именно поэтому сегодня, только в этот день, здесь — такая же промежуточная зона. Я Кощей Бессмертный, сын Морены и Чернобога, не живой и не мёртвый, так что мне с вами общаться можно. Лес, который вы видите за моей спиной, сегодня, в день, когда Грань тонка, исполняет роль Тёмного леса Нави. Войдя в него вы встретитесь с богами, которые вас избрали, они нанесут на ваши праздничные рубахи свою обережную вышивку, сделают то, что сочтут нужным и отправят в мир живых, праздновать со всеми. Это ясно?

Идиотов среди нас не нашлось. По крайней мере настолько идиотов. Получив в ответ подтверждающее молчание, Кощей стал по очереди, с интервалом примерно в пять минут, иногда меньше — видимо, в самом лесу время сейчас текло иначе, ведь вряд ли боги успевали за столь короткий срок — называть имена. Когда очередь дошла до меня, и я проходила мимо Кощея, мне вдруг шепнули:

— Удачи.

Это насторожило. Такие как он незнакомым людям удачи просто так точно не желают. Однако отступать было некуда. В густой туман леса я вступала со странным и неотвратимым ощущением, что вот теперь точно всё: моё будущее решено окончательно. Как будто до этого, пока я ещё только летела на драконе, разговаривала с Велесом и ломала руки зарвавшемуся идиоту, ещё можно было что-то изменить, а вот теперь уже точно нет. «Глупость какая!» — раздражаясь на саму себя, подумала я. — «Что я могла изменить, если моя роль была определена ещё до моего рождения?». Это было так, и я это знала. Так откуда это непонятное чувство, будто я ухожу за точку невозврата?

Первой странностью, которую я ощутила, оказавшись в белом молоке тумана, в котором не было видно даже собственной вытянутой руки, это отсутствие холода. Да, непонятно каким образом здесь было тепло! После трёх дней холода, от которого под конец уже сводило зубы, это было настоящим благословением! Второй странностью было полное отсутствие каких-либо звуков. Абсолютная оглушающая тишина — даже листья не шелестели под моими ногами, хоть я и не стремилась идти бесшумно. А третьей странностью стало отсутствие какого-либо, даже самого примерного ощущения времени. Я совершенно не могла сказать — иду я пару секунд или час, а может быть день. Лишь разум не давал окончательно потеряться в этом странном чувстве, давая понимание, что вне этого леса скорее всего не прошло и минуты. И тем не менее чувство это было почти что пугающим. И именно из-за него я не могла сказать, долго ли пришлось идти до круглой поляны, на которой почти не было тумана. Просто в какой-то момент я незаметно для себя вышла на неё и замерла в ожидании, откуда-то зная, что пришла туда, куда должна была.

— Ты долго, однако, — раздался отовсюду сразу и вместе с тем ниоткуда красивый переливчатый голос. В голосе этом не было ни тени укора, скорее лёгкое веселье, как будто его обладательница забавлялась. Звук этот, как и любой звук среди абсолютного беззвучия, казался чужеродным и неправильным, но вряд ли я могла бы запретить говорить той, кому этот голос принадлежал.

«Ещё одна проверка,» — с лёгким раздражением подумала я, чувствуя, как надоели мне все эти шарады. Проверкой был ведь даже этот клятый трёхдневный пост, а точнее то, что никто о нём не предупредил! Не удивительно, что кто-то из нас сошёл с ума. Но слабаки на колдовской стороне России матушки не выживают, а потому всё это было вполне оправдано. Лучше отсеять тех, кто всё равно с наибольшей вероятностью умрёт, сразу.

— В Тёмном лесу невозможно опоздать или поспешить, — правильные слова легли на язык сами.

— Верно, — в голосе послышалась улыбка, а в следующее мгновение из тумана на другой стороне вышла женщина.

Нет, не так. Женщина, с большой буквы и никак иначе. Она была прекрасна. Рыжие волосы мелкими, медными, а не огненными, как у Барашка, колечками струились из-под двурогой изумрудной кички, с которой шлейфом ниспадала тонкая газовая ткань цвета весенних листьев. Женщинам на Руси не полагалось ходить с распущенными волосами, если то не ведьмы, но богине, наверное, можно, да? Гордо посаженная голова была чуть склонена на бок, словно бы ей было любопытно за мной наблюдать, шаги были плавными, размеренными — она будто и не шла вовсе, а плыла, словно бы фарфоровое лицо не могли испортить даже веснушки, которые тоже, как и волосы, были темнее, чем у Барашка, а изумрудное в цвет кичке традиционное русское платье, расшитое золотыми узорами еловых ветвей и опоясанное золотым пояском, подчёркивало и пышную высокую грудь, и стройный стан.

— Узнаёшь меня? — поинтересовалась она неожиданно для меня и весело сверкнула разноцветными глазами — один её глаз был зелёным, а другой карим.

— Где-то я вас точно видела, — равнодушно пожала плечами я. — А быть может, такое ощущение создаётся у меня лишь потому, что у меня соседка тоже рыжая, с веснушками и красивая, пусть это и единственное, чем вы двое похожи. Однако учитывая, что никого кроме славянского божества я здесь встретить не могла, не пустили бы, а ель, ветки которой вышиты на вашем платье, в книгах дяди упоминалась как символ Макоши, предполагаю, что вы супруга Велеса. Ну или другой вариант: вам просто нравятся ёлки и зелёный цвет.

Богиня ещё какое-то время приглядывалась ко мне, а потом вдруг расхохоталась. Заливисто, но не как Барашек — да что ж я их сравниваю-то всё время? — а более спокойно. Смех этот был красивым, мелодичным, глубоким — так бы и слушала на самом деле, если бы можно было расслабиться и отвлечься.

— Мне определённо нравится твой тип мышления, — отсмеявшись, с улыбкой произнесла она. — Велес был прав, когда рассказывал о твоей наблюдательности. Ты угадала, конечно же, я Макошь. И молодец, что заметила подсказку, я люблю всякие шарады.

— От мужа пристрастие досталось? — хмыкнула я, заранее понимая, что в простой «человеческой» беседе сейчас нет никакой необходимости, но по привычке её заводя, чтобы немного лучше узнать собеседника.

Понимаю, что вряд ли мне удастся переиграть богиню, но обычно люди сами не замечают, как в простой беседе выдают о себе больше, чем на сеансе психотерапии, если уметь замечать взгляды, жесты, интонации и прочее, и я прибегла к этому столь привычному приёму раньше, чем успела осмыслить его логичность сейчас.

— Что? — не поняла Макошь.

— Муж ваш тоже загадки любит, — криво усмехнулась я, поясняя. — «На тебе книгу о тех, кто давно не живёт, из неё ты узнаешь секрет о ком-то чтобы я мог обойти клятву, данную своим коллегам, и ты узнала кое-что о себе». Задачка «угадай кто я по узору на моём платье» это что-то из той же степи.

— Ну да, в чём-то ты права, — улыбнулась Макошь в ответ на это уголками губ. — Как говорится, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Но ты со своим умением разгадывать загадки в нашу семейку вписалась бы.

Так, это что ещё за странные намёки пошли? Я напряглась, но Макошь, не дав мне успеть спросить, что она имеет в виду, продолжила:

— Так, ну, предлагаю начать. Скорее всего тебе хочется поскорее попасть на праздник хотя бы потому, что там кормят, так что не стану затягивать эту нашу с тобой встречу. Выйди пожалуйста на середину поляны, сядь на землю и выйди из тела. Увы, кое-что я не смогу сделать с ним, пока ты в нём.

— Так, — нахмурилась я. — А последнее мне как сделать?

— Здесь и сейчас тебе достаточно захотеть этого, потом будете учиться делать это в обычной обстановке, — непринуждённо пожала плечами Макошь так, словно мы говорили о самых обыденных вещах. В прочем, для неё это наверное так и было.

