Избранная тьмой, или Морок моего сердца

Книга (с красивой версткой, иллюстрациями и цветными форзацами) вышла на бумаге.

Купить можно в , , .

— Так ты женишься на мне?

— Я? — вскинул Морок темные брови. Девица на кровати застенчиво прикрыла грудь. Хотя после столь жгучей ночи о стыдливости впору было забыть.

—  Сам ведь обещал: буду сговорчивой — наутро поженимся!

— Ты жаловалась на скуку, и я предложил весело провести время. Откуда мне было знать, что в твоем понимании свадьба и веселье — одно и то же, — пожал плечами охранитель сумрака, поправляя перед зеркалом ворот черной шелковой рубашки.

— Это что же выходит, — протянула девица, прищурившись, — получил свое и… и все?

— Помнится, ты и сама этой ночью не жаловалась.

— Но я думала, ты женишься на мне!

— Ты только из-за свадьбы так старалась? А я радовался, что девица попалась пылкая, — покачал Морок головой.

— Обманщик! — взвизгнула девица, разливая по щекам злой румянец. — Подлый лгун!

— Придумала себе невесть что, а обманщик я, — хмыкнул охранитель сумрака.

Девица с кровати вскочила, приблизилась, сжав кулаки.

— Да я тебя! Я… я… Да я к судье пойду! Скажу, ты меня соблазнил! Обманом увлек! Сладкими речами сманил! Невинность мою сгубил!

— Ты же вдова, — широко улыбнулся Морок.

— Сам старший судья Согдена мой знакомец давний! Вот увидишь, мало тебе не покажется! Так ославлю, не только в Согдене, а и в окрестных городах о тебе молва пойдет!

— Устал я от тебя, — охранитель сумрака лениво шевельнул пальцами, призывая тень. Тотчас перед ним возникла крепкая фигура, сотканная из густой тьмы, которой он коротко велел: — Верни ее в Согден.

Тень поклонилась, ухватила девицу за руку дымными пальцами. Миг — и исчезли оба. Последнее, что Морок увидел, был распахнутый от удивления и ужаса рот девицы.

Охранитель сумрака бросил взгляд в окно, за которым уже занимался бледный рассвет. Вот он, еще один день — обещает быть искристым, ярким, радостным. Морок подошел ближе, дернул тяжелые занавеси, отсекая тьму покоев от рассвета, погружая комнату в привычный мрак. Закинув за ухо прядь черных, словно вороньи перья, волос, вышел из покоев и направил стопы в библиотеку. Там, среди уходящих к лепному потолку полок, меж сотен томов, около мирно потрескивающего камина с удовольствием устроился в глубоком кресле. Взял в руки книгу, которую начал вчера, и погрузился в чтение. Однако успел глазами пробежать лишь пару строк.

— Покоя и здесь не найти, — услышал недовольное.

Морок хмыкнул только.

— Что ночью, что днем — никакого уважения! И это в моем почтенном возрасте!

Морок снова промолчал. Услышал только, как позади воздух легко рассекли крылья, а через несколько мгновений рядом с ним, на ручку мягкого кресла, опустилась летучая мышь.

— Не спится, Ворчун? — сделав вид, что только его заметил, поинтересовался охранитель сумрака. Теперь уж оставить без внимания духа не получится, вздохнул мысленно.

— Да какой там сон, хозяин, когда от девиц этих шума столько!

— Не преувеличивай. Девица всего одна была, — откликнулся Морок, не отрывая, однако, взгляда от книги.

— Сегодня одна, да вчера две. Вот уже и три получается. А несколько дней назад так и вовсе четверо за раз здесь побывали! Считать я умею!

— А тебе с того какая печаль? В доме покоев хватает. Выбери, какие больше нравятся, там и спи.

— Уснешь тут, как же! Тени по коридорам мечутся, по углам шепчутся, а у меня слух острый! Девицы ваши визжат и хохочут. И как только сами от всего этого не устали!

— Как видишь — не устал.

— Скоро вас в Согден дальше городских ворот не пустят, — язвительно подметил Ворчун.

— И кроме Согдена города есть. Интереснее куда, и крупнее.

— Ну да, ну да… «Только та, что твоей никогда не была, в тени укажет на свет», — так ведь предначертано?

— Не притворяйся, что забыл, — проворчал Морок, перелистывая страницу книги и делая вид, что погружен в чтение, хотя взгляд против воли и  скользнул по кольцу с рубином, что на указательном пальце поблескивало.

— Я и не забывал, а вот вы, хозяин, похоже!

— Утихни, Ворчун.

— Я-то утихну, а вам впору о суженой вспомнить. Какой год тут сидим, в поместье этом, а вы палец о палец не ударили.

Морок досадливо поморщился и ничего не ответил. Но Ворчун был не из тех, кто легко сдается. Молчание он принял за разрешение продолжить воркотню.

— Так за чем дело стало, хозяин?

Морок со вздохом прикрыл книгу.

— Спал бы ты лучше. — Дух не ответил, лишь поблескивал бусинками глаз, глядя на охранителя сумрака. Морок продолжал: — Не нужна мне здесь девица.

— Но сегодня ночью…

— Постоянно не нужна.

— Это как же… — мотнул маленькой головой Ворчун, словно ему вода в ухо попала. — Сами ведь хотели, едва смысл написанного уяснили…

— Молод был. И глуп. А сейчас осознал свое счастье.

— Счастье? — удивленно протянул Ворчун. — Заточение свое вы счастьем называете?

