Избавление

В узкой горизонтальной щели окна плещется море. Блики падают тонкой линией на низкий потолок, теряются в балках, приглушённые по краям неяркими лампами.

В рамах нет стёкол, поэтому окна-бойницы ты на зиму закрываешь листами фанеры. Но сейчас лето. И крики чаек там, за полуметровыми стенами, и шум леса, и плеск прозрачной манящей воды — это всё заполняет просторную полупустую кухню своеобразным гимном, в котором едва различаются постукивание ложечки о стенки турки, твои шаги и мои протяжные зевки после крепкого сна.

Лето, как и тогда, тринадцать лет назад. Такое же пёстрое, яркое, жаркое. Но тогда мне не надо было сначала ехать неделю, пока не кончились дорога и бензин, потом по компасу пешком через ущелья и лес добираться к тебе сюда, почти на окраину мира. Тогда ты пришёл сам.

* * *
— Имя, состав семьи, число. — Комиссар переворачивает страницу, глядя на тощего паренька, мнущегося первым в очереди одноклассников перед массивным столом.
— Кай Андерс. Папа сбежал, живу с матерью и двумя младшими сёстрами. Число одиннадцать, — немного растягивая слова, произносит он, сжимая в кулак исчёрканные синей ручкой пальцы.
— Почему? — Ровные буквы и цифры ложатся на линейки тетрадки. Помощник комиссара весело оглядывает нас, стоя за плечом командира.
— Это футбольная команда "Львиная заря"! Они продули восьмой матч подряд! А они ведь из моего родного го...
— Следующий! — лист переворачивается. — Имя, состав семьи, число.

Духота. Сонное полуденное марево за окнами. Я стою самым последним в очереди. Бутылка с водой осталась в другом классе. В горле першит. Я кашляю, из носа, разбитого накануне в драке, выдувается кровавый пузырь и лопается, забрызгивая моё лицо и прилизанные волосы стесняшки Мики передо мной.

Помощник комиссара хихикает в кулак и показывает, будто пьёт, глядя мне прямо в глаза. Я киваю. Он выходит и сразу возвращается с пластиковым стаканчиком.

Беру стакан левой рукой, расплёскивая почти половину. Правая, сломанная, на перевязи, костяшки только торчат, красные, сбитые. Ух, хорошо же я вчера отметелил того старшеклассника! Думал, что можно приставать, если я только в шестом? А хренушки!
— Ты меня слышишь, мечтатель? — помощник комиссара придерживает мою руку, я делаю глоток.
— Спасибо. — Морщусь, когда пластик задевает расшатанный зуб. — А вы что-то говорили?
— Говорю: меня Ник зовут. А тебя?
— Койот! И я самый опасный парень в этой убогой школе! — тихо рычу я, пытаясь улыбнуться, как крутые ребята в фильмах. А по насмешливой роже этого в погонах понимаю, что попытка не удалась.

— ...Пятнадцать тысяч четыреста восемьдесят три, — пищит стесняшка Мики перед столом комиссара.
Мы с Ником таращимся на неё, как два барана. Комиссар снимает очки, щиплет брови, спрашивает:
— И кто же эти несчастные, кого ты хочешь лишить жизни, получив лицензию на убийство?
— Это жители округа Сак-Анахара, которые в прошлом году не выбрали меня в номинации "Самая красивая девочка города до четырнадцати лет".
— Понятно. Они в чём-то правы. Следующий. — Новая чистая страница.
— Пятнадцать тысяч четыреста восемьдесят четыре, — шипит Мики и пулей вылетает из класса, захлопывая за собою дверь.

Я не жду вопроса. Сразу говорю:
— Пит Койот. Родителей нет. Они продали меня в пять лет за десять грамм героина и сдохли от передоза на пересечении трасс В-7 и 116-КР. Перекупщик отдал меня на воспитание в церковь Святого Каина. Там и живу. Число... Не знаю. Драться я люблю, а вот убивать — это нехорошо. Отец Эжен всегда так говорит.
— Понятно. — Комиссар шевелит губами, записывает мои слова. Где-то буквы уже не так ровны, что раньше. Ну да, с утра тут торчим. — Николаш, проводи мальчика домой и поговори со святым отцом Эженом.

И ты, Ник, провожаешь меня до церкви. Полдороги я щеголяю в твоей кепке со звездой и нашивками Отдела Смотрящих. Ты смеёшься и расспрашиваешь меня обо всём на свете.