Понимая, что сейчас самым лучшим вариантом будет просто выполнить просьбу, я сделала то, что она велела. Выйти их тела оказалось действительно просто до безобразия. Одна сконцентрированная мысль, краткий миг и вот я уже со стороны смотрю на своё истощённое постом тело, сидящее не траве на коленях в одной лишь рубашке. Это было даже чем-то забавно. Удовлетворённо кивнув, Макошь подошла ко мне, поражая грациозностью и изяществом движений — мне до такого ещё учиться и учиться! — и опустилась на траву за моей спиной.

Приглядевшись к её действиям, я увидела, что она начала вплетать мне в кудри серебряные нити, на которых, как ягодки, то тут, то там были нанизаны тёмно-синие и серые жемчужины. Каким-то образом тёмные цвета на чёрных волосах не терялись, оставаясь очень заметными даже несмотря на густоту моих локонов.

— Это жемчуг из реки Смородины* и нити из лунного света, — сказала она, завершая. — Твоей близняшке я тоже такие подарю. Они имеют магическую силу и помогут мне вас оберегать, так что вплетайте их в косы каждый день.

— О каком близнеце вы говорите? — не поняла я.

— А, так вы ещё не знаете о своей связи? — с лёгким недоумением посмотрела на меня Макошь. — У тебя и у дочери Яги, Ядде кажется, души-близнецы. Эта связь в сотни раз крепче любых уз крови. Это одновременно и хорошо, ведь у тебя будет человек, которому ты сможешь доверять, и плохо, так как тебя это делает уязвимой для колдунов крови, а её ставит под удар. Если один такой близнец погибает, то второй не редко сходит с ума и отправляется в Навь за ним, чтобы потом вновь переродиться с той же связью. Вот только боюсь, что если сойдёшь с ума ты, то твоей смертью дело не обойдётся, сама понимаешь почему. А потому береги свою Ядде как зеницу ока.

«А если проще, то ни в коем случае не подпускай её к себе слишком близко и не дай никому узнать о вашей связи,» — мысленно сделала для себя пометку я. От мысли о том, что Барашек, воплощённый лучик солнца, из-за меня находится под ударом даже не будучи близким мне человеком, почему-то было тошно. Неожиданно для себя я поймала в своей голове совершенно искреннюю мысль, что будь это в моей воле, я бы сделала всё возможное, чтобы она всегда была в безопасности. Но к сожалению всё, что я могла сделать ради этого, это сохранить секрет.

— Кто может увидеть нашу связь? — поинтересовалась я, уже даже не пытаясь разобраться, почему посторонняя девушка вдруг имеет для меня столь огромное значение не только в плане логики.

— Да кто угодно, — хмыкнула Макошь. — Кто угодно, кто видел твой энергетический контур, всё поймёт, увидев, что у Ядде он абсолютно такой же, и наоборот.

Ясно. Значит, я не могу сделать совсем ничего… Отвратительно! Ладно ещё находиться в постоянной опасности самой, но тянуть в эту же пропасть ещё кого-то — отвратительно!

— Как тебе в Колдовороте? — непринуждённо сменила тему богиня.

— Я ещё не определилась, — тут я могла быть честна. Я в Колдовороте — а не в его подвалах — провела всего день, да и тот проспала. — Но полагаю, что он мне понравится больше, чем моё прежнее место жительства.

Макошь задумчиво кивнула, заканчивая с нитями, и надела на мою голову серебряный венок, который взяла невесть откуда — у неё даже карманов ведь не было! И вот честно, если бы не цвет серебра, я бы вполне могла принять ясенец, маки и пшеницу, из которых он будто бы был сплетён, за настоящие, такой уж искусной была работа!

— Я долго думала, какие цветы будут в твоём венке из лунного света, и наконец пришла к выводу, что эти цветы похожи на тебя больше всего, — произнесла она, приминая мои волосы так, чтобы венец не соскальзывал с моей гривы, что он норовил сделать даже несмотря на специальные удерживающие его зубчики, и бросила на меня хитрый взгляд.

Я хмыкнула. Это было хорошей шпилькой в мой адрес. Ясенец, который горит не сгорая и способен подарить химический ожог не только прикосновением, но и даже ароматом, и мак, надышавшись которым можно не проснуться. И оба этих цветка очень красивы. Сравнить меня с ними — очень тонко.

— Шпилька принята, — склонила я на пару мгновений голову, невольно улыбаясь. — Надеюсь, однажды смогу её вам вернуть.

— Вот нахалка! — одобрительно покачала головой снова развеселённая Макошь. — Венец этот не снимай даже когда спать ложишься. Жизнь в Колдовороте и тем более за его пределами полна огромного количества опасностей. Если однажды окажешься в ситуации, в которой не сможешь спастись сама, через этот венец я услышу тебя в любую минуту. Он не упадёт и его не снимут если ты сама того не захочешь даже если против тебя будет кто-нибудь из богов. То же самое с нитями. И последний оберег помимо вышивки, — всё также из ниоткуда она изящным жестом фокусницы вытащила короткое ожерелье из чередующихся серых и тёмно-синих жемчужин, в центре которого висела маленькая, но очень подробная фигурка самой Макоши.

— Его тоже не снимай, — велела она, застёгивая его на моей шее, после чего провела кончиками пальцев от моих висков и до скул, и по моей кожи от них по шее, рукам, да и, думаю, под рубахой по остальному телу, распустились серебряные узоры, не покрывавшие разве что большую часть лица — тонкие ветви с шипами и цветами, напоминающими цветение вишни.

А по бюсту, подолу и краям рукавов расцвели алым широкие полосы вышивки крестом — видимо, те самые обережные символы божества, о которых говорил Кощей. Даже интересно, почему Макошь решила не ограничиваться только ими? Она о всех своих избранных так печётся, или это нам с Ядде так «повезло», потому что наши жизни сильно важны? В прочем мне-то какое дело? Если Барашек будет укрыта лишним слоем защиты, то это ведь только лучше. Ну и мне не помешает тоже.

— Можешь возвращаться в себя, — разрешила богиня, поднимаясь на ноги. — Я закончила.

Вернувшись в тело также легко, как вышла из него, я тоже встала и мы нечаянно оказались слишком близко друг к другу — меньше шага. И меня вдруг накрыло от этой близости очень странным ощущением, до этого ни разу мной не испытанным. Было чувство, словно я в полной безопасности, словно я там, где я должна быть с той, с кем должна быть и не может быть ничего правильнее и лучше, чем стоять рядом с ней. Но какого-то воздействия извне, как в кабинете Велеса, я вовсе не чувствовала. Что-то во мне самой так реагировало на эту древнюю как мир женщину. Понимая, что чувства эти обманчивы и даже опасны для той, кому ни в коем случае нельзя кому-либо доверять, тем более настолько полно, я приняла единственно-верное решение — отступила на два шага, создавая дистанцию как бы ни сопротивлялось этому всё во мне. Не могу сказать, что обманчивое чувство ушло, но немного отпустило. Макошь почему-то грустно улыбнулась, но лишь сказала:

— Идём. Пора возвращать тебя миру живых. Долго быть «пограничным» существом не слишком полезно для здоровья.

В туман мы ступили молча, и пока шли по нему, не проронили ни слова. Признаю, увидеть за границей тумана пылающее озеро я не была готова. Но по воде действительно тот тут, то там плясал огонь, каким-то образом не сжигая прибившуюся к песчаному берегу длинную узкую лодочку. Дно этой лодочки было устлано белоснежной периной, а на скамеечке у носа, по другую сторону от нас, было сложено белое шёлковое покрывало и лежала горсть алых ягод, в которых я узнала рябину. Макошь протянула руки и покрывало с рябиной по воздуху проплыли в них.

— Ложись и руки скрести на груди, как мертвец, это имеет значение, — кивнула мне на лодочку богиня после этого. — Русалки доставят тебя к другому берегу. Озеро сегодня играет роль реки Смородины, переплыв через него станешь живой вновь.