— Заточение — это кто в браке живет. А я свободен, как сама тьма. Волен идти куда хочу, и ни перед кем ответ держать не обязан. Тени любые мои желания выполнят. А те, что им не под силу, я и сам знаю, как исполнить. Никто не надоедает ежесекундно болтовней, — Морок кинул на духа выразительный взгляд, — внимания не требует, не зудит над ухом, будто надоедливое насекомое…

— Зачем тогда пять зим тому назад у хозяина вулкана девицу умыкнули? — не дослушал Ворчун.

— Забавы ради, — пожал плечами охранитель сумрака.

— И в Зал Сумрачный забавы ради ее отвели, — протянул дух как бы между прочим.

— Думается мне, Редрик уже и сам не рад тому, как все обернулось.

— Не верю!

— Тебе-то почем знать.

— Я не о том, а о заточении вашем. И моем. Не верю, что не желаете вновь свободным стать.

— Ну надо же. Все-то тебе ведомо, — откликнулся Морок насмешливо.

— Иначе вереница девиц тут бы не крутилась ежедневно! — не унимался Ворчун. — Да и отец ваш и матушка…

— Умолкни, — резко изменившимся голосом велел охранитель сумрака, и Ворчун затих. Только мерцали красные глаза, отражая свет в камине. Понял дух, что пересек ту грань, которую нельзя было.

Морок книгу отложил, поднялся.

— Куда это вы, хозяин?

— Изначальный Огонь проверю. Узнаю, не заскучала ли там наша старая приятельница, — повел рукой, приказывая Ворчуну остаться на месте. — Со мной лететь не надо. Теперь все поместье в твоем распоряжении. Выспись. — Густая тьма окутала охранителя сумрака, а через миг унесла с собой.

Дух лишь привычно проворчал что-то вслед.

— А вот и Мияна. Наконец-то, — кивнула мачеха, когда я вошла в столовую. Окинув меня придирчивым взглядом, она, судя по появившейся между бровей морщинке, моим внешним видом осталась недовольна, хотя причина была непонятна, — одета я была куда скромнее ее родной дочери. Однако мачеха выдавила тонкую улыбку: — А мы уж и не чаяли дождаться.

Госпожа Эрисса была видной дамой. Величавая, со светлыми волосами, в которых пряталась седина, она горделиво держала голову и смотрела чуть свысока. Платье из дымчатого шелка чрезвычайно шло ее чертам, подчеркивая серебро глаз. Я могла  понять отца, остановившего свой выбор на ней.

— Непродолжительное голодание весьма полезно, оно помогает лучше наслаждаться вкусом пищи, — отозвалась я. Меня удивил тон мачехи, ведь я спустилась сразу же, как только горничная позвала.

— С этим сложно не согласиться. — Видан, широко улыбнувшись, коснулся губами моей затянутой в перчатку руки. — Мияна, вы очаровательны.

Я улыбнулась.

«Будущий супруг» Златы, как она сама его втайне называла, был хоть и невысок, но весьма хорошо сложен. Соломенные волосы, как Видан их ни причесывал, находились в постоянном беспорядке, словно их только что растрепал ветер, а лицо усыпа́ли яркие пятна веснушек.

— Видан, смею ли я надеяться, что по Аствиру не поползут слухи о том, как в доме госпожи Эриссы дорогих гостей морят голодом? — с улыбкой поинтересовалась мачеха у гостя.

— Как можно, — приложил он ладонь к груди.

— Давайте не станем разводить ненужные церемонии, — подхватила Злата, до этого не спускавшая с меня и Видана глаз. — К тому же мне не терпится увидеть, как вам, Видан, понравится эта говяжья вырезка. Наша кухарка приготовила ее, зная, сколь сильно вы любите мясо в меду.

О том, как Злата, едва рассвело, послала кухарку на рынок за самым свежим медом, а затем на ближайшую ферму за мясом, сказано не было. А я, помнится, еще гадала, зачем нам такие изыски сегодня за ужином.

— Вряд ли я найду в себе силы сопротивляться столь весомым доводам.

— Видан, какой же вы умный! — восхитилась сестра, а я спрятала улыбку. — Прово́дите меня? — Гость не успел и кивнуть, а сестра уже ухватила его под локоть.

Мы устроились за столом. Я только сейчас обратила внимание, что кресло Златы стоит уж слишком близко к креслу Видана, тогда как мне обзор за столом и даже лица присутствующих закрывают два подсвечника и большой букет ромашек, принесенных, судя по всему, Виданом. Ну да оно и к лучшему — не придется брать на себя бремя разговора.

Не могла я не обратить внимание и на то, как церемонно выступает служанка, словно подает ужин весьма важным особам, какими разнообразными кушаньями, помимо вырезки, уставлен стол, как сверкают начищенные до блеска серебряные приборы, как Злата выбирает лучшие кусочки для Видана и едва ли не норовит лично накормить его. Я куснула щеку. Нет, никогда я не смогу, позабыв обо всем на свете, вот так выплясывать перед мужчиной.

— Как поживает твой батюшка, Видан? — спросила мачеха.

— Прекрасно, благодарю. А господин Велимир? Ему не стало лучше?

— Мы ежечасно возносим мольбы Светлейшему, — с надрывом отозвалась госпожа Эрисса, промокнув узорчатым платочком уголок совершенно сухого глаза.

— Думаю, он поправится, — учтиво ответил Видан. — Мияна весьма сведуща в травах. Да и мой батюшка рассказывал, сколь умелой целительницей была ее матушка. Однажды она даже помогла…

— Мияна целыми днями пропадает в своем саду, а толку чуть, — отмахнулась Злата, перебив гостя. — Видан, я слышала, вы с батюшкой ездили на ярмарку в Ферт. Расскажите, как там было!

— Довольно интересно. Мы побывали на выступлении циркачей, сходили на рынок — отец давно хотел купить себе новое охотничье ружье и резвого скакуна.