* * *
На крепкий деревянный стол передо мной опускается железная кружка с кофе. Ты достаёшь из моей сумки банку тушёнки, тянешь за колечко и вываливаешь содержимое на чугунную сковородку. В кухню из предбанника заходит курица и недовольно бухтит, не находя на полу ни единой крошки.
— О, кокосовый ликёр! — Ты ворошишь мои, вытащенные из походного рюкзака, вещи, замечаешь бутылку в коробке с окошком.
— Ты ж заказывал себе на день рождения, — хрипло говорю я, обжигаясь кофе.
— Да. — Ты вытаскиваешь бутылку из коробки, поддеваешь ногтём сломанную печать горлышка, смотришь на просвет, и на потолок ложатся коричневатые широкие блики от дутого стекла. — Это нужно для торта. Сегодня займусь. Как раз к завтрашнему дню будет готово. Ты по-прежнему не пьёшь?
— Не-а, — выдыхаю я и закуриваю. — Знаешь, мир сошёл с ума...
— И уже очень давно, — улыбаешься ты и разбиваешь свежайшие яйца в сковородку.

* * *
— Мир наш так же велик, как и безнадёжен. Но мы должны верить. Верить и надеяться, что однажды Бог к нам вернётся и вразумит сбившихся с пути!

Сухие руки отца Эжена лежат на Священной Книге. Длинные чётки свисают с запястья, мерно покачиваясь в такт дыханию. Косые зимние лучи солнца проходят сквозь витраж за кафедрой, и длинная чёрная тень ложится в проход между двумя почти полными рядами паствы. Они укрыты цветной солнечной мозаикой. Никто не щурится, никто не отводит взгляд.

Я, ты, пятеро моих братьев и две сестры сидим в боковом нефе церкви Святого Каина, по левую руку от отца. Я смотрю на паству. Многие — обычные работяги, но есть и офисные жополизы, и отморозки, и шлюхи с капканами между ног. И все они внемлют.

На предплечьях людей виднеются цифры. Нет, не тату. Сияют. У меня тоже такие будут. Скоро. На правой руке — максимальное количество людей, которое можно убить безнаказанно, на левой — сколько уже убил. Удобно. Интересно, сколько будет у меня?

За два года ты стал мне братом, помог подтянуть учёбу, поставил удар. Ты по праву здесь. Хотя я так и не узнал, какие цифры скрываются под рукавами твоего строгого кителя, который ты не снимаешь.

— Покайтесь же, дети мои! Да прибудут с вами покой и отдохновение! — Отец Эжен простирает к пастве руки, и все склоняются, касаясь лбами коленей.

Святой отец выставляет микрофон на среднюю ступеньку лестницы. С краю дальнего ряда к нему уже торопится типичный клерк с бегающими глазками. Взвизг из колонок коробит всех, когда человечек хватает микрофон со стойки, едва его не роняя.
— Прошу, говори, сын мой, — милостиво улыбается отец Эжен.
А я думаю, как бы красиво летел коротышка через весь зал от мощного пинка по заднице.
— Я... Я — Баррет. Баррет Доулсон. Система меня очень огорчила. Я всё детство надеялся и верил! Я вёл себя хорошо, прилежно учился, спасал котят, переводил старушек через дорогу и даже уступал место в очередях. Я так хотел получить за прилежное поведение все пятьдесят разрешений на убийство, но выдали всего двадцать! Вы представляете? Всего двадцать! Прошло каких-то жалких семнадцать лет, а я уже всё использовал! И теперь я не могу спокойно работать, зная, что за мной в любой момент может прийти псих со своей лицензией и убить меня, такого хорошего человека! А у меня, между прочим, ипотека, карточный долг и черепаха в аквариуме!
— Живите по справедливости и не ходите в темноте. Бог любит вас. — Святой отец кротко улыбается, приглашает следующего.

Женщина, настоящая красотка, укрытая полупрозрачным одеянием, подходит к микрофону, а все смотрят, как качаются её бёдра. Голос глубокий, грудной, с придыханием, как у певички в кабаре из старых фильмов.
— Я — Мэг. Всю жизнь я мечтала работать в библиотеке, читать книги, узнавать новое. Но система, — женщина закусывает губу, медленно, чувственно отпускает, приоткрывая рот, взмахивает ресницами, усыпанными стразами, и продолжает: — Но система решила, что я не гожусь для этого, и прокляла меня. — Красотка показывает предплечья с сияющими цифрами "50" и "8". — Система решила, что я должна убивать максимально дозволенное количество людей. Моя жизнь оказалась сломленной! — Она всхлипывает.
— Живите себе во благо. По совести и велению сердца, — неловко приобнимая женщину за плечи, бормочет отец Эжен. Та кивает и возвращается на место.