Головы четырёх упомянутых ею русалок появились над водой по обе стороны от лодочки. Их пламя тоже не жгло. «А в другое время мы получили бы жареную рыбу из их хвостов. А, нет, у славянских русалок же ноги,» — подумала я и с трудом подавила смешок. Сказать честно, мне вовсе не хотелось отправляться к живым, где меня не ждёт ничего приятного, кроме еды. С гораздо большим удовольствием осталась бы с богиней навсегда. Но нельзя. А потому пришлось подчиниться. Поверх покрывала, которым меня накрыли, упали россыпью ягоды рябины. «Чтобы у русалок не возникло соблазна подчиниться инстинктам и утопить меня,» — поняла я, вспоминая, что рябина считается оберегом от нечисти, и прикрыла глаза. Теперь мне оставалось лишь ждать.

Кажется, я успела даже задремать — озеро было очень большим. В себя привёл тихий стук носа лодки о что-то деревянное, вероятно о помост, ознаменовавший остановку. Вместе с этим стуком до сознания дошёл и хор голосов, поющих что-то, на словах чего пока не удавалось сосредоточиться. Покрывало с меня сдёрнули.

— Поднимись, — велел мне голос Велеса.

Стоило мне встать на ноги в лодке, как моему взгляду открылась красивая картина. Ночь, толпа за спиной бога, встречающая меня хором какой-то ритуальной песни и пламя отдалённого костра, взвивающееся над его головой.

— Чья ты? — спросил он у меня.

Я знала, что следовало ответить «Я Макоши». Этого от меня ждали. Чтобы все слышали, кто меня избрал. Но с языка вместо этого раньше, чем я успела подумать, само собой сорвалось совсем иное, неправильное для них всех, но куда более честное:

— Я своя. Но я с Макошью.

Во взгляде Велеса быстрое удивление сменилось пониманием с кривой усмешкой в уголке губ.

— Пройди по углям и испей живого огня, — сказали мне. — Достойна быть колдуньей — не сгоришь, недостойного живое пламя обращает в пепел.

И, отступив в сторону, Велес открыл моему взору тропу из тлеющих углей и женский силуэт в её конце, стоящий совсем рядом с костром, держащий кубок, содержимое которого пылало. Но напрягало меня не это. Сила внутри меня клокотала, требуя выхода. Сумею ли сдержать? Помогут ли артефакты? Едва ли… Небо, пожалуйста, пусть не вырвется! Но подать виду, что что-то не так было нельзя, а потому я с со спокойным видом поднялась на помост и ступила на угли. Под ступнёй мгновенно расползлась корка льда. Хор голосов людей, ещё не узнавших, какая опасность им угрожает, торжественно взвился ввысь. Я незаметно выдохнула. Господи, пожалуйста… Пожалуйста, пусть коркой льда всё и обойдётся!

Но мне не везло. С каждым шагом, порывающим угли льдом, сила бушевала всё сильнее. Лёд расползался всё дальше. Люди, постепенно осознающие, что происходит, испуганно отступали, но песнопения не прерывали — видимо, было строго нельзя. Вокруг моих ступней начинала кружить позёмка. Я чувствовала нарастающий страх, отчаянно стараясь успокоиться и взять силу под контроль, то моля, то приказывая, но внешне продолжала делать вид, что ничего из ряда вон не происходит и ничего хуже лёгкой утраты контроля не будет. В стремлении успокоиться стала вглядываться в женщину, ожидающую меня, мысленно перечисляя всё, что в ней вижу. «Народный зелёный сарафан цвета хаки. Нос горбатый. Коричневый фартук с кружевами по краю. Зелёные глаза. Пшеничная коса. Острые скулы. Черты лица чуть грубоваты. Пышная грудь. Широкие плечи и бёдра. Чем-то похожа на Ядде лицом и телом, только Барашек мой на лицо изящнее всё-таки. Яга что ли? Хм, интересно, если отец Барашка цыган, а Яга светловолосая, то от кого рыжина? От бабушки или дедушки, наверное,» — способ отвлечения от проблемы не помогал. Маска и перчатки на руках и лице Яги, такие же, как у меня, только другого цвета, лишь добавляли нервозности, напоминая о проблеме. А потому пришлось от этой идеи отказаться. Но что-то делать было нужно, а что — в голову не приходило.

К концу дорожки сила взбунтовалась окончательно, вокруг ног кружила уже не позёмка, а настоящая пурга, и я чувствовала, что с минуты на минуту сорвусь. Залпом выпив огонь, я метнулась в сторону, намереваясь убежать как можно дальше от людей, которым могу навредить, и пережить срыв, ведь делать вид, что всё хорошо уже не получалось — мой главный страх вновь воплощался наяву. Народ шарахнулся от меня, давая проход. В глазах тех, кто как и я был в масках и перчатках я мельком замечала понимание, но легче от этого не становилось. Невесть откуда рядом возник Волков. Взяв меня за плечи, он повёл меня куда-то, говоря что-то успокаивающее, но я не могла разобрать слов. Душу захлёстывала знакомая паника, ведь единственным, кого и чего я действительно боялась в жизни, была я сама. И сейчас я вновь стала угрозой для всех, чувствуя себя жалким ничтожеством от того, что даже с собственной силой совладать не в состоянии.

В себя я немного пришла, начиная что-то осознавать, лишь когда мы оказались далеко от толпы, ближе к горам с лесной порослью на них. Ну как пришла… В мозг ударило осознание, что я представляю смертельную угрозу теперь уже для Волкова. Шарахнувшись от него к горам и выставив руки вперёд, чтобы не подходил, я судорожно проговорила:

— Отойдите. Уйдите, идите к ним, профессор. Я заморожу пару скал и срыв закончится, а так я рискую навредить вам! Пожалуйста, уходите, я не хочу причинить кому-либо вред!

Вокруг нас закручивалась вьюга, меня уже натурально трясло, а Волков всё никак не желал прислушаться к умному совету. С рук сорвался лёд и мне, невольно вскрикнувшей, едва удалось успеть направить его на землю, чтобы не заморозить мужчину, который мягко произнёс:

— Тише, Ратори. Всё хорошо. Я могу помочь вам, я умею купировать такие срывы. Вам нужно лишь подпустить меня ближе. Не бойтесь, происходящее поправимо! Такое бывает во время Посвящения даже у тех, кто не имеет проблем с контролем, это нормально! Но я вовсе не уверен, что если я уйду, в этот раз всё действительно обойдётся так легко, как вы говорите! Однако вам придётся позволить мне воздействовать на свой разум!

Его слова заставили на миг задуматься. Он прав… да, он прав… я не могу врать себе, что в этот раз, когда сила бунтует как никогда, всё точно обойдётся парой замороженных скал… Но подпустить кого-то к своему рассудку?! Я ещё не выжила и ума! А с другой стороны… есть ли у меня выбор?

Всё это пронеслось у меня за считанные мгновения, на которые я замерла, а потом пришлось медленно кивнуть, обнимая себя за плечи:

— Делайте. Я тоже… не уверена.

Не шарахнуться от и так настораживающего, а в таком состоянии и вовсе пугающего профессора стоило огромных усилий, но я сдержалась. Мягкие пальцы обхватили мои виски, а в следующее мгновение вдруг стало… легко. Так легко, словно моё тело ничего не весило, а сила не пыталась сломать мне рёбра изнутри, стремясь наружу! Не знаю, сколько времени мы так простояли, глядя друг другу в глаза, но моё колдовство, бушевавшее вокруг, стало постепенно успокаиваться, пока и лёд, и снег не исчезли вовсе.

— Ну вот, всё хорошо, — выдохнул облегчённо Волков, отступая от меня.