— Как интересно! — восторженно взвизгнула Злата. Зная ее, прозвучало довольно фальшиво. Оружие было ей интересно ровно настолько же, как и поношенные туфли нашей кухарки.

— А еще мы видели шелру́тов. — Видан сверкнул веснушками между подсвечников. — Я сразу вспомнил о вас, Мияна, подумал, вам это было бы интересно…

— О! Я как раз жду посылку с травами шелрутов! Я много читала об этом горном народе, но никогда их не видела. А правду ли говорят, что они носят диковинные красные рубахи, а еще…

— Кажется, мы засиделись, пора подавать второе блюдо! — Мачеха ухватила со стола серебряный колокольчик и издала такую заливистую трель, что мне захотелось прижать затянутые в перчатки руки к ушам.

— Видан, до нас дошли вести, что ваш батюшка хочет избираться в городской совет, — заливалась соловьем Злата, пока служанка подавала горячее. — Я считаю это прекрасной мыслью! Аствиру нужны такие люди в совете, ведь…

Потеряв интерес, я перестала прислушиваться. Ужин шел своим порядком за весьма приятной беседой, в которой мне не пришлось принимать участие. Мысленно я собирала свою лекарскую сумку, размышляя, какие травы лучше взять для дочери госпожи Вереи.

— Как там тимьян в вашем саду, Мияна? — поинтересовался Видан, когда Злата предложила усладить слух дорогого гостя пением, а мачеха согласилась аккомпанировать ей на клавесине.

Я встрепенулась.

— Тимьян?

— В прошлый раз вы сказали, что он не приживается.

— Боюсь, с тех пор мало что изменилось. Завтра я хочу съездить…

— О чем это вы там шепчетесь? — насторожилась Злата, постаравшись скрыть подозрительность за улыбкой. — Видан, эта песня для вас.

Сын сборщика налогов учтиво кивнул, и обратился в слух. Я же едва могла дождаться, когда ужин подойдет к концу. Злата исполнила три или четыре песни, было выпито бессчетное количество чашек чая, и даже сладкий пирог оказался съеден. Наконец часы отбили восемь раз, и Видан поднялся.

— Госпожа Эрисса, Мияна, Злата, благодарю за приглашение и чудесный вечер.

— Всегда рады, — величественно кивнула мачеха.

— Госпожа Эрисса, я бы хотел поговорить с вами как с главой семьи на данный момент.

— Конечно, Видан, — повела рукой мачеха, приглашая его в гостиную.

Когда двери за ними прикрыла служанка, раскрасневшаяся Злата обернулась ко мне.

— Уверена, он будет просить моей руки! Светлейший, наконец-то я выйду замуж!

Я улыбнулась, подумав, что лучше бы Видану поторопиться — солнце уже село, и мне хотелось поскорее отправиться в деревню.

— Как думаешь, успеют мне пошить подвенечное платье к Празднику Сбора Урожая? — мерила шагами пол Злата. — Говорят, если венчаться аккурат в этот день, брак будет крепким.

Я лишь пожала плечами в ответ.

Через четверть часа хлопнула входная дверь, а в столовую заглянула служанка.

— Госпожа Мияна, вас желает видеть госпожа Эрисса, — испуганно выдохнула она.

Я переглянулась с удивленной Златой и поспешила в гостиную. Мачеха была одна. На ее всегда бледных щеках пламенели яркие пятна. У меня промелькнула шальная мысль, что она нехорошо себя чувствует, и хочет попросить смешать лекарство.

Едва завидев меня, мачеха приблизилась и, не успела я опомниться, как звонкая пощечина обожгла мою кожу. Я ахнула от неожиданности, прижав ладонь к щеке. Даже сквозь перчатку чувствовался жар.

— Дрянь! — прошипела мачеха, сверкнув сталью глаз. — Как ты могла!

— Я… я не понимаю… — Саму себя я ненавидела в этот миг за растерянный тон, но я и правда не понимала, чем заслужила подобное. Мачеха никогда ко мне не прикасалась. Холодное безразличие — так можно было охарактеризовать отношение ко мне госпожи Эриссы с того самого дня, как она появилась в доме. А время, проведенное мной на учебе, отдалило нас еще сильнее.

— Подумать только! Прямо под этой самой крышей! Втайне от меня и за спиной у Златы! Какое бесстыдство! Нет, Светлейший, я этого не вынесу! — Мачеха металась по гостиной, и я всерьез начала опасаться, как бы она не уронила один из высоких подсвечников и не устроила пожар. — Что сказал бы твой отец!

— А он здесь при чем?

— Не притворяйся, что не понимаешь! Ты же знала — Злата собирается за Видана замуж! Она не раз об этом говорила, но родственные чувства для тебя — пустой звук! Неблагодарная девчонка!

— Прекратите голосить и объясните же, наконец, что происходит! — вспылила я.

Поток непонятных обвинений прервался, и мачеха замерла. Прищурившись, смерила меня ненавидящим взглядом.

— Так тебе объяснить? — протянула ехидно. — Ты  и правда ни о чем не подозреваешь?

— Не имею ни малейшего представления, чем могла заслужить подобное отношение!

— Видан просил руки. Но не Златы. А твоей.

— Моей?.. — растерялась я.

— Наша целительница, — второе слово мачеха произнесла насмешливо, — и не подозревала, сколь глубокие чувства вызвала в том, в кого давно влюблена ее сестра. Скажешь, что не знала о питаемых Виданом надеждах?

— Мне ничего о них неизвестно, — мотнула я головой. — Он никогда не упоминал ни о чем подобном.

— Если бы ты оторвалась от своих бесполезных трав и толпы бедняков, осаждающих наш порог, — мачеха махнула рукой на темное окно, — заметила бы!