С первого ряда поднимается здоровяк с культёй вместо правой руки. На левой горит единица.
— Чёртова лицемерная сука! — рычит он вслед красотке, и та испуганно забивается за спины впереди сидящих. — Моё имя вам ничего не даст, вы, стадо тупоголовых баранов! Вы кичитесь своими большими лицензиями, ноете, что не хотите никого убивать, но — один хрен — руки ваши в крови! — хрипит он, бешено вращая глазами. — Я хотел, я мечтал стать миротворцем в горячих точках. Нет! Я просто хотел убивать! Разрывать тела голыми руками, откручивать бошки, наматывать кишки из ещё живого тела на вертел! Я мечтал пытать и выгрызать сердца своими зубами! С-с-сука-система дала мне лицензию только на одно грёбаное убийство! Вот, ублюдки, жрите! — Он вскидывает левую руку к потолку и все ахают. — Я выдрал кадык сраному говноеду, который выдал мне эту лицензию. Да провалитесь вы в ад вместе с вашим богом, трахнутые в задницу мудозвоны!
Он хватает стойку микрофона и легко, будто соломинку, переламывает толстенными пальцами единственной руки. Зыркает, как дикий зверь, на отца и вываливается из церкви. Через минуту все облегчённо выдыхают.

— Система права, — шепчу я тебе, — психам ни в коем случае нельзя давать много шансов на убийство.

Ты киваешь и тянешь меня за рукав.
— Как тебе Неделя Вразумления?
— Скучно, — морщусь я, наблюдая, как отец Эжен и двое прихожан с помощью скотча и деревянной линейки приводят стойку микрофона в вертикальное положение. — Я, конечно, понимаю, зачем нам всю неделю показывали фильмы то о благах мирских, то про войну и разрушения, но я это и тут, дома, вижу каждое воскресенье. Да, я знаю, что мне повезло, — я замечаю это твоё коронное выражение лица "ну я же говорил", — но вся эта просветительская работа нужна только вам для галочки. Человек будет таким, каким будет, и это уже не изменить.
— Ник, — встревает старшая сестра Иоанна и сплетает свои пальцы с твоими, — ты же понимаешь, что дети в его возрасте незрелы в своих убеждениях. Да, за два с половиной года вашей дружбы ты на него благостно повлиял, но он всё ещё ребёнок.
— Ты права, сестра, — улыбаюсь я и склоняю голову, в мыслях желая ей захлебнуться в унитазе.

Она наклоняется к твоему уху и что-то шепчет. На трибуне заливается рыданиями матрона, и я не слышу, что именно говорит тебе сестра, но другая — Августа — видимо разобрала, что к чему.
— Ты не можешь со мной так поступить! Ты же обещала! — вскрикивает она.
— Сестрички сейчас подерутся, — поднимает голову от раскраски брат Чинук.
— И опять из-за Ника, — ухмыляется брат Леон.

"Завидуйте молча, детишки!" — и я мысленно перерезаю братьям глотки. Сестра Августа белеет и выбегает из нефа. Иоанна смеётся, кладёт тебе голову на плечо, и ты целуешь её в лоб.

* * *
Я крошу курам хлеб под столом. Яичница с тушёнкой стоит передо мной, пышет жаром, такая аппетитная, свежая и горячая. Ты достаёшь из узкого простенка автомат и разбираешь его там, где ещё час назад месил тесто для булочек.
— К чему такая спешка? Да и вряд ли тебя здесь кто-то найдёт, — говорю я, едва не давясь смоченным в жиру куском хлеба.
— Я... Боюсь.
Ты смотришь на меня устало и как-то заискивающе. Вытираешь руки о тот самый китель, что носил тогда, в пору моей юности. А сейчас от жизни в глуши он тебе велик. Я будто заново знакомлюсь с тобой, рассматриваю первые морщинки, встрёпанные волосы. Но с оружием ты всегда аккуратен и точен. А, нет. Стоило тебя мысленно похвалить, как ты упускаешь возвратную пружину, и она закатывается под стол, распугивая кур.

Ты стукаешься головой о столешницу, поднимаешься, упираясь руками в колени, кладёшь пружину к остальным частям и снимаешь китель. Я знаю, что под ним увижу. Нет, я не видел полностью. Но догадываюсь.

* * *
— Думаю, Николаш, ты — святой человек.
— Благодарю вас.

Отец Эжен передаёт тебе тарелку с лепёшками. Ты протягиваешь за ней левую руку, рукав задирается и все видят сияющий ноль. Негромко постукивают ложки о тарелки, все жуют, только тебе отец дозволяет говорить. Ну и заткнуть малышку Иллиду никто не может. У неё твои глаза и родинка под глазом, а рыжие волосёнки на лобастой голове от Иоанны. Будет такая же рыжая-бестыжая.