Меня напоследок передёрнуло, но паники уже тоже не было, как и буйства стихии внутри. Не знаю, что он сделал, но ему удалось сотворить чудо. На миг зажмурившись, чтобы до конца прийти в себя, я кивнула, соглашаясь с ним, и произнесла:

— Спасибо.

Всё ведь действительно хорошо, раз в этот раз обошлось без жертв.

— Не за что, — качнул головой Волков. — Пойдёмте. Можно возвращаться на праздник.

Возвращаться вовсе не хотелось, но что ещё делать?

— Что-то у меня в последнее время слишком часто нет никакого выбора, — зябко поёжившись, криво усмехнулась я и пошла за Волковым**.

— Что вы имеете в виду? — тут же заинтересовался профессор.

И тут до меня дошло, что и при ком я сказала. При психотерапевте обозначила одну из своих проблем. М-да, с контролем над словами тоже какие-то проблемы. Дядя был бы недоволен, если бы меня сейчас услышал. Видимо, слишком последние дни меня измотали…

— Забудьте, — мотнула головой я. — Лучше скажите, почему сила сорвалась с цепи моего самоконтроля именно сейчас, и почему вы говорили, что это нормально?

— Посвящение — это ещё и полное раскрытие резерва силы, — вздохнул Волков, видимо, понимая, что большего от меня не дождётся. — И иногда это приводит к подобным казусам. Вы такая не первая и, увы, не последняя, так что никто там не удивится.

Я лишь кивнула в ответ, не желая разговаривать. Мне было глубоко безразлично, чему удивится или не удивится толпа совершенно чужих мне людей. Главное, что они не были убиты буйством моей стихии. Я могу расколдовать после срыва, если заморозила что-то неживое, но с живым так почему-то не работает. Так что если бы кто-то по моей вине сегодня стал ледяной статуей, то остался бы ею навсегда. Мой лёд и снег даже не тают. Слова Волкова о том, что произошедшее сейчас для Посвящения дело обычное, пусть и не частое, меня не успокоили. Если бы я была сильнее, этого не произошло бы. Будь я сильнее, моё колдовство бы подчинялось мне. Но я слабачка, даже имея колдовскую силу больше, чем у всех богов. И это отвратительно.

— Вы вините себя, — вдруг тихо произнёс Волков. — Вините себя в том, в чём повинны лишь те, кто вас искалечил. Больше того, вы ненавидите себя за это. Почему?

Вот же… Забыла, что он видит всё, что я чувствую!

— Мы не на сеансе, чтобы я отвечала на ваши вопросы о моих чувствах, — ледяным властным тоном отрезала я, холодно посмотрев на него. — Скажите мне лучше другое. Теперь, когда моя сила раскрыта полностью, её станет контролировать ещё сложнее? Смогут ли с этим как и прежде справляться артефакты, учитывая то, насколько я сильна?

— Смогут, — кивнул Волков. — Артефакты, которые на вас, сделаны самими богами. И вряд ли она станет чаще бушевать, ведь теперь вы будете давать ей выход, учась колдовству. Но артефакты вам будет лучше не снимать, пока мы не решим вашу проблему. Вам не стоит относиться ко мне враждебно. Я всего лишь хочу вам помочь, не стоит воспринимать это в штыки.

Я на пару мгновений поджала губы. Не относиться к нему враждебно? Я и не относилась. Пока что он вёл себя как вполне себе неплохой человек, но чутьё подсказывало, что ему нельзя доверять. Он всё ещё настораживал меня одним лишь своим присутствием. Однако враждебности к нему как к личности я не испытывала. У меня было отторжение к идее пускать к себе в мозг кого угодно, а тем более того, кто вызывает у меня настороженность. Так что чувства он мои интерпретировал неправильно.

— Я ничего не имею против вас лично, — наконец произнесла я, качнув головой. — На данный момент я вам даже благодарна. Но не думайте, что я открою вам душу и подпущу к своему рассудку просто потому, что так приказал Велес, раз артефакты смогут продолжить меня спасать.

Ответом мне стал тяжёлый вздох.

Когда мы были всего в паре сотен метров от толпы я увидела бегущую к нам навстречу Барашка. Беспокойство, отражённое на её лице, заставило мысленно поморщиться. Чувствуя неприятие к этой её эмоции я решила обратить внимание на другое. Макошь одарила Ядде почти тем же, чем и меня. Только венец был золотым — видимо, из чистого Солнечного света, а не Лунного — а жемчуг на шее и в волосах красным и жёлтым. Ах да, узоры на коже тоже бликовали золотом. Мысль о том, что красного жемчуга не бывает, если его в этот цвет не выкрасить, промелькнула и забылась. Тёмно-синего в обычных реках и морях тоже нет, но это не значит, что он не водится в реке Смородине. Но такая цветовая гамма была забавна, учитывая, что Ядде адептка Серебряного Дома. Однако ей так шло куда больше, чем если бы на ней, как и на мне, было серебро.

Из чистого любопытства приглядевшись к её венку, увидела в нём золотые листья папоротника, цветы ромашки и розы шиповника. Я помнила их значение в славянской символике. Папоротник — растение путников, ромашка — цветок верности и чистоты, шиповник — доблесть и сила. О да, всё это прекрасно чувствовалось в Барашке. Но с папоротником даже забавно — цыгане странники по праву рождения, так что значение можно понимать буквально. Однако вот как, значит… Её Макошь сравнила с силой, верностью и искренностью, а меня — с ядом в прекрасном обличии. А если учесть, что мак в символике славян означал ещё и вечную память рода, что в случае со мной можно читать буквально как папоротник у Барашка, что иронично вдвойне. Зоркий у богини, однако, глаз.

Когда Ядде, чуть запыхавшись, подбежала к нам, я остановилась, чувствуя чуть позади себя ставший пристальным взгляд Волкова, и приготовилась услышать что-то в стиле «ты никого не убила?». Этого всегда боялись мои родители и я сама. Что я причиню вред невиновному. Не удивлюсь, если и она испугалась этого, услышав, что со мной произошло. Но вместо этого я неожиданно услышала нечто совершенно другое:

— Ратори, ты как? Ты в порядке?

Что простите? Что она спросила? Какое ей дело, в порядке ли я? Не выдав удивления и с досадой думая, что оно всё равно видно клятому Волкову, я равнодушно произнесла:

— Конечно же в порядке. Что тебе за дело до этого?

— Ну… ты же моя подруга… — растерялась Ядде как тогда, в нашей комнате.

— Я кажется уже сказала об этом достаточно, чтобы ты оставила эту дурную затею, — мой голос вновь заледенел.

Я знала, что причиняю Барашку боль. Но так ей же будет лучше. Я опасна для неё, как и для всех вокруг. А ещё опасны мои новые враги — колдуны крови. Ей безопаснее быть как можно дальше от моего близкого круга, который и состоит-то на данный момент из всего одного человека.

— А я не оставлю, — упрямо нахмурилась Барашек. — Тем более, что ты моя сестра!

Я лишь покачала головой и, обойдя её, пошла дальше. Глупая. Она скоро сама всё поймёт и отстанет. Нужно лишь потерпеть немного. Сестра… Даже не смешно. Мне не нужны сёстры.

За спиной раздался тяжёлый вздох Волкова. Видимо, моего поведения он не одобрял, но это сугубо его проблемы. Как и то, что Барашек наивно продолжает считать меня своей подругой, проблемы сугубо Барашка.

Посвящение закончилось довольно быстро. Только что Посвящённые на подобии нас с Барашком петь, как выяснилось, обязаны не были, так что мы просто наблюдали с левой стороны — там стоял Серебряный Дом, а точнее его члены. Несколько человек прямо на наших глазах сгорели. Мне было всё равно: я часто видела смерть и множество раз становилась её причиной для тех, кто пытался мне навредить. Так что зрелище умирающих людей давно не могло вызывать у меня никаких эмоций. Сгорели, значит оказались недостойны, вот и всё. Жалко немного, но не больше. Это ведь даже не в воле богов — в воле стихии, которая никогда не ошибается. Лишь раз у меня мелькнула мысль о том, каково родителям отправлять сюда своих детей, зная, что они могут не дожить здесь и до начала учёбы. Ведь не все родители такие, как мои. Но эти размышления я быстро прогнала прочь. Я не могу с этим ничего поделать, так что нечего растрачивать себя на сочувствие.