— Вы не можете винить меня в том, о чем я не имела ни малейшего представления. Я говорила Злате не единожды и повторю вам: я не желаю вступать в брак.

— Но было время, когда ты рассуждала иначе, — напомнила она, однако я решила не поддаваться и лишь упрямо повторила:

— Мое призвание не в супружеской спальне и не в детской.

Мачеха поджала губы.

— Ах да, ты ведь мечтаешь пустить наследство моего супруга по ветру, на свои прихоти! На це-ли-тель-ство, — с презрением процедила она, — Светлейший нас всех сохрани!

— Отец еще жив! — выкрикнула я, взбешенная сверх меры. — Он излечится! И не смейте говорить о нем так, словно… словно… он уже… — голос сорвался.

— Видят боги, я больше всех желаю, чтобы Велимир снова стал таким, как прежде.

— Вы странно это показываете.

— Но жизнь сурова, — словно не слыша, продолжала мачеха. — Пора бы тебе понять это, Мияна.

— Что вы имеете в виду? Если от моего имени вы ответили согласием на предложение Видана, можете его отозвать. Я не выйду замуж. Ни за Видана, ни за кого-то другого.

— Нет. Согласия Видан не получил. Ты не достойна войти в столь почтенное семейство. И не достойна такого супруга.

— Тогда о чем этот спор?

Мачеха подошла ближе, и я вскинула голову, подначивая ее осмелиться ударить меня еще раз. Но на уме у госпожи Эриссы было иное. Светлые глаза скользили по моему лицу, словно ища в нем что-то.

— Ты так похожа на свою мать, — поморщилась она, покачав головой.

— Для меня это лучшая похвала.

— Не сомневаюсь. — Мачеха отошла и устало опустилась в кресло. — Ступай. Видеть тебя не могу. И позови Злату.

Я вылетела из гостиной. Сестра стояла у дверей. Подслушивала, известное дело. Глаза ее были полны слез.

— Злата…

— Как ты могла! — выдавила она и юркнула в гостиную.

Я вздохнула, но не последовала за сестрой. Родная мать утешит ее куда лучше.

Больше не тратя времени, быстрым шагом я прошла к себе в спальню, сняла серьги и браслеты, переоделась в простое платье, волосы заплела в косу и перехватила фиалковой лентой, сменила перчатки на те, что попроще. В комнате с травами собрала лекарскую сумку, у выхода из дома набросила на плечи плащ и подхватила масляную лампу.

В конюшне царил полумрак, но я бы и с закрытыми глазами смогла оседлать моего верного Ириса. Потрепав по шее приветственно фыркнувшего конягу, закрепила ремнями сбоку сумку и вывела его наружу, встала на перевернутое ведро, брошенное у конюшни именно для этой цели, и выехала со двора.

Быстро темнело, и на тропинку, что вела в деревню, наползали длинные тени. Луна еще не взошла, и на мир опустилось умиротворяющее безмолвие.

Я пустила Ириса рысью. Конь бодро нес меня знакомой дорогой, не сбиваясь с шага, и вскоре показались первые дома деревни. Трактир стоял чуть поодаль, ближе к западному тракту, по которому купцы обычно везли свои товары в Согден. Окна трактира были ярко освещены, из них летел гул голосов. Даже смерть кого-то из домочадцев не заставила бы господина Ормея бросить любимое дело.

Спешившись и передав поводья подоспевшему мальчишке-конюху, я подхватила сумку и, взойдя по ступеням, толкнула дверь. В дымном мареве, идущем от очага — на огне готовили прямо в зале, — едва можно было разглядеть множество гостей.

— Госпожа Мияна! — устремилась ко мне супруга хозяина трактира, заплаканная, растерянная, но не потерявшая надежду. — Вы приехали!

— Как же я могла не приехать, раз обещала, — я поудобнее перехватила сумку. — Как Нисса?

— Лихорадка, Светлейший нам помоги! Такой жар у моей бедняжки, я уж подумываю, не звать ли жреца…

— Рано, госпожа Верея, — твердо проговорила я. — Проводите меня к своей дочери.

Хозяйка трактира утерла красные глаза уголком засаленного передника и заспешила в жилую часть дома. Длинный коридор вывел в одну из комнат. Там на узкой кровати лежала девица. Я знала, что зимой ей минуло пятнадцать. Последний раз я видела Ниссу не так давно, тогда это была цветущая, румяная дева, споро помогавшая отцу и матери в семейном деле. Сейчас же передо мной на кровати металось в бреду худенькое создание, чьи потрескавшиеся губы едва шевелились.

— Такая с самого утра, бедная моя Нисса…

— Простите, что не приехала раньше, — вырвалось у меня.

Я прикоснулась затянутой в перчатку рукой ко лбу Ниссы и даже через плотную ткань почувствовала, насколько горяча кожа.

— Вы сможете ей помочь? — всхлипнула госпожа Верея.

— Сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

***

Настроение у Морока пропало окончательно. Опустевший, застывший вулкан нагнал на него тоску, заставив вспомнить о том, кто из его плена вырвался. И даже разговор с давней знакомой — Веей — настроения охранителя сумрака не улучшил. За эти годы Метелица со своей участью если не примирилась, то хотя бы частично приняла ее, и даже имела наглость расхохотаться, после чего велела Мороку подбросить в Изначальный Огонь дровишек.

В поместье у охранителя сумрака желания возвращаться не возникло, потому сейчас он и шагал по тракту, ведущему в Согден. Что вынудило его остановиться именно здесь — Морок не ведал. То ли гомон купцов, едущих с обозом на одну из многочисленных ярмарок, то ли тихое пение группы бродячих музыкантов, спешивших на свадьбу какого-нибудь лорда, то ли неспешный разговор усталых путников, возвращавшихся домой, заставил охранителя сумрака в клубах тьмы спуститься на дорогу и неспешным шагом двинуться следом.

