Избранная для отшельника. Начало

Меня зовут Розалия. Я родилась в 1938 году, и моя жизнь была долгой, полной радостей и горестей, смеха и слёз. Каждое событие оставляло след в сердце, каждое счастье — светило, а каждая потеря — оставляла пустоту, которую ничто не могло заполнить.

С мужем мы познакомились ещё в школе. Он был смелым и решительным, сразу стал ухаживать за мной и всем говорил, что я его. В те годы это казалось маленькой победой сердца, и я помню, как радовалась каждому его вниманию, каждой улыбке, каждому обещанию. Мы поженились и начали строить жизнь вместе, шаг за шагом, день за днём.

Через несколько лет у нас родился сын, а потом дочь. Их смех наполнял дом теплом, их первые слова, шаги, шалости — радовали больше всего на свете. Я работала на литейном заводе, муж — на бумкомбинате. Жизнь была трудной, но мы справлялись. Сначала жили в квартире, потом удалось переехать в собственный дом и завести хозяйство: сад, огород, живность. Каждое утро начиналось с работы, каждый вечер — с радости, что мы вместе, что можем заботиться о семье.

Появились внуки и внучки. Их смех, непослушные волосы, звонкий детский голос — всё это давало сил, согревало сердце. Но вместе с радостью приходила и боль. Я похоронила сына — болезнь забрала его слишком рано, и это ощущение пустоты никогда не покидало меня. Потеря мужа, моего спутника жизни, сделала дни серыми и тихими.

И всё же жизнь шла дальше. Появились правнуки — первый, потом второй. Их смех, первые шаги, слова «бабушка», глаза, полные доверия и любви, давали силы. Они напоминали, что любовь не уходит, что жизнь продолжается, даже когда сердце разбито.

Моя жизнь была длинной, полной трудов, забот, радостей и утрат. Она учила любить искренне, ценить каждое мгновение и находить силы идти вперёд, несмотря ни на что. И в этом, наверное, и есть смысл: в любви, в семье, в памяти о тех, кто был рядом, и в тепле, которое мы оставляем в сердцах близких.

Свой последний день я запомнила ясно, до мелочей.
Боль сопровождала меня уже целый год — головная, тянущая, жгучая, будто кто‑то медленно ввинчивал иглу в висок. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Врачи разводили руками: воспалённый нерв в височной области, лекарства от этого нет. Можно только терпеть.

Терпение — странная вещь. Оно не делает боль слабее, оно лишь учит жить с ней. Но со временем даже оно истощается. Ночи превратились в пытку: я почти не спала, ворочалась, считала минуты до утра, надеясь, что станет хоть немного легче. Не становилось.

В тот день я была дома одна. Тишина стояла густая, давящая. Ночь снова прошла без сна, голова пульсировала так, будто хотела разорваться изнутри. Утром я села на кровати — осторожно, медленно, чтобы не спровоцировать новую волну боли. Потянулась за чем‑то рядом…

И в этот момент пришёл он.

Боль в груди накрыла внезапно, резко, будто меня сдавили в тиски. Воздуха стало катастрофически мало, дыхание оборвалось, сердце заколотилось где‑то в горле. Я сразу поняла — это не просто плохо. Это конец.

Я попыталась дотянуться до таблеток, но руки не слушались. Мир поплыл, потолок стал чужим и далёким. Я упала на спину, чувствуя, как тело тяжелеет, а сознание ускользает.

И тогда я мысленно попрощалась.
С детьми.
С внуками.
С правнуками.
С мужем.
Со всей своей долгой, трудной, настоящей жизнью.

Страха не было. Было только сожаление — что не сказала ещё раз, как сильно люблю. И странное, тихое облегчение: боль наконец отпускает.

Я закрыла глаза… и ушла.

Я не помню, как ушла из этого мира. Помню лишь тишину — ту самую, к которой привыкаешь после боли. И голос… мягкий, тёплый, почти шёпот, который одновременно успокаивал и направлял.

«Не бойся», — сказал он, проводник моей души. Его лицо я не видела, но чувствовала — он знает путь. Он провёл меня сквозь свет, сквозь что-то тёплое и мягкое, что будто обнимало меня со всех сторон. Я шла, не видя ничего, но чувствуя всё: лёгкость, покой, и странное предвкушение чего-то нового.

Потом началось рождение. Оно было ярким, шумным, одновременно болезненным и удивительным. Я ощущала каждое движение, каждый вдох, каждый крик — но это уже не моё старое тело, не мои старые кости. Мгновение, и я почувствовала, как душа входит в новое тело, растёт и расширяется внутри него, пока мир вокруг не стал чужим и новым одновременно.

С криком младенца я открыла глаза. Мир показался огромным, шумным, удивительно ярким. Я лежала в мягких объятиях кого-то, кто казался таким большим и добрым, что сердце наполнялось странной радостью и облегчением.

«Розалия», — раздался тихий голос. И я поняла, что это имя моё. Счастливый случай или шепот проводника — я не знаю, но имя оставалось знакомым, якорем, который соединял старую жизнь с новой.

Я была новорождённой девочкой. Но память, опыт и чувства прошлой жизни остались со мной. И с этого момента всё начиналось заново.

=============

Дорогой читатель,
добро пожаловать в новую историю.
Первая глава получилась короткой, но очень личной и эмоциональной — я хотела, чтобы вы сразу почувствовали радости и горести моей героини, её любовь, потери и чудо, которое ждёт впереди.

Спасибо, что открыли эту книгу и идёте вместе с Розалией в её новое приключение.

С теплом и любовью,
Ваша Тина❤️

Мир, в котором я оказалась, назывался Аэлирэн.
Древний, магический и удивительный. Магия здесь не была чем-то редким или запретным — она текла в воздухе, в воде, в самой земле.

Аэлирэн делился на пять королевств, и каждый из них принадлежал своему народу, со своими законами, традициями.

Земли оборотней — Варгхейм

Леса, горы и равнины, где природа оставалась почти нетронутой. Оборотни жили кланами, чтили силу рода и уважали вожаков. Здесь не было королей в привычном понимании — только сильнейшие и мудрейшие, те, кого признавали сами стаи. Оборотни редко вмешивались в дела других рас.

Ночные владения вампиров — Ноктарис

Королевство вечных сумерек, где ночь была не врагом, а союзником. Вампиры жили долго, иногда — слишком долго, и потому их мир был холодным, расчётливым и строгим. Ими правил древний королевский дом, чья власть держалась не только на крови, но и на страхе. Здесь ценили ум и силу.

Лесные королевства эльфов — Сильваэль

Зелёные, живые земли, где леса казались бесконечными. Эльфы были тесно связаны с магией природы, их города скрывались среди деревьев, а король правил долго и мудро. Они редко вмешивались в дела других народов.

Морские глубины — Талассар

Мир, скрытый от глаз сухопутных народов. Морской народ жил в подводных городах из кораллов и камня. Они редко поднимались на поверхность, считая её чужой и опасной, но знали о происходящем в Аэлирэне больше, чем кто-либо другой.

Королевство людей — Эрмир

Эрмир был самым населённым королевством Аэлирэна. Люди жили недолго по меркам других рас.

Земли Эрмира раскинулись от тёплых южных равнин до суровых северных гор. Здесь были плодородные поля, густые леса, реки, по которым шли торговые суда, и дороги, соединяющие королевства между собой.

Королевства и власть

Эрмир был разделён на несколько государств, каждым из которых правил свой герцог или граф. Все они подчинялись королю. Власть передавалась по крови. Королевский двор был полон интриг, союзов и тайных договоров. Здесь улыбка могла скрывать кинжал, а дружба — быть временной мерой.

Король собирал всех на Высокий совет лишь в редких случаях — когда речь шла о мире, большой войне или угрозе всему континенту. Но даже тогда каждый думал прежде всего о своих землях.

Магия людей

Магия среди людей встречалась реже, чем у эльфов или вампиров, но именно поэтому ценилась особенно высоко. Маги могли рождаться в любой семье — и в королевской, и в крестьянской. Их обучали в академиях или при дворах.

Магия людей была практичной: целительство, защита, боевая сила, работа с землёй и стихиями. Сильных магов уважали.

Жизнь простых людей

Большинство жителей Эрмира были земледельцами, ремесленниками и торговцами. Их жизнь была тяжёлой, но понятной: работа от рассвета до заката, забота о семье, праздники по большим датам.

Люди верили в судьбу и богов. К детям, рождённым с магией, относились настороженно, но если ребёнок приносил удачу — его принимали как дар.

Отношения с другими расами

С эльфами люди поддерживали осторожный мир. С оборотнями старались не конфликтовать, уважая их территории. Вампиров боялись и недолюбливали, но торговля с ними всё же существовала. Морской народ для людей оставался почти легендой — слишком редкими были встречи.

Эрмир был миром контрастов: шумные рынки и тихие деревни, роскошные дворцы и бедные хижины.

Я родилась в небогатой, но крепкой и трудолюбивой семье.
Моего отца звали Рейтан. Он держал небольшую таверну под названием «У Тихого Очажка», стоявшую на окраине деревни, прямо у торгового тракта. По этой дороге шли не только купцы с телегами и охраной, но и обычные путники — ремесленники, наёмники, паломники и просто люди, переезжавшие из города в город в поисках лучшей доли.

Таверна была не роскошной, но тёплой и гостеприимной. Здесь всегда пахло свежим хлебом, похлёбкой и дымком от очага. Путники останавливались переночевать, поесть и согреться, а отец умел находить подход к каждому — где словом, где кружкой тёплого эля, а где просто молчаливым вниманием.

Мама, Фарида, была его надёжной опорой. Она помогала отцу с утра до ночи: готовила, убирала, принимала гостей, следила за порядком. Её руки никогда не знали покоя, но в голосе всегда звучало тепло. Именно она была настоящим сердцем нашей семьи и нашей таверны.

У меня была старшая сестра — Лилиана. Когда я родилась, ей было около семи лет. Каждое утро она аккуратно заплетала волосы, брала дощечку для письма и уходила в дом старосты деревни. Там её, вместе с ещё несколькими детьми, обучали самому необходимому: читать, писать и считать. Для деревни этого было более чем достаточно — знание считалось роскошью, а не обязанностью.