Ион влетает в трапезную, размазывая сопли по щекам. Опять подрался.
— Папа, папа! Он сам виноват! Это не я! — он утыкается тебе в колени, а ты гладишь его по голове. И улыбка твоя сейчас в точности, как у отца Эжена — мир и покой.

Счастливая пора детства и юности, когда всё, что делается, делается безнаказанно. Через год мне получать лицензию. Интересно, чертовски интересно, какая цифра будет моей?!
— Тебе обязательно уезжать сейчас? — Иоанна входит в трапезную, придерживая надувшийся живот.
— Да, я там нужен. Там не хватает инструкторов, способных в кратчайшие сроки обучить солдат пользоваться оружием, а я в этом деле собаку съел. — Ты подталкиваешь сынишку к маме, и тот уже пускает сопли в коленки ей.
— А где вы там будете? — не отстаёт она.
— Туда только морем, вот. — Ты пишешь на салфетке координаты. Моя верная память отпечатывает их прямо в мозг или даже в сердце. — Не знаю, когда вернусь. Это морское сражение и, скорее всего, после этого корабли уйдут оттуда, а база останется. Это мыс за лесом, красивое место. Я вас туда как-нибудь свожу. — Ты тараторишь и отводишь глаза. Иоанна щурится и наклоняется к кроватке Иллиды.
— Ты убиваешь чужими руками, просто подавая патроны, — говорит она, берёт малышку и резким шагом выходит, Ион оглядывается на тебя её глазами и следует за матерью.
— Знаю, я тут ещё не всё закончил, — мямлишь ты, заталкивая лепёшку в рот.

Тут я согласен с сестрой — ты не пачкаешь своих рук, а участие в этом конфликте даёт возможность быть как все — убийцей. Что-то в этом есть.
— А мы только прикатили газовые баллоны на смену электричеству на кухню, — продолжаешь ты. — Приеду — поменяю. Благо, мне есть на кого оставить свою семью. — Ты смотришь на отца, тот кивает, а потом на меня.
— Я здесь. Не бойся, — говорю я и вспоминаю новости на закрытом портале. Прогноз конфликта, в котором собирался участвовать ты, был неутешительным. И ты это знаешь. Так от чего ты бежишь, моя светлая половина?

Да, я уже давно понял, что мы с тобой абсолютно разные. Ты — всё то светлое и чистое, что могло бы дополнить мою тёмную сторону. Нет, я не жаждал крови, как тот псих, который сломал микрофонную стойку четыре года назад. Но чувствовал в себе эту гниль, эту червоточинку.

У меня до сих пор в ушах сладко звучал голос сестры Августы: "Ты станешь чудовищем, если рядом не будет Ника!" Ты права, моя дорогая, ты права. Была.

* * *
— Я здесь. С тобой. Не бойся, — говорю я, макая булку в непрожаренный яичный желток.
— Поэтому и боюсь.

Ты смотришь прямо на меня, не отводя взгляд. За твоей спиной на стене вырезки из газет про взрыв газа в одной небольшой церкви.
— Кто-нибудь остался? — Ты смотришь, куда и я, закатывая рукава застиранной рубашки.
— Мне почём знать? Я же уехал на фронт. Сюда. Призыв в армию никто не отменял. Кстати, спасибо, что научил обращаться с оружием. У меня был свой тир. Знаешь, такой маленький, уютненький. Для детей. Правда оружие там было не всё фальшивое. А подделки выглядели совсем как настоящие, легко перепутать. Славное времечко было.

Ты сглатываешь и показываешь мне предплечья. Ноль и бесконечность. Как я и думал.
— У тебя безлимит на убийства, святой ты наш человек, — с нежностью говорю я, — а ты остался чист.
— Мне завтра исполняется тридцать пять. И по закону послезавтра все откроют на меня охоту... — Ты оседаешь на табуретку, ссутулившись.
— Да кому ты нужен, кроме меня. Пей свой ликёр. Или я тебя напою.

Я закатываю рукава кофты. Ноль на левой руке — вижу облегчение на твоём лице. Единицу на правой — и ты крепко зажмуриваешься.
— Так чего же ты хочешь, мечтатель? — бормочешь ты, обхватывая себя руками.
— У меня одна пуля. Она — моя. Для тебя — ликёр. А я хочу, чтоб мы однажды переродились в одном теле, в другом мире, в другой системе, мой кармический брат.