В притихших домах деревушки, рядом с которой пролегал тракт, люд уже отправился на покой, а вот из распахнутых окон придорожного трактира доносились веселые крики и смех. Решение было принято мгновенно — охранитель сумрака свернул с тракта, взошел по ступеням, толкнул толстую дубовую дверь и ступил внутрь.

Хозяин — добродушный толстяк — тотчас усмотрел в госте возможность подзаработать, потому подскочил споро.

— Сюда, господин, сюда, проходите, садитесь, здесь-то вас ни жар, ни запах от готовки не потревожит, — провел его к уютному местечку в дымном зале. — Чего желаете?

— Кувшин самого лучшего вина, что здесь можно найти.

— Будет исполнено сию минуту, добрый господин, — кивнул толстяк. И не обманул. Морок едва успел устроиться в не самом удобном деревянном кресле, а перед ним уже оказался запотевший кувшин и наполненный вином кубок. Сверкнула золотая монета, которую хозяин трактира ловко поймал, попробовал на зуб и надежно укрыл в своем необъятном фартуке.

— Ежели еще чего пожелаете — только кликните.

Морок кивнул. Толстяк поклонился и исчез.

Охранитель сумрака сделал глоток и, убедившись, что вино не совсем уж гадость, откинулся в кресле. Обведя глазами зал, хмыкнул, подумав, что не прогадал с выбором заведения. Морок любил иногда посидеть среди смертных, представляя, что и сам он один из них. Или когда-то был.

Вот так послушаешь их недалекие разговоры, подивишься глупости, понаблюдаешь за сиюминутными проблемами, посмеешься над суетными заботами — и в поместье возвращаться становится не так тошно.

Время шло, разговоры становились все разнузданней, смех прислуживавших в трактире девиц все визгливей, вино в кувшине исчезало, и Мороку стало скучно. Взгляд его лениво перетекал с одного гостя на другого, но ничего путного или интересного не выловил.

Мимо проходила девица — судя по одежде, явно одна из прислужниц, — он ухватил ее за запястье.

— Подай мне еще вина, — произнес, да так и замер, присмотревшись в душном мареве зала к нахмурившейся незнакомке.

— Я здесь не прислуживаю! — обожгла его взглядом фиалковых глаз та, пытаясь высвободиться.

Девица была куда как хороша даже в гневе: тонкие черты лица, темные брови вразлет, пухлые губы, сейчас недовольно изогнутые, карамельного цвета коса, перекинутая на высокую грудь, скрытую излишне скромным платьем.

Охранитель сумрака улыбнулся краем рта.

— Да ну? Что же ты в таком случае здесь делаешь? Ищешь, с кем ночь скоротать?

— Да как ты смеешь!

— Все приличные девицы давно в своих постелях, — протянул Морок, с возрастающим интересом наблюдая за попытками незнакомки вырваться. — А неприличные ищут, в чьей бы постели оказаться.

— Отпусти — или пожалеешь, — пригрозила девица, но Морок приметил два алых пятна на ее щеках, а еще страх в глазах. Вот только боялась она не его. А чего же тогда?.. Ответа у охранителя сумрака не было. И это раззадоривало любопытство еще сильнее. Морок широко улыбнулся, только сейчас заметив, что в другой руке девица сжимает объемную сумку. Выходит, и впрямь не трактирная девка.

— Госпожа Мияна, вы свой плащ позабыли! — Дородная трактирщица, запыхавшись, приблизилась к ним. — Что происходит? — заметалась опытным взглядом с охранителя сумрака на свою знакомую.

Морок неторопливо разжал пальцы, и девица, прижав обе руки к груди, отпрянула, не сводя с него негодующего взгляда.

— Все в порядке, госпожа Верея. — Спешно выхватила у трактирщицы свой плащ. — Небольшое недоразумение. Я приеду проведать вашу дочь завтра после обеда. Если ей вдруг станет хуже, дайте знать, не ждите утра. Не провожайте меня, я знаю, где выход. Доброй ночи.

— Доброй ночи, госпожа Мияна. Да сохранит вас Светлейший.

— Красавица, иди к нам! Не заскучаешь! — донеслось от соседнего стола, за которым пировала большая компания.

Не обратив на приглашение ни малейшего внимания, высоко вскинув голову, девица стремительно покинула трактир. Морок лишь хмыкнул. Пылкая. И гордая. Как раз в его вкусе.

— Такую кобылку и укротить не грешно, — расхохотались все за тем же столом.

«Наемник», — безошибочно определил Морок, присмотревшись к крикнувшему. Бритый наголо, с пересекавшим лицо наискось шрамом, широкоплечий, с заткнутым за пояс кривым кинжалом — излюбленным оружием подобных ему, — он проводил девицу пристальным взглядом. Охранитель сумрака свел брови, увидев, как наемник выскользнул из трактира. Бросив на стол горсть монет, Морок поднялся и вышел следом.

Взбешенная, я стрелой вылетела из трактира. В груди плескался обжигающий гнев. Все удовольствие от только что проделанной работы — сражения с лихорадкой — испарилось! А ведь как замечательно получилось — я провела у постели больной несколько часов, и благодаря моим усилиям жар отступил. Дочь госпожи Вереи пришла в себя, узнала мать, и нам даже удалось напоить ее укрепляющим отваром из восьми трав! Я гордилась собой, и знала, что справилась. Лучшей наградой для меня были счастливые глаза госпожи Вереи, блестевшие теперь не от слез, а от осознания, что дочь будет жить.