Я росла среди шума голосов, скрипа телег, запахов кухни и тихих разговоров у очага. И пусть наша семья не знала богатства, в ней было главное — тепло, труд и ощущение уюта.

Моё детство начиналось среди простых, но дорогих сердцу вещей. Я почти не помню себя без запаха свежего хлеба, кипящей похлёбки и потрескивающих поленьев в очаге. Большую часть дня я проводила в плетёной корзине, выстланной мягкими тряпицами, поставленной неподалёку от кухни, чтобы мама могла видеть меня, не отрываясь от работы.

Мама сновала от стола к очагу, помешивала, нарезала, раздавала указания — и всё это под мой негромкий сон или ленивое сопение. Иногда она наклонялась ко мне, поправляла одеяльце, ласково шептала что-то успокаивающее, и я снова проваливалась в сон, чувствуя себя в полной безопасности.

Когда Лилиана возвращалась из дома старосты, день словно становился светлее. Она сразу бежала ко мне, забывая про усталость и уроки. Садилась рядом с корзиной, корчила смешные рожицы, шептала мне свои детские секреты и рассказывала, что нового узнала за день.

Она аккуратно брала меня на руки, будто я была чем-то хрупким и драгоценным, качала и напевала простые песенки. Иногда читала вслух буквы и слова, которые только-только выучила, словно хотела поделиться со мной всеми своими новыми знаниями.

Я лежала, слушала её голос и думала — о том, как устроена жизнь. Ещё недавно я была бабушкой, а теперь снова учусь миру через заботливые руки ребёнка. И в этом было что-то удивительное.

Таверна жила своей жизнью: скрипели двери, звенели кружки, переговаривались путники.

Ползать я начала рано. Слишком рано, как потом говорила мама, качая головой и бормоча, что дети в их семье становятся самостоятельными подозрительно быстро.

Сначала это были робкие попытки — перевернуться, подтянуться, уцепиться за край корзины. Я делала вид, что это случайно, но внутри уже строила планы. Мир за пределами корзины казался огромным, шумным и невероятно интересным. А главное — там происходило всё самое важное.

В один из дней, пока мама была занята у очага, а Лилиана увлечённо объясняла кому-то из гостей, что «малышка у нас спокойная», я решилась. Сначала аккуратно высунулась из корзины, потом свесила одну руку, вторую… и торжественно приземлилась на пол. Не без звука, конечно, но с достоинством.

Пол был холодный, шершавый и абсолютно неподходящий для ползания, но отступать было поздно. Я поползла. Медленно, уверенно, с видом человека, который прекрасно понимает, куда направляется… даже если на самом деле просто тянется к блестящей кружке.

Моё появление под столом вызвало настоящий переполох. Кто-то вскрикнул, кто-то рассмеялся, а кто-то едва не пролил эль, увидев, как из-под лавки выползает решительная младенческая голова.

Мама поймала меня уже у самой двери, подняла на руки и строго посмотрела — так строго, как умеют только любящие матери. Я в ответ улыбнулась самой безобидной улыбкой из своего арсенала. Сработало.

После этого за мной стали следить внимательнее. Корзину переместили подальше от приключений, а Лилиане официально поручили роль надзирателя. Она относилась к обязанностям серьёзно… ровно до тех пор, пока я не начинала ползти в противоположную от неё сторону.

Так я и начала своё знакомство с миром — на коленках, среди ног посетителей, запахов кухни и мягкого смеха взрослых. И поняла простую истину: даже если ты родилась заново, любопытство никуда не девается.

Первые шаги я сделала довольно рано — слишком рано, по мнению Лилианы, которая тогда ещё гордо носила звание «старшей сестры и наставника». Сначала это были осторожные покачивания, шаг в сторону, шаг назад. Мама наблюдала за мной из кухни с опаской: «Только не падай!», — а я думала про себя: «Не волнуйся, мама, я помню, как падать правильно».

Первые слова я произнесла почти неожиданно, для всех, кроме самой себя. До этого я наблюдала, слушала, комментировала мысленно, но теперь решила действовать словами.

Сначала это был короткий, уверенный крик:

— Не трогай!

Мама чуть подпрыгнула, держа в руках ложку, Лилиана захлопала глазами, а папа только улыбнулся и сказал:
— Вот это новость…
Я, в свою очередь, смотрела на всех с видом человека, который знает, что делает.

Но как только я поняла принцип, началось веселье. Шаг за шагом, с неподдельной решимостью, я стала перемещаться по таверне с целью — осмотреть всё и всех, кто там был. И, конечно, комментировать.

— Мама, вы не так режете овощи!
— Лилиана, стоп, это слишком медленно, люди ждут!
— Эй, господин купец, вы не думаете, что ваша телега слишком громко скрипит?

— Розалия, это… — пыталась возразить мама, но я уже ловко обошла её ноги.

Лилиана пыталась наставлять меня:
— Стой спокойно! Не трогай посуду! — но я только фыркала, перебивая её:
— Я знаю, что делаю! Мне просто нужно убедиться, что никто не обожжётся!
И шла своей дорогой, независимо от возражений старшей сестры.

Так я начала ходить и комментировать каждую деталь: скрип половиц, запах свежего хлеба, шум путников и даже собственные шаги. Таверна стала моей площадкой, где я училась наблюдать, оценивать и иногда слегка вмешиваться… пока взрослые отворачивались на минутку, конечно.

Однажды мама поставила горячий суп на край стола. Я, наблюдая за этим, решила подвинуть миску, чтобы никто случайно не обжёгся. В силу моего невысокого роста часть супа пролилась на стол. Я смотрела на это спокойно и подумала: «Ну, всё в порядке, теперь никто не обожжётся». Мама только вздохнула и сказала, что в следующий раз поставит миску подальше, а Лилиана уже спешила вытереть пролитое.

Когда мама попросила Лилиану помочь ей замесить тесто, я тоже захотела внести свой вклад. Схватила мешок муки, чтобы помочь с тестом, но, как назло, споткнулась о чуть торчащую половицу. Мука разлетелась по всей кухне, белым снежным облаком. Мама лишь тяжело вздохнула, а Лилиана еле сдерживала смех.

Ещё был случай с купцом, который громко обсуждал предстоящую торговлю и потягивал эль. Я подошла к нему, поставила руки на бока, покачала головой и сказала:
— За упряжку садиться выпившим опасно!
Купец чуть не подавился от удивления, а папа схватил меня за руку и извинился:
— Извините за шалость дочери, она просто заботится о безопасности!
Я не возражала — разве можно спорить с логикой?

Так, я просто следила за порядком и безопасностью. Для остальных это были «проказы», для меня — обычные дела, которые нельзя игнорировать.

Время шло, и я взрослела. Примерно в пять лет во мне проснулась магия — тихая, почти незаметная, но сильная. Я ещё не понимала, что это такое, но чувствовала, как что-то внутри оживает.

В тот день в таверну вошёл мужчина. Широкие плечи скрывал чёрный плащ, капюшон был накинут на голову, пряча лицо в тени. Кровь медленно стекала по его руке и капала на деревянный пол, и от этого зрелища становилось не по себе. Он занял столик в углу.

— Это же он… — слышалось где-то в углу. — Отшельник… что он здесь забыл?

Про отшельника в таверне знали немного — и именно это пугало сильнее всего.
Люди его сторонились, говорили о нём шёпотом, словно одно только имя могло накликать беду. Известно было лишь одно: он жил где-то в глубине леса, выходил к людям крайне редко и, по слухам, жил уже очень давно. Слишком давно. Никто не знал, сколько ему лет на самом деле — и, честно говоря, никто не стремился узнать.

Папа заметно напрягся. Он хотел как можно быстрее выполнить заказ и проводить незваного гостя — без лишних разговоров, без вопросов.

А я… я не боялась.

Пока взрослые перешёптывались и отводили взгляды, я подошла ближе. Когда он поднял голову, я увидела его глаза — тёплые, карие и очень грустные. В них не было угрозы. Только усталость и одиночество, такое глубокое, что даже мне, ребёнку, стало тесно в груди.

Лицо у него было самое обычное. Ни шрамов, ни пугающих черт. На вид ему можно было дать лет тридцать — если не знать того, о чём шептались люди.

— Привет, — сказала я просто и без страха.

Он посмотрел на меня с удивлением, словно не ожидал услышать человеческий голос, обращённый к нему так… по-доброму.

Я взяла его окровавленную руку — и в тот же миг вспыхнуло зелёное свечение. Мягкое, тёплое, живое. Свет окутал его ладонь, и глубокая рана начала затягиваться, словно её никогда и не было.

Я услышала грохот — кто-то уронил посуду. И тут же послышались быстрые шаги мамы, спешащей ко мне.

Мужчина смотрел на руку, потом поднял глаза на меня. В них не было угрозы, только удивление и что-то ещё… что-то, что я тогда не могла назвать словами.

— Ты… — начал он, но мама быстро подхватила меня на руки, словно я была лёгкой пушинкой.

Папа принёс стакан воды и тихо попросил мужчину покинуть таверну.

В тот день я устроила свою первую настоящую истерику.

— Несправедливо! — громко заявляла я, пиная ногами в воздухе, — вы даже не узнали, что с ним случилось! А вдруг его хотели убить?

Мама только вздыхала и пыталась успокоить меня:
— Розалия, хватит, малышка.

И вообще, мне хочется посидеть у него на руках! Он такой… такой сильный! Такой спокойный!

Лилиана села рядом, слегка посмеиваясь, и шепнула:
— Он же страшный…

— Он не страшный! — возразила я с категоричностью, которую могло дать только пятилетнее упрямство.

Гости таверны смотрели на меня с удивлением. Мама крепче обняла меня, а я чувствовала, что моё маленькое сердце бьётся слишком быстро, словно предчувствуя, что этот мужчина… изменит мою жизнь.