А вот Ядде рядом каждый раз испуганно ахала, а мне приходилось сдерживать ненормальное для меня желание закрыть этому чудику глаза и увести отсюда прочь. Не должны такие, как она, видеть подобного. Мы стояли достаточно близко к костру и я могла видеть как Яга, косясь на свою дочь, тоже старается удержать себя от порыва отправить её подальше. Вместо лишних мыслей о том, каково там совершенно незнакомым мне людям, я задалась вопросом, что если проблемы с контролем лечатся, то почему же не вылечили Ягу? Она не захотела лечиться, как и я? Сомнительно, разве что у неё такие же патологические проблемы с доверием, что и у меня. Или всё-таки есть неизлечимые случаи? Мне не было дела до Яги, но конкретно этот момент был любопытен с, так сказать, исследовательской точки зрения.

Когда закончилось Посвящение, была речь Велеса, которая началась со слов: «Можете меня не слушать, ничего кроме традиционных банальностей я не скажу». И всё равно все слушали. Я отметила это про себя как признак очень крепкой репутации Велеса в этом обществе. Закончив речь он весело предложил всем «от души набить животы и повеселиться» и взмахнул рукой. Волей этого его жеста появились столы, такие же, как и в столовой, но не разделённые на две половины, уставленные едой ещё щедрее, чем на том ужине. Мне не нравилась идея того, что эту ночь придётся провести в шумной толпе, но поесть я была вовсе не прочь.

Барашек что-то болтала без умолку, о чём-то рассказывала, а я ела и наблюдала за толпой, которая пополнялась всё новыми и новыми персонажами. С людьми смешалась самая разнообразная нечисть, духи и я даже заметила Макошь, что указывало на то, что боги тоже тут, со всеми. Ядде я слушала лишь краем уха — авось что-то полезное скажет — пока она, видимо, заметив, что привлекло моё внимание, не сказала:

— В эту ночь все равны. И люди, и духи, и нечисть и боги. Лишь Велес чуть выше всех, потому что по сути именинник. А так…

Я хмыкнула. Идея равенства, пусть и всего на одну ночь, мне нравилась. Велес вызывал всё больше симпатии.

— Почему ты слушаешь меня только когда я говорю что-то о том, как устроен наш мир? — вдруг слегка обиженно спросила Барашек.

— Потому что это единственная, и то редкая, польза, которую ты приносишь пока что, — пожала плечами я.

— А такое понятие, как просто разговаривать с человеком без практической выгоды, тебе не знакомо? — фыркнула девушка.

— Не вижу смысла, — пожала плечами я. — По крайней мере с тобой. Ты мне не интересна.

Я врала. Её болтовня была довольно милой и если бы я не поставила себе цель ни в коем случае не привязываться к этой девушке, то я могла бы её слушать к своему удивлению даже не раздражаясь. Но если Барашек будет это знать, то поймёт, что у неё есть шанс. А мне нужно, чтобы она как можно быстрее отступилась. Значит, нельзя было давать и малейшей надежды. Лучше обиженная Барашек, которая общается с теми, с кем ей подойдёт общаться, чем Барашек, которая умерла только потому, что я потакала её капризу со мной дружить.

— Ты врёшь, — вдруг заявила она, и я невольно поразилась проницательности, которой от такой, как она, никогда не ожидаешь. — И это обидно! Почему ты врёшь, что я тебе не нравлюсь и делаешь вид, что я тебе смертельно надоедаю?

Хм… Может, сказать прямо? Авось она послушает голос разума?

— Потому что мне нельзя заводить друзей, — спокойно ответила я, даже пытаясь говорить мягко. — Как и вообще близких людей. Став моей подругой, ты станешь вечной целью для колдунов крови. Я не хочу однажды стоять у твоей могилы, зная, что единственной причиной твоей смерти являюсь я сама, ведь когда-то поддалась твоему капризу завести такую неудачную подругу. А это именно каприз, ведь в этом нет никакой практической необходимости. Так что перестань вести себя как инфантильный ребёнок и держись от меня подальше.

— Я всё равно буду в опасности, — буркнула Барашек. — Даже если мы будем изображать чужих, нашей связи это не отменит. Мы сёстры, этого не скрыть, и на мою жизнь у колдунов крови в любом случае будут свои планы. Так на кой чёрт тебе от меня морозиться?

— Потому что так будет хоть какой-то шанс, что колдуны крови о нашей связи не узнают, — вздохнула я. — И потому что мне всё ещё не нужны друзья, Барашек. Ты прелестное создание и я тебе не подхожу.

— Глупости, — закатила глаза эта упрямица и продолжила болтать.

На свободное место рядом с нами — нас несколько сторонились, скорее всего из-за меня — неожиданно приземлились четыре взрослых женщины. Я окинула их беглым взглядом. Первые три меня не заинтересовали. Блондинка с острым носом, курносая русая и одна с гордо поднятой головой, военной выправкой и толстой каштановой косой. Их объединяло только то, что у них, как и у Ядде, были золотые венцы, жемчужины в волосах и ожерелья как у неё и золотые узоры на коже, что указывало на то, что они тоже избранницы Макоши.

А вот четвёртая, севшая рядом со мной и не отличавшаяся чуть хмельным весельем на лице, как её спутницы, была интереснее тем, что украшения у неё были как у меня, из серебра и синего с серым жемчуга, как и узоры на коже. И внешне она была похожа на Кощея. Красива, но слегка так «мертва» и причудливо сплетённые волосы переливаются серебряной сединой. И один глаз слепой и пересечён тонким аккуратным шрамом. Она была так же холодна и «заморожена» как и я, что заставило задаться вопросом: «Что она забыла в компании этих весёлых дам?».

— Они мои духовные близнецы, — бросила она мне, видимо, угадав причину непонимания, тенью мелькнувшего на моём лице. — Просто я в этой компании бракованная избранница Морены.

— Ой, ну вот снова ты за старое, Лен, — фыркнула блондинка, дав мне убедиться, что рядом со мной сидела дочь Марьи Моревны и Кощея, внучка богини зимы и смерти. — Никакая ты не бракованная, просто примороженная слегка, — и обратилась уже к нам. — Привет, девочки. Как вам праздник? Мы так рады, что в рядах Макоши пополнение. Ей редко кто находится подходящий.

— О, праздник просто прекрасен, — мигом оживлённо подключилась к разговору Ядде, которая этих троих, вероятно преподавательниц, явно знала, и я мысленно порадовалась, что у неё появились более подходящие собеседники.

Иногда эти четверо пытались втянуть в свою беседу и нас с Еленой, но скоро перестали, осознав тщетность попыток. «Потерпи, скоро станет легче,» — вдруг раздался голос Елены прямо у меня в голове. — «Когда все наедятся будет третья часть Посвящения, чистая дань традициям, а потом основное празднество и можно будет притвориться красивой деталью интерьера».

Хм… Какая чёткая формулировка. Я так же называла позицию, которую старалась занимать на всех мероприятиях, где приходилось присутствовать из-за родителей и из-за собственных связей.

«Что за третья часть Посвящения?» — поинтересовалась я.

«Говорю же, чистая традиция. Новопосвящённые танцуют, поют или играют на каком-нибудь инструменте, как сам выберет, перед толпой. Что-то из этого колдун уметь обязан, это уравновешивает нашу энергетику. У нас поэтому есть такие предметы как бальные и народные танцы, балет и пение,» — пришёл мне ответ, и я ощутила, как она прерывает ментальный контакт. Но мне этого было достаточно. Почти.