Вот только небо долго безоблачным не бывает, как говаривала моя мама. Госпожа Верея, обессилевшая от усталости и волнения за дочь, не удержала котелок с отваром, и часть выплеснула на меня. Все бы ничего, ведь травы, чтобы сварить лекарство заново, у меня с собой были, а вот перчатки пришлось снять — они не защитили от ожога кипятком. Запасные перчатки я взять не догадалась, пришлось просить их у хозяйки трактира. У той  подобной роскоши не нашлось, и тогда из подкладки плаща я сделала себе обмотки, которые довольно плохо держались, к тому же сильно отсырели, когда я показывала, как обтирать Ниссу отваром. Пришлось снять их, чтобы хоть немного просушить… Роковая ошибка!

Сердце на мгновение остановилось, когда незнакомец ухватил меня за руку. Хорошо еще, что глупец коснулся лишь запястья. Сдвинь он пальцы чуть ближе к ладони… Я передернула плечами, стараясь отогнать страшное видение. Но при воспоминании о вызывающем поведении черноволосого и дерзком взгляде его темных, пронизывающих глаз, насмешливо прогуливавшихся по моему телу, брови сами собой сошлись на переносице. Я с силой дернула подпругу. Конь занервничал.

— Прости, Ирис, — обернув руку полой плаща, потрепала верного друга по шее. — Ты не виноват. Это все тот дурень! Чтоб его темные духи заставили танцевать на огне!

В тиши кто-то тихо хмыкнул.

— Не пристало девице так выражаться, — донеслось с другой стороны.

Я резко обернулась. Темный мужской силуэт закрыл выход из конюшни. Масляная лампа тускло светила, и лицо незнакомца я увидела, лишь когда он неспешно приблизился — грубые черты рассекал жуткий старый шрам.

— Что тебе нужно? — спросила я резко.

— Ты знаешь, девица.

— Я не умею читать мысли. — Я заметалась взглядом по сторонам, надеясь отыскать хоть какое-нибудь подобие оружия, способного устрашить, ведь намерения мужчины читались ясно, но в конюшне даже вил не было. Да и мальчишка-конюх куда-то удрал.

Я сделала глубокий вдох. Ничего. Самое верное оружие со мной. Если все зайдет слишком далеко, придется воспользоваться им.

— Я приглашал тебя составить мне и моим друзьям компанию.

— Мне некогда. — Я подхватила Ириса под уздцы и попыталась пройти мимо мужчины, но он не двинулся, лишь шире расставил ноги.

— Куда же ты так торопишься, девица? Я хорошо заплачу́, ежели ты об этом волнуешься. Золотом. — Из кармана появилась монетка, которую мужчина прокрутил в пальцах.

Я шумно выдохнула. Уже второй раз за последнюю четверть часа меня принимают одним богам ведомо за кого! И все лишь потому, что на дворе ночь, а я не нахожусь в сопровождении мужчины!

— Ты ошибся. Я не нуждаюсь в золоте. Я целительница. И приехала, чтобы оказать помощь.

— Какая удача! — осклабился мужчина. — Мне ведь как раз нужна помощь.

— Ты не похож на больного.

— Да нет же, у меня жар. Прямо вот здесь, — приложил ладонь к своему паху и хрипло рассмеялся.

Я с трудом сглотнула. На помощь звать бесполезно — в трактире и без того шумно, хоть укричись, никто не услышит. Прикусив щеку и решившись, я выпростала руки из-под плаща.

— Я не хочу причинить тебе вред. Но если не отойдешь, буду вынуждена.

— Не больно ты сговорчива, девица, — покачал мужчина головой. — Ну да это не страшно, я сложности люблю. — Сделал ко мне шаг, распутывая завязки штанов. — И не таких укрощал.

— Тебе бы слух проверить. Странно, что на него не жалуешься, — раздался чей-то ленивый голос, а я вздрогнула от неожиданности и обернулась.

Из глубины конюшни, из густой тьмы, куда и не долетал свет масляной лампы, ступил он. Тот самый черноволосый, что схватил меня за руку в трактире. А он-то здесь как оказался?

— А?

— Девица же ясно сказала, что не желает с тобой никуда идти.

— Шел бы ты отсюда.

— Только после тебя, — насмешливо откликнулся черноволосый.

— Я эту пташку первый приметил. Для меня она и споет.

— Песни в другой раз послушаешь.

Черноволосый сделал неуловимое движение, в один миг оказавшись рядом с бритым. А в следующую секунду тот камнем упал на пол конюшни, только сено взметнулось в разные стороны.

Я ахнула.

Черноволосый обернулся, смерив меня нахальным взглядом темных глаз, словно я стояла перед ним без одежды.

— Если рассчитываешь, что…

— Настроение пропало, — перебил он насмешливо.

Его поведение сбивало с толку, однако я смогла произнести:

— Зря руки марал. Я бы и сама справилась.

— Не сомневаюсь. Считай, что я защитил этого бедолагу.

Я фыркнула и снова взглянула на лежавшего. Черноволосый хоть и был столь же высок ростом, как нападавший, но шириной плеч ему уступал. Однако так легко одолел соперника…

— Теперь ты помочь ему хочешь? — истолковал он мой взгляд по-своему.

— И не подумаю, — качнула я головой. Черноволосый лишь дрогнул уголком красиво очерченных губ. Я тотчас мысленно выругала себя за ненужные мысли. Подхватив Ириса под уздцы, вывела его из конюшни.

— Не боишься одна в такой тьме ехать? — услышала за спиной.

Я только хмыкнула в ответ.

— Или подождешь, пока твой ухажер придет в себя?

Решив не удостаивать наглеца ответом, я почти взлетела в седло нетерпеливо переступавшего ногами Ириса и послала его в галоп, стремясь как можно скорее избавиться от назойливого внимания черноволосого.