Тот мужчина больше не приходил в таверну. Я ещё долго всматривалась в лица путников, ловила каждый шаг у порога, надеясь увидеть знакомый силуэт чёрного плаща. Но дни шли, а он так и не появился. Со временем его образ стал чем-то вроде тихого воспоминания — странного, тревожного и удивительно тёплого одновременно.

А магия во мне росла. День за днём, незаметно, но уверенно. Я чувствовала боль других людей, словно она отзывалась во мне лёгким покалыванием, теплом в ладонях, желанием помочь. Целительская сила проявлялась всё чаще — стоило кому-то пораниться или пожаловаться на недуг, как во мне поднималось то самое зелёное свечение.

Родители не могли этого не заметить.
После долгих разговоров, вздохов и тревожных взглядов они пошли к старосте деревни. В Эрмире знали: детям с магическим даром не место в глухих поселениях. Их не оставляли без внимания — таких детей отправляли учиться в специальные школы, где их учили управлять силой и не навредить ни себе, ни другим.

А если дар оказывался сильным — путь был дальше, в академию.
После учёбы маги обязаны были служить на благо королевства: при дворе, в храмах, в лечебницах или на границах земель. Это считалось честью… и одновременно долгом, от которого нельзя отказаться.

В школу магии брали только с десяти лет. Таков был закон королевства — считалось, что к этому возрасту дар уже достаточно окреп, а разум способен удержать силу. Ближайшая школа находилась в городе Альмарен. До него нужно было ехать не меньше двух дней — по торговому тракту, через леса и перевалы.

Родители знали: отправляя меня туда, они, возможно, видят меня в последний раз. Не потому, что не любят — наоборот. Потому что таков был порядок этого мира.

Мама плакала ночами. Тихо, чтобы я не слышала.
Папа становился молчаливее, будто хотел запомнить каждый день, проведённый рядом со мной.

Староста был прям и честен:
— Дар у девочки сильный. Если её не отправить, беды не миновать.

И они согласились.

О решении родителей Лилиана узнала последней.
Не потому, что от неё скрывали — просто никто не знал, как сказать.

Когда мама наконец заговорила, Лилиана сначала молчала. Она сидела за столом, сжимая в руках чашку, и смотрела в одну точку, словно не сразу поняла смысл услышанного.

— В десять лет?.. — тихо переспросила она. — Совсем одна?

Мама кивнула.

Лилиана резко встала. Стул скрипнул по полу, и в этом звуке было больше эмоций, чем в любом крике.
— Это несправедливо, — сказала она. — Она ещё маленькая.

— У неё дар, — устало ответил папа. — Мы не можем его прятать.

Лилиана посмотрела на меня. Долго, внимательно, будто старалась запомнить каждую черту моего лица. А потом подошла и крепко обняла.

— Ты же понимаешь, что я тебя не отпущу? — прошептала она мне в волосы. — Даже если тебя заберут в самый дальний город, я всё равно буду твоей старшей сестрой.

С того дня Лилиана изменилась.
Она стала чаще брать меня с собой, учить читать раньше времени, заставляла повторять буквы и цифры, словно торопилась передать мне всё, что знала сама. Иногда она злилась, иногда плакала, иногда делала вид, что всё в порядке.

Но по ночам я слышала, как она тихо всхлипывает, прячась под одеялом.

Для неё я была не магом, не будущей ученицей школы, не «одарённой».
Я была младшей сестрой, которую у неё собирались забрать.

И это было больнее любого страха.

Годы до моего десятилетия были наполнены запахами кухни, звоном посуды и тихим счастьем простых дней. Я рано стала помогать маме в таверне — сначала просто подавала ложки, вытирала столы и следила, чтобы котёл не убегал. А потом… начала готовить.

Не по рецептам этого мира.
По памяти.

Иногда руки сами знали, что делать. Я брала яйца, молоко, муку — и из-под моих пальцев появлялись тонкие, румяные блинчики. Мама смотрела на это с удивлением, а я только пожимала плечами:
— Так быстрее и вкуснее.

Омлеты получались пышными, с зеленью и поджаренной корочкой. Посетители пробовали, переглядывались и заказывали ещё. Кто-то даже спрашивал, в каком городе так готовят.

Настоящим открытием стал кухо — сладкий пирог с вареньем и хрустящей посыпкой сверху. Я делала его осторожно, как что-то почти сокровенное. Когда первый противень достали из печи, таверна наполнилась таким ароматом, что разговоры стихли сами собой.

— Это… что? — спросила мама.
— Просто пирог, — честно ответила я.

Он разлетелся быстрее, чем успел остыть.

Картошку я готовила по-разному: отварную — с солью и травами, обжаренную — с салом и луком, до золотистой корочки. Для здешних это было чем-то новым, но простым и удивительно сытным. Посетители улыбались, хлопали папу по плечу и говорили, что в его таверне теперь «еда как у родной матери».

Мама сначала наблюдала настороженно, потом — с явным уважением.
Лилиана гордилась мной больше всех. Она с важным видом объявляла:
— Это моя сестра готовила.

Так таверна стала не просто местом отдыха для путников, а домом с душой.
А я — маленькой хозяйкой, которая помнила вкус жизни из другого мира и делилась им, не объясняя откуда он.

Я довольно рано поняла, что отличаюсь от других детей.
Меня совсем не интересовали игры, куклы и беготня по двору. Пока ровесницы нянчили тряпичных малышей и спорили, у кого красивее ленточки, мне хотелось занять руки делом. Настоящим. Полезным.

Однажды я пришла к папе и попросила сделать мне крючок для вязания.
Он долго смотрел на меня, потом почесал затылок:
— Для чего?.. Рыбу ловить?

Пришлось рисовать. Я аккуратно вывела на бумаге форму, объяснила, как он должен лежать в руке. Папа ворчал, но сделал. Когда я принесла готовый крючок на кухню, мама посмотрела на него так, словно это был магический артефакт.

Первым делом я распустила старые, порванные тряпки на длинные ленты и начала плести ковры. Плотные, крепкие, такие, что не страшно было пролить суп или эль. Посетители удивлялись, папа хмыкал, а мама молча подкладывала мне ещё ненужной ткани.

Потом мне понадобилась прялка.
Тут папа уже вздохнул глубже.
— И это ты тоже нарисуешь?
— Конечно, — ответила я уверенно.

Я рисовала эскиз за эскизом, пока он наконец не понял, что именно мне нужно. С прялкой дело пошло быстрее. Я перерабатывала шерсть с домашних животных и растение, похожее на хлопок, превращая всё это в аккуратные клубки нитей.

Часть ниток я отбеливала, часть красила. Варила их с листьями, корнями и ягодами, в которых было много красящего пигмента. Цвета получались мягкие, живые, тёплые. Заодно я научила маму красить яйца — к праздникам они выходили такими красивыми, что их жалко было есть.

Из ниток я вязала всё подряд:
шторы для таверны, тёплые носки, шарфы, салфетки. Дом постепенно наполнялся вещами, сделанными моими руками. Многие удивлялись и смотрели косо, что маленькая девочка не играет — она работает.

Этот разговор я услышала случайно.
Поздним вечером, когда в таверне уже стихли голоса, а я вышла из своей комнаты за водой. Свет на кухне был приглушён, и я остановилась у двери, услышав голоса родителей.

— Она слишком взрослая… — тихо сказала мама. В её голосе не было упрёка, только тревога. — Я смотрю на неё и иногда забываю, что ей всего девять.

— Она почти не играет, — ответил папа, тяжело вздохнув. — Работает, помогает, думает… как взрослая женщина.

— Мне страшно, — призналась мама. — Будто она не проживает своё детство. Словно торопится.

Папа помолчал. Я представила, как он потирает переносицу — он всегда делал так, когда переживал.

— Может, это из-за дара, — сказал он наконец. — Или из-за школы, которая её ждёт. Она будто заранее готовится… ко всему.

— А если там её сломают? — голос мамы дрогнул. — Если она слишком мягкая для этого мира?

— Или слишком сильная, — тихо возразил папа. — Мы просто этого ещё не поняли.

Я стояла за дверью, прижимая к груди кружку, и чувствовала странное тепло и боль одновременно. Они переживали. Из-за меня. Любили. Боялись отпустить.

Я не вошла. Не сказала ни слова.
Вернулась в комнату и долго смотрела в потолок.

Тени от огня в очаге медленно ползли по балкам, а мысли никак не хотели успокаиваться.

Я обдумывала услышанное и понимала: родители правы. Я действительно не играла. Не потому, что не хотела — я просто не умела это делать.

Моё детство осталось там, в другой жизни. В послевоенном времени, где не было места играм. Там дети рано взрослели. Там нужно было помогать, выживать, работать. Дом, огород, хозяйство, сенокос — всё это было важнее кукол и забав. А потом появились свои дети, заботы, ответственность, и жизнь закрутилась так, что о себе думать было некогда.

И вот теперь я снова была ребёнком. По возрасту. По телу.
Но не по душе.

Я не жалела. Нет.
Труд учил меня жить. Он успокаивал, давал смысл, позволял чувствовать себя нужной. Я не умела просто сидеть без дела, не умела играть «понарошку», потому что слишком хорошо знала цену настоящей жизни.

На следующий день я решила научить маму готовить торт.
Не просто торт — «Наполеон». Коронное блюдо моей прошлой жизни и обязательный гость любого праздника.

Мама сначала отнеслась к идее с осторожностью.
— Он сложный?
— Терпеливый, — честно ответила я.

Мы начали с теста. Я показывала, как его замешивать, объясняла, почему оно должно быть именно таким — упругим, но мягким. Потом мы раскатывали тонкие коржи, и кухня наполнилась теплом печи и запахом выпечки. Коржи по очереди отправлялись в огонь и выходили румяными, хрупкими, словно листы пергамента.

Потом был крем. Я объясняла каждый шаг, а мама внимательно слушала, кивая и запоминая. Когда крем получился гладким и густым, папа и Лилиана тут же оказались рядом — «просто посмотреть». В итоге они доедали остатки крема ложками и щурились от удовольствия.

— Если торт будет хотя бы наполовину таким же вкусным, — заявил папа, — его будут есть с руками.