— Менять наряд для этого можно? — тихо поинтересовалась я вслух.

Я умела и петь, и танцевать. Но танцевать в этой рубахе не очень хотелось.

— Можно, — кивнула Елена, отстранённо усмехнувшись одним уголком губ. — Многие так и сделают. Те, кто выберет танцевать.

Отлично. Значит, нужно как-нибудь тихонько сходить в Терем и переодеться.

Александр Волков.

Я наблюдал за юной Вороновой, как и приказывал Велес, стараясь оставаться незамеченным. Помимо защиты, которую мне поручили, мне её ещё и лечить придётся, и нужно было понаблюдать за ней в «естественной» среде, когда она не напряжена из-за того, что я рядом, чтобы разработать примерную стратегию дальнейшего поведения. Дела девушки были плохо. Очень плохо. Я видел, как она отмораживается от всех и каждого, даже от своей духовной сестры, к которой должна испытывать симпатию априори, и в сочетании с настолько изуродованной, что даже мне жутковато смотреть, аурой, это подсказывало, что наша терапия вполне может затянуться на долгие годы. Однако мне уже и самому искренне хотелось помочь этой несчастной девушке. Страшно было представить, в каком аду она жила все эти годы, что теперь оказалась в таком состоянии. И было очень интересно, из чего этот ад состоял.

Наблюдать за ней за столом было не так уж просто, потому что Ратори, кажется, прекрасно ощущала, когда на неё долго смотрят. И почувствовав наблюдение, тем более наблюдение с моей стороны, мгновенно напряглась бы и перестала бы вести себя так, как ведёт себя в «естественных» условиях. А потому смотреть приходилось не постоянно и как бы вскользь, чтобы взгляд не был так ощутим, стараясь не думать, что способность ощущать на себе любой сторонний взгляд как правило появляется у тех, кому приходилось слишком часто защищать себя. Этой гордой девице едва ли понравится, если её начнут жалеть, а думая о таком невозможно не проникнуться сочувствием.

Я видел, как она смотрела на то, как гибнут те, кого огонь не счёл достойными быть колдунами. Обычно адепты до третьего курса, ещё не до конца привычные, хотя бы вздрагивают от крика обречённых и тихо радуются, что им повезло. Ратори же не реагировала почти никак. Не пугалась, не злилась, не дёргалась, даже не выдыхала от хотя бы тени эмоций. И аура была ровной, лишь с лёгким оттенком сожаления. Да и то сожаление было не по погибшим сверстникам. Скорее, судя по бросаемому в такие моменты на дочь Яги короткому взгляду, в котором виднелись лёгкие досада и раздражение, она сожалела о том, что её сестре приходилось это видеть. Как бы она ни «отмораживалась» от Ядде, всё же положенную привязанность к ней испытывала. Но не это важно. На смерти, что происходили прямо у неё на глазах, она реагировала так, словно множество раз видела, как люди умирают, и ей это даже слегка наскучило. И это в семнадцать лет!

И вот сейчас она всё так же равнодушна, когда все вокруг пьют, едят и веселятся. Как будто ни капли общего настроения не способно передаться ей. Напротив, даже возникает ощущение, что ей всё это в определённой степени досаждает. Когда она встала и ушла, перебросившись парой слов с Еленой и абсолютно не обратив никакого внимания сверх лёгкого скучающего изучения на трёх подсевших к ним Василис, я понял, что она скорее всего пошла переодеться к третьей части Посвящения, которая почти не имела значения, будучи чистой данью традициям и существуя больше для развлечения. Как бы кто ни выступил, он всё равно будет считаться посвящённым. Важно было только чтобы выступил в принципе. Даже интересно, что покажет обществу Ратори.

Когда наступила очередь Ратори выступать, я даже невольно подался вперёд. Она была… прекрасна. Я видел восхищение в глазах окружающих и полностью его разделял. Нет, то, что она красива я заметил и раньше, это вообще сложно было не заметить, но когда она поднялась на дощатую невысокую сцену, которая по сути представляла собой пласт из досок, стоящий на кольях, она выглядела как неземная. Хрупкое безупречное творение природы, которое прекрасно знало о своей безупречности.

Абсолютно цыганский, пусть и чёрный, наряд, состоявший из пышной юбки, открывающей лишь длинные ступни и тонкие щиколотки, с воланами по подолу и шёлковой блузы, которая не застёгивалась на пуговицы, а всего лишь завязывалась двумя своими концами вокруг серебряного кольца, открывая и живот, и ложбинку между не слишком большими, но высокими грудями, с воланами на концах рукавов, закрывавших руки лишь до локтей, смотрелся на ней абсолютно естественно, словно в ней не было и капли славянской крови. А множество серебряных браслетов, надетых ею на щиколотки и запястья, позвякивавших при каждом её шаге, не смотрелись вычурно, а лишь дополняли остальной облик, как и большие серебряные серьги-кисти с капельками агатов в ушах, и несколько больших драгоценных подвесок и ожерелий на шее — как-то ей удалось их так искусно друг к другу подобрать. Замёрзнуть ей не грозило: здесь, на территории замка, лишь на эту ночь нарушая природные законы Велес искусственно создал тёплую погоду. И она этим умело воспользовалась, одевшись и неся себя так, что у всех дух захватывало.

Мельком заметил, как пристально на девушку смотрит Велес. Для меня не были секретом чувства, которые он испытывал, наблюдая за ней, пусть он и думал иначе. Мне было прекрасно известно, что ему тяжело видеть её, уже совсем взрослую, прошедшую Посвящение, когда до этого не имел права даже приблизиться к ней из-за клятвы, и теперь не имея права открыть девочке правду. Единственное, что ему оставалось — это надеяться, что его многоходовка сработает. Я думал, что она запоёт, но Ратори удивила, встав посреди сцены, подняв руки вверх и изогнув гибкое стройное тело в позе, которая явно показывала, что цыганка собирается танцевать. А потом она вдруг действительно запела на чистом немецком, почти без акцента, низким, переливчатым грудным голосом, бархатом разлившимся над притихшей толпой:

«Fürst Iwan Warankoff war einst ein Millionär
„Hei“, sprach Fürst Warankoff, „das ist schon lange her…“»***

Две тягучих строчки, и она сорвалась в пляс. Она пела, завораживая своим голосом, и вместе с тем околдовывала своими движениями, которым вторил художественный перезвон серебра, то двигаясь с невозможной гибкостью и резвостью, то растягивая плавные движения, причудливо, но очень гармонично и искусно сплетая в один танец элементы русского народного, цыганского и классического танца. И при этом у неё даже дыхание не сбивалось! Она играла с чувствами зрителей, томила, заигрывала, заставляла то затаить дыхания, то пуститься вскачь сердца, безупречно владея и голосом, и телом, и совершенно не получалось всерьёз верить, что перед нами сейчас смертное существо. Ей было подвластно заворожить даже богов, собравшихся здесь в эту ночь! Да что там богов, равнодушными не смогли, кажется, остаться даже самые «замороженные» из нас — вон какими взглядами на неё смотрят те же Елена, Кощей, Златослава, княжна Романова и так далее. Более осмысленными, чем остальные, но всё же! Всё это я замечал лишь вскользь, нечаянно, больше по привычке, когда невольно скользил по окружающим взглядом, следя за перемещениями юной Вороновой по сцене. От девушки с ледяной маской равнодушия на лице сейчас не осталось и следа!