***

Морок еще какое-то время стоял, наблюдая за дорогой, на которой в лунном свете медленно оседала пыль. На губах охранителя сумрака блуждала улыбка. Скуку вмиг унесло вместе с вечерним ветром, а уныние растворилось в пыли под копытами коня девицы.

Решив задержаться в этой захудалой деревушке, Морок вернулся в трактир. Там, устроившись за стойкой, бросил еще одну золотую монету трактирщику. Тот перестал протирать жестяные кружки и услужливо склонил голову.

— Чего еще желает добрый господин?

— Расскажи, что за девица тут была. Целительница.

— Пустое это дело, господин, — махнул рукой трактирщик. — Девица нравная, всех женихов в округе отвадила.

— Рассказывай. А я сам решу, пустое или нет.

— Как пожелаете. Госпожа Мияна это, дочь судьи Велимира из Аствира. Почтенное семейство, старинный род, судью, опять же, все в округе уважают. Долго он свой пост занимал, справедливый человек, никогда почем зазря не осудит, всегда в самую суть смотрел, в малейшую мелочь вникал, и неважно ему было, бедняк перед ним или в должности кто, — бойко затарахтел трактирщик, снова принявшись протирать миски и кружки. Болтовня болтовней, а дело требовало внимания.

— Про дочь его говори.

— Так я к тому и веду, добрый господин. Подкосила нечистая судью, больной лежит, почитай, с весны, совсем плох, не сегодня-завтра к Светлейшему отправится.

— А дочь что?

— Дочь его собой куда как хороша — да вы и сами видали, — ей бы замужеством озаботиться, вот только и слышать не желает о том. Мачеха ее, поговаривают, сетовала, что та женихов одного за другим отвергает.

— Отчего так?

— Она, как и ее покойная матушка, науку целительскую уважает. Выучилась в Ривиллоне и сюда возвратилась, даже хотела лечебницу открыть, до того, значится, как судья-то слег. Батюшка в ней души не чаял, покуда в здравом уме был, любые капризы да прихоти выполнял. Зря. Как есть зря. Судья-то как заболел, она совсем в разнос пошла.

— Прямо-таки в разнос? — подначил Морок, посмеиваясь про себя.

— Говорю, как есть! Избаловал судья дочку сверх меры, вот она и воротит нос от женихов. А к ней сватались, почитай, все знатные семейства, да только понапрасну. Не интересует госпожу Мияну ничего, кроме травок да отваров из них. — Трактирщик, наклонившись, оперся о стойку и вполголоса заговорил: — Две четверти часа назад новость принесли: наезжал к ней сегодня еще один, господин Видан, сын сборщика налогов. Отвергла. Как есть отвергла! — хлопнул трактирщик тряпкой по стойке и продолжил уже обычным своим голосом: — А давно могла бы своих деток нянчить, а не с чужими хворыми возиться. Может статься, одумается, когда поймет, что ее батюшке жить осталось две седьмицы. Потому как где это видано, чтоб девица лекарем себя мнила!

— Она же твоей дочери помогла.

Трактирщик пожал плечами.

— Я все эти целительские штуки терплю потому только, что супружница всю плешь мне проела. «Позволь госпоже Мияне приехать и помочь», — проворчал он, изобразив голос своей жены. — А я так считаю: Светлейший всему хозяин. Угодно ему будет — приберет дочку, а смилостивится — она на поправку пойдет. Оно, конечно, лучше б поскорее ей с постели подняться, сами видите, сколько у нас народу, никаких рук не хватает, а супружница моя днюет и ночует у постели больной — помощи тоже не дождешься, приходится девок деревенских нанимать, чтоб подсобили, а эти дуры только и могут, что зубы купцам заезжим скалить. —  Трактирщик покачал головой, потом продолжил: — Да и зазря я разве горку монет жрецам из храма отсыпал, чтоб за дочку молились! А травки эти — так, чепуха для отвода глаз. Вон лекарь наш местный ходил, склянками гремел, а толку чуть.

— Целительница, значит, — задумчиво проговорил Морок.

— Она самая, — подтвердил трактирщик. — А четыре седьмицы назад, хотите узнать, чего учудила?

— Не томи.

— Прямо в родительском доме, в западном крыле, где раньше спальня матушки ее покойной была, приказала еще один вход оборудовать, да устроила не то лечебницу, не то странноприимный дом, и зазывает туда теперь хворых да недужных. Они к ней со всех окрестных деревень идут. И ни монетки с них не берет, можете себе представить!

— Занятно.

— Да уж куда там! — закивал трактирщик. — То-то мачеха ее, госпожа Эрисса, буйствовала, как узнала! Она-то давно хотела ту комнатку к рукам прибрать, чтоб наряды там свои хранить, да только судья не давал. Ее личная горничная моей супружницы сватья, вот и поделилась. Слухи-то у нас быстро разлетаются. Сказывала, крик стоял такой, даже у соседей слыхали, а госпожа Мияна, упертая девица, знай, о своем: дескать, моя матушка покойная только рада была бы, что ее спальня на благое дело пошла! Вот потеха!

— Хм-м, — протянул Морок задумчиво, решив, что задержаться определенно стоит.

— Но ежели меня спросите, скажу так: не пристало девице подобным заниматься, тут уж госпожа Эрисса как есть права, — решительно мотнул головой трактирщик, с шумом ставя кружку на стойку. —  В спальне девице место супружеской да у колыбели. Покорной быть боги уготовили, услужливой, степенной. Ну и супругу своему помогать — вот в чем долг и первейшая обязанность перед богами. Но да тут, может, дело-то и не только в целительстве. Госпожа Мияна не всегда касаемо супружества такая уж упертая была. В тот год, как она с учебы-то вернулась, стал к ней один захаживать…

Разговор оборвался — грохот ударившейся о стену двери, от которого затряслись глиняные миски, заставил умолкнуть и трактирщика, и гостей. Слышно стало лишь потрескивание поленьев в очаге, да шипенье капавшего на них жира с кабаньей туши. Морок обернулся, когда наемник ступил в зал.