Мы собрали торт: корж за коржом, щедро промазывая кремом. Один корж я запекла до насыщенной коричневой корочки, потом раскатала его скалкой до мелкой крошки и посыпала сверху, аккуратно, как финальный штрих.

— А теперь главное, — сказала я важно. — Его нельзя есть сразу. Он должен пропитаться до утра.

Мама смотрела на торт с недоверием и восхищением одновременно, словно на чудо, которому нужно дать время.

Утро наступило тихо и спокойно. Я встала раньше всех, ещё до первых лучей солнца, и оказалась одной на кухне.

Проверила печь, разожгла огонь, чтобы кухня наполнилась теплом. Пока догорал уголь, я сварила травяной отвар — лёгкий, ароматный, с каплей мёда для вкуса. Потом взяла торт и нарезала его аккуратными квадратиками. Каждая порция выглядела идеально, словно маленькое произведение искусства.

Шум на кухне раздался только тогда, когда родители и Лилиана пришли проверить, что я делаю так рано. Они остановились на пороге, глаза широко раскрыты, когда увидели аккуратно нарезанный торт и почувствовали запах свежего травяного отвара.

Я протянула им первый кусочек. Папа попробовал, и его лицо тут же расплылось в улыбке. Мама закрыла глаза от удовольствия, а Лилиана щурилась, словно пытаясь запомнить вкус каждым рецептором.

— Это… невероятно! — воскликнула мама.
— Такого у нас ещё не было, — добавил папа. — Теперь это блюдо станет коронным в нашей таверне.

Я улыбнулась, и внутри меня заиграла гордость.

Так пролетели мои десять лет жизни в таверне.
Годы, наполненные заботой, запохом выпечки, звоном посуды, теплом очага и голосами людей, что приходили и уходили.

Я вложила частичку себя в каждую деталь: в ковры под ногами, в занавески на окнах, в блюда, что стали любимыми у гостей. В каждый день, прожитый здесь, я вплела свою заботу, труд и тихую любовь.

Я хотела, чтобы меня помнили.
Не как «ту девочку с магией», а как ту, кто делал этот дом тёплым.

Но я знала — это не прощание навсегда.
Я обязательно вернусь.

И когда-нибудь снова открою дверь родной таверны, вдохну знакомый аромат и улыбнусь, понимая: дом всегда ждёт тех, кто уходит с любовью.

Настал день отъезда.
Вещей у меня было немного, поэтому сборы прошли быстро и почти без суеты. Небольшой узелок, плащ, сумка с самым нужным — всё уместилось легко.

Из нашей деревни в школу отправляли ещё одного ребёнка — мальчика по имени Тимор. У него был дар земли: он чувствовал растения, понимал почву и умел помогать урожаю расти сильным и щедрым. Тимор держался тихо, но в его взгляде читалось волнение.

Староста договорился с повозкой, и утром она ждала нас у края деревни. Лошади фыркали, перебирая копытами, будто тоже торопились в дорогу.

Лилиана обняла меня крепко, долго не отпуская.
— Ты обещала помнить, — прошептала она.
— Всегда, — ответила я так же тихо.

Родители поцеловали меня — мама дрожащими губами, папа крепко и уверенно, словно передавая мне всю свою силу.

Я поднялась в повозку, оглянулась на родные лица и вдохнула утренний воздух, полный запахов дома. Сердце сжалось, но страха не было — только решимость и тихая надежда.

Первые часы пути прошли почти в тишине. Повозка мерно покачивалась, колёса скрипели, лошади шли уверенно, будто знали дорогу наизусть. Деревня постепенно скрылась за поворотом, и я поймала себя на том, что всё ещё ищу взглядом знакомые крыши.

Тимор сидел напротив меня, сжимая в руках свою сумку. Он выглядел моложе своих лет — худощавый, светловолосый, с серьёзным взглядом. Некоторое время мы ехали молча, словно оба не знали, с чего начать.

— Ты тоже в школу магии? — наконец спросил он, немного неловко.

— Да, — улыбнулась я. — Меня зовут Розалия.

— Тимор, — ответил он и чуть заметно расслабился. — У меня… дар земли. Я чувствую растения.

— Это полезный дар, — сказала я искренне. — Без еды ни одно королевство долго не простоит.

Он смущённо улыбнулся.
— А у тебя?

— Целительство, — ответила я. — Пока не сильное, но растёт.

Тимор посмотрел на меня с уважением и даже лёгким восхищением.
— Значит, ты сможешь лечить людей?

— Постараюсь, — ответила я честно. — Хотя иногда проще накормить и согреть, чем лечить магией.

Он рассмеялся — впервые за всё утро.
— Мне кажется, ты уже взрослая, — сказал он неожиданно.

Я только пожала плечами.
— Иногда выбора нет.

Дальше разговор пошёл легче. Мы говорили о школе, о городе Альмарен, о том, чего ждём и чего боимся.

По пути в город деревень почти не встречалось. Тракт уходил всё дальше от обжитых мест, и вокруг нас раскидывались леса, поля и мягкие холмы. Пейзаж менялся медленно, но завораживающе, словно мир специально хотел, чтобы мы его рассмотрели.

Природа здесь будто дышала. Лес шелестел листвой, трава переливалась на ветру, а небо казалось особенно высоким. Тимор смотрел по сторонам, не скрывая восхищения — его глаза буквально горели.

— Они живут, — сказал он вдруг, тихо, словно боялся спугнуть момент. — Растения… им хорошо здесь. Земля спокойная.

Я посмотрела на него и улыбнулась. Его дар чувствовался даже без слов — он был частью этого пейзажа, так же естественно, как солнце и ветер.

На тракте были оборудованы специальные стоянки — возле ручьёв, в тени деревьев. Там могли остановиться путники, напоить лошадей и дать им передышку. На одной из таких стоянок наша повозка остановилась.

Лошади благодарно фыркали, опуская морды к воде. Мы с Тимором спрыгнули на землю, размяли затёкшие ноги, слушая журчание ручья. Вода была прозрачной и холодной.

Мы умылись в холодной воде ручья. Вода была чистой, живой, будто смывала не только дорожную пыль, но и остатки тревоги.

На берегу я заметила знакомое растение. Его листья были узкими, с едва заметным серебристым отливом — я сразу узнала его. В прошлой жизни я сталкивалась с таким не раз: если правильно приготовить, оно обладало мягкими тонизирующими свойствами, помогало прогнать усталость и прояснить мысли.

Я аккуратно нарвала немного и спрятала в сумку. Пригодится.

Родители положили нам в дорогу еду: хлеб, вяленое мясо, варёные яйца, отварную картошку. Они знали, что ехать два дня, и постарались собрать всё, что можно. Я достала припасы и разделила их порционно, чтобы хватило на весь путь.

Тимор с интересом наблюдал за мной.
— Ты всегда так делаешь?
— Привычка, — ответила я. — Дорога любит порядок.

Мы перекусили, дали лошадям напиться вдоволь и вскоре снова забрались в повозку. Она тронулась дальше, а ручей остался позади — как маленькая передышка на большом пути.

Сопровождать нас поехал сам староста — дед Захран.
Он устроился рядом с извозчиком, и почти всю дорогу они о чём-то негромко переговаривались. Их разговор был спокойным, деловым, без смеха — таким, каким говорят люди, привыкшие держать ситуацию под контролем.

Мы с Тимором не прислушивались. Дорога, природа и собственные мысли занимали нас куда больше. Казалось, взрослые просто обсуждают путь, погоду или состояние тракта.

Иногда дед Захран оборачивался, бросал на нас внимательный взгляд, словно проверяя, всё ли в порядке, и снова возвращался к разговору. Тогда я ещё не придавала этому значения.

А зря.

К вечеру мы добрались до площадки для ночлега. Повозка остановилась у стоянки — здесь уже стояли другие путники, горел костёр, лошади были привязаны неподалёку. Всё выглядело спокойно и даже обыденно.

Дед Захран спрыгнул с повозки и уверенно направился к группе мужчин. Он поздоровался, обменялся несколькими словами и подошёл к одному из них — судя по всему, главному. Они отошли в сторону и заговорили тише.

Я наблюдала за ними краем глаза. Разговор был коротким. Мужчина протянул деду Захрану небольшой мешочек. Тот быстро взял его, ловко спрятал за пазуху и, не оглядываясь, направился обратно к нам.

Мне вдруг стало не по себе.
Слишком быстро. Слишком деловито. И слишком… странно.

Тимор тоже заметил это и тихо спросил:
— Ты видела?

Я кивнула, не сводя взгляда со старосты. В груди поселилось странное ощущение, будто вечер перестал быть просто вечером, а дорога — обычной.

Дед Захран подошёл к нам и присел на корточки, чтобы быть с нами на одном уровне. Его лицо было спокойным, даже добродушным, но глаза смотрели как-то слишком внимательно.

— Розалия, Тимор, — сказал он ровным голосом, — дальше вы поедете вон с теми мужчинами. Они вас отвезут в школу.

Он кивнул в сторону группы путников у костра.

На мгновение вокруг будто стало тише. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тимор растерянно посмотрел сначала на меня, потом на старосту.

— А вы? — осторожно спросил он.
— Я дальше не поеду, — ответил дед Захран. — С ними быстрее и безопаснее.

Безопаснее.
Почему тогда мне стало тревожно?

— Пойдёмте, я вас познакомлю, — добавил он, уже вставая.

Мы поднялись. Я поймала себя на том, что машинально сжала ремешок сумки, словно готовясь защищать её. Пока мы шли к костру, я украдкой разглядывала мужчин. Их было пятеро. Слишком хорошо вооружены для обычных путников. Слишком внимательно они смотрели.

Крепкие, широкоплечие, хорошо вооружённые. У каждого — кинжал на поясе, у двоих мечи висели так, словно были продолжением руки, а не просто оружием. Один из них особенно бросался в глаза — через щёку у него тянулся старый, неровный шрам, оставленный явно не когтем зверя и не случайной царапиной.

Я невольно замедлила шаг.

Они не выглядели как охрана.
Скорее — как те, от кого обычно и нанимают охрану.