Когда она замерла, вытянув последнюю ноту и выдержав мгновение в финальной точке, а после склонилась в почти что шутовском поклоне, раскину руки в стороны и чуть отведя назад, но выставив одну ногу вперёд, чтобы согнуть лишь другую, приседая, толпа разом выдохнула, а я, сбросив наваждение, которому безо всякого колдовства поддался как и все, окинул взглядом зрителей и заметил зачарованно-предвкушающий взгляд Баюна. Этот его взгляд мне был знаком. В этого красавца с безупречной галантностью и всепобеждающей кошачьей харизмой, подаренной его второй ипостасью и внутренней сутью, была влюблена добрая часть наших адепток. А если он хотел, то мог сразить наповал и ту, кто и не думала до этого влюбляться, но привлекла его внимание. И сейчас он явно наметил себе очередную жертву будущего обольщения. «Пташку», как он называл завоёванных им интереса и забавы ради девиц, каким-то образом всегда умудряясь сделать так, чтобы ни одна не оставалась на него обиженной даже после расставания.

Вновь переведя взгляд на Ратори, спускавшуюся со сцены так невозмутимо, словно не она только что полностью овладела сердцами и умами всех присутствующих на время своего танца, я усмехнулся и покачал головой, мысленно отмечая: «Нет, Баюн, эта девушка не твоего полёта. Таких как ты, что-то мне подсказывает, она ест на завтрак. И я с удовольствием понаблюдаю, как ты обломаешь об неё свои зубы». У меня всегда вызывали стойкую неприязнь те, кто так, как он, пользовались девушками, а учитывая, что я знал, как этот так называемый профессор поступил со своим сыном, он был неприятен мне вдвойне. Но долго думать о нём я не собирался. Толпа постепенно приходила в себя и, судя по лицам юношей, многим из них увиденное сегодня ещё долго не даст спокойно спать по ночам! Эта мысль даже позабавила. Эх, молодость…

Ратори.

Когда выступления закончились я даже испытала смутное облегчение. Теперь, когда «официальная часть программы» закончилась, можно было отойти куда-нибудь подальше, к тем же столам, и, как метко выразилась Елена, притвориться частью интерьера. Уходить было нельзя, это, как мне сказали, было бы неуважением к Велесу, которое я пока не видела ни причин, ни смысла проявлять, но можно было стать незаметной. Это ведь не светский раут, едва ли я буду кому-нибудь здесь нужна. Меня даже не знает никто почти.

Ядде, которая, кстати, очень красиво и трогательно спела какую-то песню о бравых воинах, аккомпанируя себе скрипкой, пыталась было вовлечь меня в общее веселье с танцами под народную весёлую музыку и народными же играми, исполняемую мавками, но очень скоро поняла, что это бесполезно и ушла веселиться сама. Я только облегчённо выдохнула. Мне это и нужно было — остаться одной. И меня не мало удивило, когда ко мне подошла… Елена.

— Знаю, ты не хочешь ни с кем разговаривать, а хочешь пить медовуху в одиночестве и вообще в свою кровать, но нужно поговорить, — произнесла она в ответ на вопросительно заломленную мною бровь.

— Говорите, профессор, — кивнула я.

На неё злиться не получалось. Едва ли такая, как она, нарушила бы мой относительный покой, если бы не собиралась поговорить о чём-то действительно важном.

— Многие осудят меня за то, что я собираюсь тебе рассказать, — обычно люди, произнося такую фразу, проявляют хотя бы мелкие признаки нервозности, но в Елене этого не было. Видимо, ей было глубоко всё равно на то, что там подумают о ней другие, что заставляло меня проникаться к ней всё большим расположением. Даже удивительно. Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше находится людей, которые вызывают у меня симпатию, хотя прежде общество как правило вызывало у меня умеренное раздражение. Неужели желание, которое я раз в год доверяла свече, наконец исполнилось? — Они собирались сделать так, чтоб ты узнала об этом позже, когда обживёшься здесь. Мол, на тебя и так многое навалилось и так далее. Но мне было видение, что лучше будет, если ты узнаешь это сейчас. Ты одна из четырёх Ветвей Древа Жизни. Сейчас объясню. У Древа Жизни, как и у любого Древа, есть Корни, Ствол и Ветви. Ствол, основа — это Род, создатель всех богов. Корни — это боги. Ветви — это те, кто населяют четыре измерения. Но среди этих ветвей есть четыре основных — сами измерения. И они находят своё отражение в смертных, которых избирает Древо. Это всегда одна и та же душа, перерождающаяся в разных телах. Прошлая Ветвь Яви, Вальпурга, семнадцать лет назад погибла при неизвестных нам обстоятельствах. Теперь ты переродилась в Ратори Воронову. До этого твоя кровь иллюзией принимала вид обычной благодаря стараниям твоей тёти, но сейчас в этом уже нет необходимости и если ты, допустим, уколешь палец, то увидишь, что по твоим венам и артериям течёт густая коричневая жидкость. Это сок Древа Жизни.

— А им всем там не кажется, что этого всего многовато на одну семнадцатилетнюю девушку? — саркастически хмыкнула я. — Это ж мне теперь, получается, вообще умирать противопоказано как можно дольше, а убить меня будут пытаться обязательно.

— Это не боги решают, — равнодушно пожала плечами Елена. — В новую Воронову из-за поступка твоих родителей должна была переродиться очень сильная душа, а куда уж сильнее? Велес может отслеживать перерождения, будучи богом дорог, в том числе дорог между мирами, мои родители как хранители Нави и я как её Ветвь тоже, равно как Морена и Чернобог как её боги, но не мы решаем, кому и в кого перерождаться. Как три сестры-пряхи, прядущие судьбу, Морена, Макошь и Жива, не создают судьбы, а лишь следят, чтобы её вероятности, между которыми выбирают сами смертные, плелись в том количестве, в котором надо, и так, как было предписано, вовремя обнулялись, не будучи выбранными и сплетались в единое полотно. Какими будут вероятности и каким будет перерождение решает Единосущий, тот, кто создал таких, как Род и Вселенную в принципе со всеми её законами, а из чего исходит в своих решениях он никому не известно. Даже Род не является абсолютно всевластным хозяином в созданной им системе измерений, он лишь её Держатель и Творец. Единосущий решил, что ты будешь и Ветвью, и старшим ребёнком старшего из Рода Вороновых, значит так надо. Дальше всё зависит от твоего выбора вероятностей. Но сейчас не об этом. Знаешь, зачем я рассказываю тебе всё это именно сейчас?

— Зачем? — послушно поинтересовалась я.

Про Корни, про Ветви, про Творца и Держателя Рода, про Единосущего, про вероятности, выбором которых ограничивается свобода выбора любого, кто существует, и так далее я уже не раз слышала от дяди. Раньше я не воспринимала всё это в серьёз, лишь принимала, что в это верит дядя и отмечала для себя как один из самых логичных из услышанных мной когда-либо вариантов того, как устроено мироздание, а теперь вот оказывалось, что это действительно правда. Но то, что я одна из четырёх Ветвей создавало у меня претензии к Единосущему. Да, я всего лишь смертная, а он всемогущее и всезнающее существо, знаю. Но это ведь не означает, что я не могу быть недовольной его решениями! Да, скорее всего всё так и должно по каким-то причинам быть, но мне-то от этого не легче! Я никогда не желала себе подобной ответственности, от неё одни проблемы! Как жаль, что недовольной я могу быть сколько угодно, а выбора у меня всё равно нет… Чёрт, как же мне надоели все эти игры высших сил! А это я о них только третий день знаю!