Их взгляды были цепкими, оценивающими. Они смотрели не просто на нас — приценивались. Тимор заметно занервничал, плечи его напряглись, а руки сжались в кулаки.

— Это… они? — тихо прошептал он.

Я кивнула, не сводя глаз с мужчин. Всё во мне кричало, что что-то не так. Слишком много оружия. Слишком мало слов. Слишком уверенная расслабленность тех, кто привык, что сила всегда на их стороне.

Мы подошли ближе, и мужчины наконец обратили на нас внимание. Один из них — тот самый со шрамом на щеке — лениво оттолкнулся от дерева и сделал шаг вперёд. Улыбка у него была кривой и совершенно не дружелюбной.

— Значит, это и есть наш груз? — хмыкнул он.

Староста кашлянул.
— Дети для школы магии. Довезёте до Альмарена, как договаривались.

Мужчина усмехнулся и махнул рукой остальным.
— Ну что, знакомьтесь. Я — Шрам.

— Клык, — буркнул второй, высокий, с узкими глазами, даже не глядя на нас.

— Рыжий, — отозвался третий, поигрывая кинжалом, будто проверяя его баланс.

Четвёртый молча кивнул.
— Тихий.

Пятый ухмыльнулся шире всех.
— А меня зови Счастливчик. Если повезёт — доедете целыми.

Мне это не понравилось больше всего.

Ни одного имени. Только клички — такие, какие берут не охранники, а те, кто не хочет, чтобы их запоминали. Ни одного слова о дороге, школе или защите.

Я посмотрела на деда Захрана. Он избегал моего взгляда.

— Ладно, — сказал Шрам, словно ставя точку в разговоре. — Поздно уже. Переночуете тут.

Он кивнул в сторону небольшой палатки, поставленной чуть в стороне от костра.

— Там, тепло и сухо.

Рыжий протянул нам кружки с тёплым напитком.
— Травяной отвар. Для сна. Дорога завтра длинная.

Я посмотрела в кружку. Запах был знакомый… и слишком насыщенный. Не просто травы — смесь, подобранная с умом. Тимор уже потянулся было пить, но я осторожно коснулась его запястья.

— Потом, — тихо сказала я. — Горячо.

Он кивнул, хоть и выглядел сомневающимся.

— Утром выдвигаемся, — добавил Клык.

Тихий уже отвернулся, словно мы перестали для него существовать. Счастливчик усмехнулся, проводив нас взглядом, от которого по спине пробежал холодок.

Мы зашли в палатку. Внутри было чисто, даже аккуратно — ещё одна деталь, которая не успокаивала, а настораживала.

Я поставила кружки у входа и села рядом с Тимором.

— Не пей, — прошептала я. — Что бы ни говорили.

— Думаешь… — начал он.

— Я чувствую, — ответила я. И это была правда.

Я внимательно осмотрела палатку. Взгляд зацепился за каждый шов, за полог, за землю под ногами. Паники не было — только ясность.
План пришёл быстро.

Я осторожно приподняла задний полог и, стараясь не издать ни звука, вылила отвар в землю. Трава тут же потемнела, впитывая жидкость. Тимор следил за мной широко раскрытыми глазами, но вопросов не задавал.

Пустые кружки я аккуратно поставила у входа в палатку — так, чтобы их было видно снаружи.

— Теперь ждём, — прошептала я. — Сделаем вид, что спим.

Мы легли, повернувшись спинами друг к другу, дышали ровно, медленно, как учили когда-то солдаты в моей прошлой жизни — если не хочешь выдать себя, дыши, как спящий.

Время тянулось. Снаружи слышались шаги, чей-то хриплый смех, звон фляги. Кто-то заглянул в палатку, я почувствовала это кожей. Тень задержалась на мгновение — потом ушла.

И тогда до меня окончательно дошло.

Это не просто путники.
Это разбойники.

А дед Захран…
Он нас продал.

Только кому — и зачем — оставалось загадкой.

Снаружи раздались приглушённые голоса. Совсем близко — у самого входа в палатку.
Я затаила дыхание.

— Выпили? — спросил кто-то хрипло.

— Ага, — усмехнулся другой. — Я видел кружки. Пустые.

— Отвар крепкий был, — пробурчал третий. — Через пару минут и бык свалится.

Кто-то тихо засмеялся.
— Хорошо дед всё продумал. Чисто сработал.

Сердце сжалось, но я не пошевелилась. Ни единый мускул не дрогнул. Я дышала ровно, как спящий ребёнок, у которого нет ни страхов, ни подозрений.

— Утром заберём, — продолжили за палаткой. — Главное, чтобы не проснулись раньше времени.

— Да куда им, — фыркнул голос. — Школа, академия… Ха! Смешно даже.

Шаги удалились. Разговор стих.

Тимор едва заметно напрягся рядом со мной, но я чуть сжала его пальцы — терпи.

Мы продолжали лежать, притворяясь спящими, пока снаружи окончательно не воцарилась тишина. Только потрескивал костёр и кто-то тяжело храпел.

Я открыла глаза в темноте и прошептала:

— Ждём. И уходим.

Мы подождали ещё немного, прислушиваясь к каждому шороху.
Когда тишина окончательно утвердилась, я достала из сумки несколько вещей, аккуратно сложила их и укрыла одеялом. Тимор сделал то же самое. Каждое движение было медленным, почти невесомым — ни звука, ни случайного шороха.

Мы тихонько подползли к задней стенке палатки. Я аккуратно приподняла полог, чтобы никто снаружи не заметил движение. Первым выполз Тимор, потом, убедившись, что путь чист, выскользнула я следом.

Первое действие плана сработало идеально. Мы были вне палатки, скрытые в тени, неподвижные и готовые к следующему шагу.

А вот второе…
Оно оказалось сплошной непроглядной загадкой. Куда идти дальше? В сторону города вдоль тракта — слишком открыто. Любой, кто за нами следил, быстро нас найдёт. В лес — опасно. Дикие звери, неизвестная местность, возможные ловушки.

Выбора не было.

Мы шагнули в тёмный лес, ветки хрустели под ногами, листья шуршали. Мой разум остро работал, оценивая каждый звук, каждый шорох. Тимор шёл рядом, держа меня за руку, и я чувствовала, что он тоже понимает: отступать нельзя.

Лес поглотил нас, тьма и запах хвои окутали полностью.
И я поняла, что с этой минуты дорога, что открылась перед нами, станет первой настоящей проверкой.

Мы шли вперёд, и сердца стучали одинаково — не от страха, а от решимости.

— Нам нужно уйти как можно дальше, — тихо сказала я. — Тимор, ты можешь с помощью дара земли… скрыть наши следы?

Он кивнул, не говоря ни слова, и присел на колени. Его ладонь коснулась земли, и я почувствовала лёгкое дрожание, словно сама почва прислушивалась к его прикосновению.

Трава начала как будто оживать: примятая от ног, она медленно выпрямлялась, становилась гуще и плотнее, закрывая наши следы. Листья и травинки поднимались обратно, словно лес сам принимал нас, скрывая от чужих глаз.

— Смотри, — шепнул он, — они даже не догадаются, что здесь кто-то прошёл.

Я потрогала землю рукой — ощущение было странным, почти живым. Почва, трава, ветки — всё будто сотрудничало с ним.

Я кивнула, сжимая ремешок сумки.
— Отлично. Теперь можно идти дальше.

Мы тихо шагнули вглубь леса. Тьма и шёпот ветра скрывали нас, а трава за нашими спинами снова становилась ровной, будто нас и не было вовсе.

— Розалия… — прошептал Тимор, голос дрожал. — Мне страшно. Куда нам идти? Они будут искать нас…

Я сжала его руку, чуть крепче, чем надо.
— Не бойся, — тихо ответила я. — Мы найдём выход.

Внутри всё кипело — страх, холод, предчувствие опасности. Но я не могла позволить себе это показать.

— Домой нельзя, — продолжила я. — Там нас будут искать в первую очередь. И скорее всего, они уже на подходе нас поймают.

Тимор замолчал, опустив взгляд. Его пальцы нервно сжимали ремешок сумки.

— Можно попробовать выйти к школе, — добавила я, — но и здесь есть вопросы. Существует ли она на самом деле? Не миф ли это, сказка для детей с дарами, чтобы собрать их в одном месте?

Я посмотрела на лес вокруг — густой, темный, полон теней и шёпота ветра. Каждое дерево казалось мне наблюдателем.

— Но другого пути нет, — тихо заключила я. — Лес — наш шанс. Тропа к школе… если она есть. Если нет — будем искать другой путь. Главное — двигаться.

Тимор кивнул, хоть и неуверенно. Я видела, как страх в его глазах смешался с осторожной надеждой.

— Тогда идём, — сказала я решительно.

Лес ночтю был непроглядный. Деревья тянулись к небу высокими темными силуэтами, и лишь редкие проблески луны скользили по веткам. Звуки леса были жуткими: где-то вдалеке лопнула сухая ветка, словно кто-то пробирался между стволов; птицы, обычно спящие, издавали странные, пронзительные крики; и где-то далеко, за холмами, раздавался хриплый, пронзающий вой зверя.

Я шла осторожно, чувствовала каждую хрустнувшую ветку, каждое движение воздуха. Тимор держался рядом, сжимая крепче мою руку. Сердце стучало, но разум оставался ясным.

Вдруг взгляд упал на большое дерево, чьи мощные корни образовывали естественную расщелину. Я присела и заглянула внутрь.

— Сюда, — прошептала я. — Спрячемся, тут. Поспим, а утром пойдем дальше.

Мы осторожно протиснулись внутрь. Корни обвивали нас словно защищая, а земля была мягкой, сухой и тёплой. Внутри было тесно, но безопасно: снаружи нас почти не было видно.

Тимор прислонился ко мне.
— Поспим немного, — прошептала я.

Мы сидели в тишине, слушая шёпот ночного леса. Каждый звук — шелест листвы, отдалённый крик — казался нам жутким, но в этом укрытии они теряли свою опасность.

Тимор тихо уснул, и его ровное дыхание стало моим единственным якорем в этой тёмной ночи. Я осталась сидеть, обхватив колени руками, и смотрела сквозь переплетённые корни на лес.

Тишина была плотной, словно сама ночь задержала дыхание. Вдруг что-то мелькнуло — едва заметный блеск среди деревьев. Желтые глаза. Я замерла. Они смотрели прямо на меня.

Свет отражался в них. Глаза медленно приближались, каждое движение выдавали — хруст веток, слабый шум листвы, лёгкий запах шерсти и чего-то дикого.

Вслед за жёлтыми глазами из тьмы начал вырисовываться силуэт.
Медленно, словно сама ночь выпускала его из своих объятий.

Это был волк.
Огромный, чёрный, выше любого пса, что я видела прежде. Его шерсть поглощала свет, а тело казалось сотканным из тени и силы. Он двигался почти бесшумно, уверенно, как хозяин этих мест. Взгляд больше не был просто звериным — в нём читался разум.

Мы смотрели друг на друга всего несколько мгновений, но мне показалось, будто прошло куда больше времени.

И вдруг…
издалека донеслись голоса.

Грубые, знакомые.
Разбойники.
Они поняли, что мы сбежали.

Волк резко повернул голову. Его уши дрогнули, тело напряглось, словно натянутая тетива. Он больше не смотрел на меня — весь его интерес был обращён туда, откуда доносились звуки.

И в следующую секунду он сорвался с места.

Чёрная тень метнулась сквозь лес, почти не касаясь земли. Я услышала крики — сначала удивлённые, потом испуганные. Раздалось рычание, низкое, утробное, от которого кровь стыла в жилах. Следом — скрежет металла, звон мечей, треск ломаемых веток.

Кто-то закричал особенно громко.
Потом ещё один.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать ни звука. Тимор заворочался, но не проснулся. Лес гудел, словно жил собственной жизнью.

Я не знала, кто этот волк.
Почему он оказался здесь.
И почему выбрал не нас.

Шум постепенно стал стихать. Крики отдалялись, растворяясь в глубине леса, звон металла сменился глухими ударами и наконец исчез вовсе. Лес снова наполнился ночной тишиной — тяжёлой, настороженной, словно он прислушивался к собственному дыханию.

И тогда раздался вой.

Протяжный, глубокий, полный силы и боли одновременно. Волк.
Он прогнал их.

Я осторожно выглянула из-под корней, стараясь не делать резких движений. Между деревьев появилась тёмная фигура. Волк шёл медленно, заметно прихрамывая. Его мощное тело больше не двигалось с прежней уверенностью, каждый шаг давался ему с усилием.

Он направлялся к нам.

Сердце сжалось. Я не знала — враг он или спаситель. Но зверь не рычал, не ускорял шаг. Он просто шёл, оставляя на траве тёмные пятна.

Не дойдя до нас нескольких метров, его лапы подогнулись, и огромное тело тяжело рухнуло на землю.

Я замерла.

Сзади послышалось тихое шуршание. Я обернулась — Тимор проснулся и осторожно выбрался из укрытия. Его глаза были заспанными, он ещё не до конца понял, где находится, но стоило ему увидеть лежащего волка, как он резко выпрямился и схватил меня за руку.

— Розалия… — прошептал он сдавленно. — Это же волк. Не подходи. Он нас убьёт.

Я мягко высвободила ладонь и покачала головой.
— Нет, — так же тихо ответила я. — Ему нужна помощь.

Сердце билось быстро, но решение было уже принято. Я не могла оставить живое существо умирать. Особенно после того, как он спас нас.

— Я не могу, — прошептала я, скорее себе, чем Тимору. — Я не умею проходить мимо боли.

И я шагнула вперёд.

Медленно. Осторожно. Почти на цыпочках.
Лес словно затаился.

— Не бойся, — тихо говорила я, глядя на волка и не делая резких движений. — Я только помогу. Мы не причиним тебе вреда… пожалуйста, не трогай нас.

Волк не рычал. Его жёлтые глаза были полуприкрыты, дыхание тяжёлым и неровным. Он не пытался подняться, лишь чуть дёрнул ухом, будто услышал меня.

Я остановилась в шаге от него, чувствуя, как дрожат пальцы. Но страх уступал место другому чувству — знакомому, тёплому, тому самому, что когда-то заставило меня взять за руку раненого отшельника.

Осмотрев его, я поняла, досталось ему крепко. На боку зияла глубокая рана, шерсть вокруг была слипшейся от крови, а на задней лапе тянулся длинный порез — видно, чей-то клинок всё же нашёл цель.

— Ну… герой, — прошептала я себе под нос. — Драться ты, конечно, умеешь. А вот уворачиваться — не очень.

Я осторожно опустилась на колени рядом с ним и положила одну ладонь ему на бок. Волк тут же оскалился, показывая внушительные клыки, и напряжённо облизал нос.

— Тихо-тихо, — сказала я примиряюще. — Я попробую вылечить.

Вторую ладонь я положила на раненую лапу. В груди привычно потеплело, и из-под моих пальцев разлилось мягкое зелёное свечение. Оно окутало раны, словно тёплый свет, и медленно, на глазах, края начали стягиваться, кожа — восстанавливаться, кровь — останавливаться.

(По тексту Розалия лечит заднию лапу и бок, но ИИ видит это так)

Волк замер.

Он больше не рычал, не дёргался. Только смотрел на меня — не отрываясь, внимательно, почти изучающе. Его жёлтые глаза светились в темноте, и в этом взгляде было что угодно, но не страх.

— Вот видишь, — тихо пробормотала я, стараясь не улыбаться слишком широко. — Жить можно. Даже бегать. Но в следующий раз, пожалуйста, без героизма.

Зелёное сияние постепенно погасло. Раны исчезли, оставив лишь слегка взъерошенную шерсть.

Волк медленно поднял голову… и вдруг фыркнул.

Тимор ахнул где-то за моей спиной.

Когда зелёное свечение окончательно погасло, я выдохнула и тихо сказала:
— Ну вот и всё, герой. Спасибо тебе.

Я медленно поднялась на ноги, стараясь не делать резких движений, и направилась к Тимору. Он тут же вцепился в мою руку так крепко, будто собирался больше никогда не отпускать.

Волк тем временем опустил морду, обнюхал сначала бок, потом заднюю лапу, осторожно сделал шаг… ещё один. Хромота исчезла. Он выпрямился во весь рост, и теперь при утреннем свете казался ещё больше, чем ночью.

Солнце начинало подниматься, окрашивая лес мягким золотом. Наступало утро.

— Розалия… — прошептал Тимор, не отрывая взгляда от зверя. — Он… он идёт к нам.

Я обернулась как раз в тот момент, когда волк приблизился вплотную — и вдруг боднул меня в бок, совсем не больно, а так… по-свойски. Я пошатнулась и невольно рассмеялась.

— Эй! Полегче, я вообще-то хрупкая девушка!

Я подняла руку, чтобы погладить его большую морду. И тут он… тихонько цапнул меня за запястье. Без злости, без силы — скорее обозначил.

— Ай! — я дёрнулась и тут же убрала руку. — Ну ты даёшь! Я же лечила, а не кусала!

Волк наклонил голову, будто смутившись, затем ткнулся мордой в укушенное место… и осторожно лизнул.

Тимор ахнул.
Я замерла.

Тепло пробежало по коже, и я вдруг поняла — это было не нападение. Это был знак. Признание. Благодарность.

Волк отступил на шаг и посмотрел на нас. Спокойно. Уверенно. Почти по-человечески.

— Кажется, — тихо сказала я, — у нас появился очень странный друг.

Я осторожно осмотрела запястье. Тимор тут же наклонился ближе, почти уткнувшись носом мне в руку. На коже не было ни следа укуса — ни ранки, ни крови. Зато там отчётливо проступало изображение: морда волка, чёткая, словно выжженная тонкой линией, с теми самыми жёлтыми глазами.

Я ахнула.
— Ой…

— Я… я такого никогда не видел, — выдохнул Тимор.
— Я тоже, — честно призналась я. — И, знаешь, почему-то не уверена, что это просто татуировка.

Волк тем временем спокойно сел напротив нас, аккуратно поджав лапы, и уставился на меня с видом того, кто терпеливо ждёт, пока до собеседника дойдёт очевидное.

Прошло несколько минут. Тишина стала странной — слишком сосредоточенной.
И вдруг…

"Привет."

Голос раздался прямо в голове. Низкий, мужской, с мягкими, но отчётливо рычащими нотками, будто слова царапали изнутри.

"Меня зовут Роланд."

Я моргнула.
Потом ещё раз.

— А… — сказала я вслух и тут же села прямо на землю. Просто — села на попу, потому что ноги внезапно решили, что с них хватит.

Тимор посмотрел на меня, потом на волка, потом снова на меня.
— Розалия… что случилось?

— Ты тоже это слышал? Если ты сейчас скажешь, что нет, — медленно ответила я, — я очень обижусь.

— Что слышал? — Удивленно спросил Тимор.

Я поматала головой.
— Показалось, устала.

Волк — Роланд — склонил голову набок. В его взгляде мелькнуло что-то… довольное. И, клянусь, если бы волки умели улыбаться, он бы сейчас это сделал.

"Я поведу вас," — снова раздался голос. — "Лес примет тех, кого я принял."

Волк поднялся и уверенно направился вглубь леса, не оглядываясь — зная, что мы пойдём за ним.

"Зачем разбойники преследовали вас?" — раздалось в голове.

Я вздрогнула, но ответила вслух, даже не задумываясь — будто разговор тет-а-тет был самым естественным делом на свете.

— Мы точно не знаем… — начала я. — Но, кажется, нас продал им староста нашей деревни. Родителям он сказал, что отвезёт нас в школу, в город Альмарен. А на деле…

Я осеклась и посмотрела на Тимора. Он шёл рядом и внимательно слушал, но в его взгляде не было понимания чужого голоса — только ожидание моих слов.

— А на деле нас передали этим людям, — закончила я. — Мы сбежали, потому что они показались опасными.