— Затем, чтобы предостеречь от ошибки, которую совершили мы трое: я, как Ветвь Нави, Злата, Хозяйка Медной Горы, как Ветвь Прави, и Яга, как Ветвь Слави, — вздохнула Елена. — Все мы когда-то страдали отсутствием доверия к людям, что было объяснимо нашей историей, но не учитывали одного — то, что мы Ветви, делает нас проводниками, связующими звеньями между измерениями. И нам всем нужна опора. Две опоры как минимум. Этими опорами являются близкие нам люди. Одного дяди тебе не хватит, сразу говорю. Мы когда-то это не учли и это привело к тому, что мы стали похожи на свои измерения. Я почти мертва, пусть и хожу, дышу и говорю, во мне почти нет ничего живого. Злата помешана на порядке и ничего не может с собой поделать, ведь Правь — измерение законов и правил. Яга, через которую из Слави во все измерения течёт сила и энергия, не может контролировать собственное колдовство без очень мощных артефактов и это неизлечимо. Твоя участь может быть хуже всего. Явь — измерение беспорядка, разрозненности, слишком переменчивое, будучи центральным измерением между тремя другими. Вальпурга в своё время чуть не сошла с ума, но вовремя спохватилась. Моё видение говорило, что в этом перерождении тебе лучше быть предупреждённой заранее, безумная Воронова — это слишком опасно, сама понимаешь. Я понимаю, почему ты отталкиваешь Ядде, но она один из самых лучших вариантов. Если не хочешь подставлять её, ты можешь выбрать нас. Мы четверо, если считать тебя в прошлом перерождении, будучи на энергетическом уровне фактически сёстрами, однажды, осознав свою ошибку, решили сблизиться. Такой вариант показался нам самым логичным. В общем, думай, как сочтёшь нужным поступить, но помни — одного дяди тебе не хватит точно. Можешь считать нас четверых досками, переложенными между лужами, разъединяющими четыре измерения. И если одна из этих досок будет опираться лишь на одну опору, она очень скоро упадёт, даже если там будет гвоздь — выдернет его под давлением собственного веса.

Сказав это, она ушла, оставив меня в лёгкой прострации. Н-да-а-а-а-а… Всё ещё печальнее, чем я думала. Голова гудела от полученной информации. Ядде была самым логичным выбором. Однако было одно «но». Если однажды колдуны крови узнают о нашей с ней связи, они конечно же постараются её убрать. Вот только в первую очередь или сначала сосредоточатся на дяде, как на более близком мне в плане привязанности существе, зависело от того, станем ли мы с Ядде близки. Как там сказала Макошь на счёт безумия одного духовного близнеца при гибели другого? «Бывали случаи…». Это совсем не то что «обязательно сходили с ума». И колдунам крови будет логичнее сначала попытаться устранить моего дядю, если мы с Ядде останемся друг другу чужими, ведь смерть единственного близкого мне существа подкосит мой рассудок с наибольшей вероятностью. В том, что дядя им не по зубам, я была абсолютно уверена. И по всему выходило, что Ядде от дружбы со мной разумнее всего будет всё же беречь. Но сближаться с Ягой, Златославой и Еленой… Почему-то эта идея отдавала фальшью. Ощутив, как от таких размышлений моя усталость становится всё сильнее, я решила подумать об этом позже и отпила медовухи из взятого со стола кубка.

В голове вдруг мелькнула мысль, позабавившая меня. Елена сказала, что энергетически все Ветви являются сёстрами, так? И Ядде фактически моя сестра. И при этом Ядде дочь Яги. То есть выходит, что мать моей сестры моя сестра… Я не удержалась и прыснула в кулак, до того смешным и абсурдным мне это показалось. Боги, ну какая же казалось бы чушь! И тем не менее эта чушь является фактом! Да уж, похоже теперь, когда я оказалась среди колдунов с их странными понятиями о родстве, мире и так далее, пора бы просто принимать всё как факт, не пытаясь найти логику!

Какое-то время мне удавалось просто наблюдать за толпой, наслаждаясь одиночеством, но долго моё «счастье» не продлилось.

— Что ж такая красивая девушка и одна в праздник, ни с кем не веселится? — пробасили за моей спиной.

От неожиданности я, не услышавшая за своими размышлениями, что совершенно не было свойственно мне и оправдывалось лишь усталостью и передозировкой информации, как ко мне кто-то подходит, среагировала рефлекторно. Сначала сообразило тело, а мозг подключился уже тогда, когда я держала кинжал у горла подошедшего, выхваченный из ближайшего тайника в юбке. Осознав, что опасности никакой нет, убрала оружие обратно и мрачно посмотрела на мужчину, который показался мне смутно знакомым, как будто уже где-то его видела, но совсем мельком. Высокий, широкоплечий, русоволосый, с короткой бородкой и голубыми глазами — эдакий классический русский богатырь.

— Экая боевая! — рассмеялся этот самый «богатырь».

— Вы что, бессмертный, что так подкрадываетесь? — раздражённо поинтересовалась я.

Я терпеть не могла, когда люди ведут себя так нахально. Я его чуть не прирезала рефлекторно, а он вместо того, чтобы извиниться за свою глупость, ещё и насмехается надо мной!

— Ну как будто бы да, бессмертный, — хмыкнул «богатырь» и окинул меня оценивающим, слегка удивлённым взглядом. — Не узнала что ли?

Это дало понять, что я разговариваю с одним из богов. Ну и объяснило его нахальство, конечно же. Но приятнее мне он не стал.

— Я богов видела только на картинках в книгах дяди, которые изучала в семь лет, — с холодным равнодушием, лучше некуда намекающим на то, что его божественное общество мне нежеланно, пожала плечами я. — И картинки эти не особо стремилась разглядывать, считая всё это самыми обыкновенными мифами. Так что нет ничего удивительного в том, что ваше лицо знакомо мне весьма смутно.

— Б-р-р-р-р, — демонстративно передёрнулся бог как бы в шутку. — Как будто с Велесом поговорил. Даже странно, что ты не ему досталась. Это вот он и его ребята так официально и заумно выражаются обычно с кучей слов в ответ на простой вопрос. Перун я. Что, даже не склонишься, как нормальная колдунья?

— Не приучена, — отрезала я и отвернулась, продолжив разглядывать толпу. Возможно, не стоило так явно демонстрировать божеству столь явную неприязнь, но в отличии от Велеса, который сразу вызывал во мне уважение, Перун меня с каждым произнесённым им словом всё больше раздражал. Возможно, кому-то и нравятся вот такие вот простые «рубахи-парни», разговаривающие без каких-либо обиняков и хоть малейшего подбора слов, но это точно не для меня. То, что для других было «простотой», как скорее всего назвали бы большинство манеру общения Перуна, для меня было банальным хамоватым невежеством. — Тем более, в эту ночь все равны, как мне объяснили, так что даже и не должна. Что же касается вашего первого вопроса… Красивая девушка хочет выпить в одиночестве, — я кивнула на кубок у себя в руках и, не сдержавшись, залпом выпила половину. Алкоголь не редко меня успокаивал, а сейчас я была готова опуститься до хамства.

— Хмель в головушку-то не ударит? — поинтересовался Перун едва ли не с сочувствием.

— Хотелось бы, но во мне устойчивость к ядам, в том числе и алкогольным, с малолетства вырабатывали. Теперь уже почти ничего не берёт, — тряхнула головой я, говоря абсолютно искренне — мне действительно донельзя хотелось напиться, чтобы хоть ненадолго забыть о свалившихся на меня проблемах — и приняла неожиданное для меня самой решение. — А знаете, в чём-то вы правы. Стоять здесь когда все веселятся это ж почти кощунство. Пойду-ка попляшу.

И действительно направилась к танцующим, уходя от неприятного собеседника и от неприятных мыслей. Мне и вправду нужно было забыться хоть на какое-то время, и раз уж не выходит этого сделать при помощи даже крепкой медовухи, настоящей, а не той, что продавали нынче в магазинах, то стоило сделать это хотя бы благодаря абсолютно бездумной пляски.

__________________

* — река Смородина в славянской мифологии это река, отделяющая мир живых от мира мёртвых.

** — люди, которые читали эту книгу и теперь не поняли, кто такой Волков, поясняю: я поменяла фамилию Соколова, так как в моей книге «Слововязы» один профессор Соколов уже есть и в моей голове происходила путаница из их личностей и характеров.

*** — первые строчки немецкой песни «Wenn die Sonja russisch tanzt» («Когда Соня танцует по-русски»).