Волк шёл молча, уверенно ведя нас между деревьями.

"Ты услышала верно," — отозвался голос в моей голове. — "Они охотились не случайно."

Я сглотнула.
— Значит… школа могла быть ловушкой?

Он не ответил сразу.

Тимор нахмурился.
— Розалия… ты с кем сейчас разговариваешь?

Я остановилась. Волк тоже замер и обернулся, будто давая мне время.

— С… собой, — неуверенно сказала я. — Думаю вслух.

Тимор посмотрел подозрительно, но кивнул. Сейчас было не время для расспросов.

"Пока — да," — наконец прозвучало у меня в голове. — "Не всё, что называют школой, ею является."

По спине пробежал холодок.

"Тогда куда ты нас ведёшь?" — спросила я уже мысленно, не открывая рта.

Волк чуть повёл ухом.

"Туда, где вас не станут искать," — ответил он. — "И где ваш дар не будет приманкой."

Я глубоко вдохнула.
Лес вокруг шумел, жил своей жизнью, а рядом шёл мальчик, который даже не подозревал, что у меня в голове сейчас разговаривает огромный чёрный волк.

Мы шли долго. Лес становился гуще, темнее, словно нарочно уводил нас всё дальше. Деревья смыкались кронами, под ногами пружинил мох, а воздух наполнялся сыростью и запахом хвои.

Тимор всё чаще хмурился, оглядываясь по сторонам.

— Мне страшно, Розалия, — наконец прошептал он. — Куда он нас ведёт?

Я сжала его ладонь.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Но чувствую… там мы будем в безопасности.

Это было не объяснить словами. Не логика, не расчёт — ощущение, идущее откуда-то из глубины.

Волк, шедший впереди, дёрнул ухом. Он слышал нас. Конечно слышал — у волков острый слух и нюх, а этот и вовсе был не простым зверем.

"Я веду вас в поселение оборотней," — прозвучало у меня в голове. — "Там вас не обидят."

Я едва заметно кивнула, будто соглашаясь сама с собой, но внутри всё перевернулось. Поселение оборотней...

Не открывая рта, я спросила мысленно:
"Роланд… ты оборотень?"

Он ответил не сразу. Волк замедлил шаг, будто подбирая слова.

"И да," — наконец прозвучало.
"И нет."

Я нахмурилась.

"Я — хранитель леса."

От этих слов по коже пробежали мурашки. Хранитель. Не просто оборотень, не просто зверь — нечто куда большее. Тот, кто живёт дольше обычных жизней. Кто видит, как меняются поколения.

Я посмотрела на его мощную спину, на уверенные шаги, на то, как лес словно расступался перед ним.

— Тимор, — тихо сказала я, — доверься ему. Пожалуйста.

Он колебался всего мгновение, потом кивнул.

Мы шли ещё несколько часов, пока лес вдруг не изменился. Деревья расступились, подлесок стал аккуратнее, будто кто-то за ним следил. И тогда впереди показался высокий деревянный забор — старый, тёмный от времени, но крепкий, живой, словно выросший из самой земли.

Волк остановился.

Он поднял морду к небу и завыл.

Звук был низким, протяжным, наполненным силой. От этого воя у меня защемило в груди, а Тимор судорожно вцепился в мою руку, почти прижался ко мне боком.

— Розалия… — прошептал он.

Я обняла его за плечи, сама чувствуя, как дрожь проходит по спине.

Прошло несколько минут. Затем из-за ворот показалась фигура.
Мужчина преклонных лет, высокий, суховатый, в простом тёмном балахине. Его седые волосы были убраны назад, лицо — спокойное, внимательное, а глаза… глаза смотрели так, будто видели нас насквозь.

Роланд шагнул вперёд и почтительно склонил голову.

И мужчина… поклонился ему в ответ.

— Рад приветствовать хранителя у наших границ, — произнёс он негромко, но каждое слово звучало весомо.

Он перевёл взгляд на нас. Несколько долгих секунд длилось молчание. Я не выдержала и выпрямилась, стараясь выглядеть смелее, чем чувствовала себя на самом деле. Тимор же сжал мою руку так крепко, что побелели пальцы.

Наконец мужчина вновь повернулся к волку, снова склонился — уже глубже — и едва заметно кивнул.

— Проходите, — сказал он и сделал шаг в сторону, открывая ворота.
Затем посмотрел на нас мягче и добавил:
— Пойдёмте, дети. Мы вас не обидим.

Ворота медленно распахнулись, скрипнув, будто вздыхая. За ними открывался другой мир — не дикий лес и не человеческая деревня, а нечто среднее, скрытое, защищённое.

Вдоль широкой тропы тянулись деревянные домики, аккуратные, ухоженные, каждый — со своим садом. Где-то вились лозы, где-то цвели травы, которые я прежде видела лишь в книгах или на рисунках. Воздух здесь был другим — тёплым, насыщенным, живым. Он словно дышал вместе с нами.

Жители выходили из домов.
Кто-то просто смотрел, кто-то шептался, но в их взглядах не было враждебности — лишь любопытство и настороженность. Даже дети, ещё мгновение назад бегавшие и смеявшиеся, замерли, забыв об играх, и уставились на нас широко раскрытыми глазами.

Я почувствовала себя… слишком заметной.

Мужчина в балахине шёл впереди уверенно, будто точно знал, куда нас ведёт. Мы пересекли поселение и остановились у дома, который выделялся среди остальных.

Он был выше — в два этажа, крепкий, основательный, с резными балками и широким крыльцом. Дом не давил величием, но в нём чувствовалась сила и статус, словно это было сердце поселения.

У двери стояли мужчина и женщина.

Оба были красивыми — не вычурной, а естественной, спокойной красотой. Мужчина — высокий, крепкий, с широкой грудью и уверенной осанкой — обнимал женщину за талию. Его жест был защитным, но нежным. Женщина опиралась на него легко, словно это было привычно и правильно.

Их взгляды были устремлены на нас.

Не холодные. Не враждебные.
Изучающие. Внимательные.

Седовласый мужчина подвёл нас ближе к паре. Мы остановились у крыльца, и я вдруг почувствовала, как усталость, сдерживаемая всё это время, накрывает волной — ноги гудели, а в животе предательски напомнило о себе чувство голода.

Женщина мягко высвободилась из объятий мужчины и сделала шаг к нам. Вблизи она оказалась ещё красивее — спокойная, светлая, с тёплой улыбкой, от которой сразу становилось легче дышать. Она опустилась на корточки, чтобы быть с нами на одном уровне, и посмотрела сначала на Тимора, потом на меня.
Ж
— Как вас зовут, дети? — спросила она тихо, без нажима.

— Тимор, — ответил он первым, чуть запинаясь.
— Розалия, — сказала я следом.

Женщина кивнула, словно запоминая не просто имена, а нас самих.

— Меня зовут Марьяна, — представилась она. — А этот мужчина, — она тепло посмотрела через плечо, — Веран. Он главный в нашем поселении.

Веран склонил голову в знак приветствия. В его взгляде не было высокомерия — только внимательность и сдержанная сила.

— А мужчина, что привёл вас сюда, — продолжила Марьяна, — наш мудрейший. Его зовут Жакран.

Седовласый мужчина чуть усмехнулся и развёл руками, будто это звание было ему немного в тягость.

Марьяна поднялась и жестом пригласила нас к дому.
— Пойдёмте внутрь. Вы, должно быть, устали… и, уверена, проголодались.

Она улыбнулась чуть шире.
— А за столом вы нам всё расскажете. Здесь вас никто не обидит.

Я переглянулась с Тимором. Он всё ещё держал меня за руку, но сжал уже не так отчаянно.

Мы зашли в дом, и первое, что я почувствовала, — тепло. Не только от очага, а какое-то внутреннее, домашнее. Пространство было светлым и просторным: большой холл плавно переходил в лестницу, ведущую на второй этаж. Дерево стен было гладким, тёплого оттенка, с тонкой резьбой — видно, что дом строили не наспех, а с любовью.

Справа от лестницы находилась дверь на кухню — оттуда доносились знакомые, почти родные запахи еды. Слева — просторная гостиная, она же столовая, с большим столом и мягким светом от магических светильников.

— Сначала умоетесь, — сказала Марьяна и повела нас к неприметной двери за лестницей.

Я ожидала чего угодно, но не этого.

Ванная оказалась… почти как в современных домах. Аккуратная раковина, гладкая каменная чаша ванной, установленная на небольшом возвышении, чистые полотенца. Всё было продумано до мелочей, и от этого внутри что-то болезненно кольнуло — воспоминание о прошлом мире.

Мы с Тимором быстро умылись. Тёплая вода смыла пыль дороги, страх и усталость, словно мы оставили всё плохое где-то там, за воротами поселения.

Когда нас провели в столовую, за большим деревянным столом уже сидели мудрейший Жакран и Веран, глава поселения. Они негромко разговаривали и замолчали, как только мы вошли.

Веран поднялся первым.
— Садитесь, — сказал он спокойно. — Вы здесь в безопасности.

Мы послушно устроились за столом. Стулья были удобными, а на столе уже стояли блюда — горячие, ароматные, настоящие. У меня вдруг закружилась голова от голода, и Тимор тихо сглотнул, явно чувствуя то же самое.

Марьяна поставила перед нами тарелки с тёплым супом.
— Поешьте, — мягко сказала она. — Рассказывать можно и после. Иногда важнее сначала вернуть силы.

После ужина, когда мы немного передохнули и набрались сил, Жакран и Веран усадили нас на диван и внимательно посмотрели, чтобы нам было удобно. Марьяна принесла ещё пару горячих кружек, а мы, попивая напиток, начали рассказывать.

— Всё началось с того, — начала я, — что нас должны были отправить в школу, в город Альмарен…

Я подробно рассказала, как староста нашей деревни «передал» нас тем мужчинам, которых представил за охрану, а они оказались разбойниками. Как мы бежали, прячась в лесу, и как вдруг встретили Рональда…

— Он спас нас, — добавил Тимор, сжимая мою руку. — Розалия… она его вылечила!

Я кивнула, вспоминая зелёное свечение, тепло, разлившееся по рукам, и реакцию волка.

Жакран удивлённо поднял брови и тихо сказал:
— Ты… вылечила Хранителя?

Я кивнула ещё раз, слегка смущаясь.
— Да… я думала, он умрёт. Я не могла оставить его умирать.

Мудрейший развёл руками, словно пытаясь подобрать слова.
— Хранителя не нужно лечить. Его раны затягиваются сами. Он бессмертен.

Я замерла.
— Бессмертен? — выдохнула я. — То есть… всё это время… он не мог умереть?

Жакран кивнул.
— Да. Он хранитель леса, он был здесь задолго до того, как появились поселения и люди. Его сила — не в клыках и лапах, а в самой природе леса. И всё, что ты сделала… — он мягко улыбнулся, словно хотел не обидеть — всё, что ты сделала, было волей сердца. Он благодарен, Розалия. Не только за исцеление, а за то, что ты его не бросила.

Тимор широко раскрыл глаза, а я почувствовала, как внутри разливается тепло.
Мы спасли не просто волка.
Мы спасли хранителя.

Веран, достал аккуратно сложенные бумаги и развернул их на столе. Что-то записал. Его взгляд стал суровым, внимательным, словно он пытался одновременно увидеть нас и всю историю, которая с нами произошла.

— Уже два года мы обучаем своих детей сами, — сказал Веран. — Вы можете присоединиться к ним. Наш мудрейший обучит вас всему, что знает.

Я замерла от этих слов. Возможность учиться, понять и развивать свои способности… это казалось настоящим подарком после всего, что мы пережили.

— Жить будете с нами, — добавил он мягче, — у нас дом большой, и в нём не хватает детского смеха.

Марьяна улыбнулась, и эта улыбка растопила часть моего напряжения. Она наклонилась чуть ближе:
— Здесь вы будете в безопасности, — сказала она тихо, почти шёпотом. — И вас будут ждать не только уроки, но и настоящая забота.

Я кивнула. В груди разлилось тепло — впервые за долгое время ощущение, что мы действительно можем быть дома, даже если этот дом в другом месте.

Марьяна посмотрела на нас:
— Ну что, пойдем, я покажу вам ваши комнаты.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Коридор тянулся вдоль дома, с обеих сторон были двери.

— В левом крыле у нас комнаты для гостей, — сказала она. — С правой стороны — ваши комнаты. Вы будете жить рядом с нашей.

Она подошла ко второй двери справа от лестницы и открыла ее:
— Тимор, вот твоя комната.

Он слегка смутился, но кивнул и зашёл внутрь.

— А это твоя, Розалия, — сказала она, открывая дверь напротив комнаты Тимора. — Моя комната будет прямо. Проходите, устраивайтесь и отдыхайте.

Комната была уютная, с окнами, выходящими в сад, полы из тёплого дерева, а мебель — простая и удобная. Всё выглядело аккуратно, продуманно.

Марьяна улыбнулась ещё раз:
— Завтра утром Жакран заберёт вас на занятия. Там вы познакомитесь с волчатами нашего поселения. А пока — отдыхайте.

* * *

В гостиной было тихо. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на стены. Веран сидел за столом напротив Жакрана, задумчиво перебирая пальцами край кружки.

Марьяна спустилась вниз и остановилась рядом.
— Я показала им комнаты, — сказала она негромко. — Они отдыхают. Бедные дети…

Веран кивнул, в его взгляде мелькнула усталость.

Жакран медленно выдохнул и сказал:
— Хранитель сообщил, что разбойники были уже совсем рядом, когда он нашёл их. Ему пришлось вмешаться.

Марьяна побледнела.
— Значит… они были на грани?

— Да, — подтвердил Жакран. — Если бы не он, то вскоре было бы ещё два трупа.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Веран сжал ладонь в кулак.
— Они даже не понимают, от какой беды их увели, — тихо сказал он.

Марьяна прикрыла глаза, словно представляя себе другую реальность — ту, где дети не успели убежать, не встретили Хранителя, не дошли до этих стен.

Она посмотрела на Верана с сомнением, которое она больше не могла скрывать.
— Веран… ты же не думаешь, что это дело рук отшельника?

Веран не ответил сразу. Он медленно провёл ладонью по столу, будто собирая мысли.

— Все следы ведут к нему, — наконец сказал он. — Или к тому, кто очень хочет, чтобы мы в это поверили.

Жакран нахмурился.
— Уже пять лет пропадают дети. Из них выкачивают дар, саму жизнь, а потом бросают тела. И каждый раз рядом находят его следы.

Марьяна сжала руки.
— Но если бы это был он… — она запнулась и продолжила тише, — он бы не привёл этих детей к нам.

В комнате повисла тишина.

Веран резко поднял голову.
— Именно.

Он выпрямился, в голосе появилась твёрдость:
— Если бы это был он, Розалия и Тимор уже были бы мертвы. Или… — он замолчал, — их бы никто никогда не нашёл.

Жакран медленно кивнул.
— Хранитель не стал бы спасать их. Не стал бы рисковать, вмешиваться. И уж точно не привёл бы их под нашу защиту.

Марьяна выдохнула, словно только сейчас позволила себе поверить.
— Значит… кто-то хочет его подставить.

— Да, — подтвердил Веран. — Кто-то умело подставляет его. Кто-то знает достаточно о нём, чтобы направить подозрения в нужную сторону.

Огонь в камине треснул, словно подчёркивая сказанное.

— И пока все ищут отшельника, — мрачно добавил Жакран, — настоящий убийца продолжает охоту.

Веран сжал кулак.
— Тогда мы найдём правду. Ради детей. Ради нашего сына. И ради Хранителя, чьё имя хотят утопить в крови.

* * *

Комната оказалась просторной и удивительно уютной. Большая кровать с мягким покрывалом занимала центр, у окна стоял небольшой столик, а свет из сада проникал внутрь спокойным, тёплым потоком. Всё здесь словно говорило: отдыхай, ты в безопасности.

Справа от кровати была дверь. Я открыла её и оказалась в ванной.
Она почти не отличалась от той, что была внизу дома — такая же удобная, продуманная до мелочей. Я невольно улыбнулась.

Подойдя к ванне, я поднесла ладонь к крану — и вода сразу потекла. Ничего крутить не нужно, кран реагировал на прикосновение. Тёплая, живая струя наполняла чашу, тихо плескаясь о гладкие стенки.

На крючках висели чистые полотенца и мягкий халат. На полочках аккуратно стояли пузырьки с шампунями и гелями — пахли травами и чем-то свежим, лесным. Всё выглядело так привычно и одновременно непривычно, что в груди снова кольнуло воспоминание о прошлом мире.

За небольшой перегородкой располагался унитаз — отдельный, закрытый, словно в самых обычных домах моего прошлого. Я тихо выдохнула, не до конца осознавая, как сильно мне этого не хватало.

Я разделась, опустилась в тёплую воду и закрыла глаза.
Дорога. Страх. Бегство. Лес. Волк.

Всё осталось где-то позади.
Сейчас было только тепло воды, тишина и чувство, что сегодня… можно наконец просто быть ребёнком.

Я стянула с себя дорожное платье — тяжёлое, пропахшее пылью тракта и лесной сыростью, — и аккуратно положила его в корзину для белья, стоявшую в углу. Мелочь, а приятно: даже у одежды здесь было своё место. Где-то в сумке лежала ночная сорочка — мама всегда думала наперёд. Надену потом. А сейчас… сейчас был мой маленький праздник.

Я залезла в ванну.

Тёплая вода сомкнулась вокруг тела, и из груди вырвался блаженный вздох, который я даже не попыталась сдержать.
Боги, как же это хорошо.

Я медленно опустилась, позволив воде укрыть плечи, и закрыла глаза. Напряжение уходило, будто его смывали вместе с дорожной пылью: страх, усталость, тревожные мысли — всё растворялось, утекало прочь.

— Ну да, — тихо усмехнулась я, — мне десять лет, а радуюсь ванне так, словно прожила… кхм… уже немало.

Я скользнула ниже, оставив над водой только нос, и фыркнула, глядя на потолок.

Вспомнив о запястье, я резко вынырнула из воды и подняла руку. Сердце на миг ускорило шаг.

На коже по-прежнему была морда волка — чёткая, живая, словно нарисованная самой природой. Глаза мягко светились, и у меня появилось странное, почти неловкое ощущение… будто он смотрит на меня в ответ.

Я осторожно, самым кончиком пальца, коснулась рисунка.
Погладила.

И в тот же миг волк зажмурился.

— …что? — выдохнула я.

От неожиданности я резко села в ванне, вода плеснулась через край, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Я уставилась на своё запястье широко раскрытыми глазами.

— Так… Розалия, — пробормотала я себе под нос, — спокойно. Это просто метка. Просто магия. Просто… волк, который умеет реагировать на ласку.

Запястье будто слегка потеплело, а выражение морды стало… довольным.
Очень довольным.

— Отлично, — вздохнула я. — У меня говорящий бессмертный волк в голове и татуировка, которая мурчит. День удался.

Я медленно опустилась обратно в воду, но взгляд ещё долго возвращался к запястью.

Посидев в воде ещё немного — ровно столько, чтобы окончательно отмокнуть, — я спохватилась и быстро помылась. Тёплая вода смыла последние следы дороги, а вместе с ними и остатки тревоги.

Я выбралась из ванны и закуталась в халат. Он оказался заметно великоват: рукава закрывали ладони, а края волочились по полу. Впрочем, жаловаться не на что — в нём было тепло и уютно, почти по-домашнему.

В таком виде я прошлёпала в комнату, отыскала свою сумку и достала ночную сорочку. Быстро переоделась, аккуратно сложив халат, и забралась под одеяло.

Кровать была мягкой, постель — чистой и пахла чем-то спокойным, травяным. Бессонная ночь, бегство, страх и напряжение наконец дали о себе знать.

Я едва успела улечься поудобнее, как веки потяжелели.
Мысли расплылись и сон пришёл быстро — глубокий, тёплый и без снов.