— Где этот хлыщ?! — заорал дурным голосом.

— Ох, беда-беда, горюшко! — простонал трактирщик. — Давеча компания таких разнесла мне половину зала, едва успел лавки прикупить у старьевщика, и вот — снова-здорово!

— Ты! — снова огласился трактир криком, когда наемник приметил наконец охранителя сумрака.

Морок не поднялся, лишь лениво развернулся на табурете и оперся о стойку локтями. Наемник широким шагом пересек зал и приблизился. Лицо его заливала запекшаяся кровь, нос теперь смотрел в сторону, а к рубахе и штанам прилипло сено.

Черные, непроницаемые глаза охранителя сумрака встретились с полным ненависти взглядом наемника всего на миг, а в следующую секунду тот странно всхлипнул, обмяк, будто став меньше ростом и как-то сдувшись. Разинув рот в немом крике, попятился.

— Горан! — позвали его приятели, но тот, не слыша, налетел на один из столов, все не сводя взора с Морока, а затем, развернувшись уже у самых дверей, выскочил из трактира.

Охранитель сумрака, словно ничего странного и не произошло, повернулся к трактирщику.

— Так что ты там рассказывал о судейской дочке? — протянул, точно разговор и не прерывался.

В зале снова загомонили голоса, трактирщик, еще не веря, что все осталось целым, сглотнул и с опаской покосился на Морока. Потом достал из-под столешницы кувшин, плеснул терпкого красного вина в один из кубков и подвинул охранителю сумрака.

— В благодарность вам, добрый господин. Берег это винцо для особого случая.

Морок чуть кивнул и вина пригубил.

— А ежели вам интересно еще про госпожу Мияну послушать, все как на духу расскажу, без утайки. Случилось это, как я уже сказал, когда она в отчий дом возвратилась после обучения…

Морок устремил на трактирщика взгляд и с интересом обратился в слух.

Домой я вернулась поздно, и к моменту, когда смыла с себя дорожную пыль, пробило два часа пополуночи. Все уже крепко спали, а я только добралась до своей постели. Закрыв дверь на засов и сняв перчатки — ночь я любила именно за возможность избавиться наконец от них, — устроилась на пахнущих лавандой простынях, закрыла глаза и постаралась заснуть, но случившееся в конюшне трактира никак не давало забыться. Причем думала я вовсе не о том негодяе, на уме у которого было недоброе, а о незнакомце с глазами цвета ночи. Как ни пыталась, не могла выбросить его из мыслей, а все ворочалась с боку на бок. Простыни и подушка казались раскаленными. Вспоминая нахальный взгляд, на дне которого плескалась сама тьма, чувствовала, как тело начинает дрожать, но отнюдь не от страха.

Промучившись две четверти часа и осознав, что своими силами уснуть никак не получится, поднялась и направила стопы в свою рабочую комнату. Там, подумав, взяла щепотку успокоительной смеси из одиннадцати трав и прошла на кухню, где сделала себе большую чашку настоя, все еще раздумывая, стоит ли пить его. Настой этот я пила лишь однажды и больным давала неохотно, в исключительных случаях, но завтра мне понадобятся силы, а значит, необходимо хорошо выспаться.

Осушив чашку в несколько глотков, вернулась к себе и устроилась под одеялом. Будто только того и поджидая, дом наполнился шорохами, а по стенам начали скользить туманные тени. Мстилось, что за окнами дома кто-то бродит, мучимый бессонницей, от которой страдала и я.

Чтобы успокоиться и ожидая, пока подействует настой, я гладила колечко на пальце, его выпуклый прохладный бок был почти родным, хотя и дарил не только радостные, но и печальные воспоминания. Вскоре мысли начали путаться, и под сомкнутыми веками засновали неясные образы.

— Мияна. — Услышав собственное имя, произнесенное густым, тягучим голосом, я приоткрыла глаза. В углу спальни ясно увидела очертания высокой мужской фигуры.

— Сиян? — прошептала хрипло и с надеждой, стремительно поднимаясь с постели.

Темная фигура вышла из тени, и я узнала незнакомца из трактира. Только увидев его в густой дымке, оседавшей у высоких лаковых сапог, поняла, что сплю. Потому-то я и не любила настой из одиннадцати трав — слишком сложен состав и чересчур непредсказуемы последствия. Такое уже бывало — два года назад, когда я получила роковое письмо, перечеркнувшее мои мечты на счастье. Тогда ясно и в мельчайших подробностях я видела себя идущей под венец с Сияном, а проснувшись, поняла, что ничего этого не было на самом деле.

По этой причине сейчас мне и не было страшно. Никто не мог проникнуть в дом. Дверь в спальню надежно заперта на крепкий засов — мера, при которой я могла позволить себе снимать перчатки на ночь, — так же, как и окно, на которое я бросила взгляд. Незнакомцу неоткуда здесь появиться. А значит, это сон. Морок, навеянный силами одиннадцати трав.

Перед глазами расплывалась дымка, комната словно покачивалась, а воздух сгустился, когда незнакомец неуловимо и неслышно, как ночной туман, сделал ко мне шаг.

— Зачем ты здесь? — сорвался с моих губ шепот. — И почему именно ты? — спросила саму себя.

— Я пришел к тебе, Мия, — просто ответил он, поднимая руку со сверкнувшим на пальце кольцом и проводя пальцами по моей щеке.

Я не отпрянула, хотя наяву закатила бы нахалу хорошую оплеуху. Но сейчас в теле ощущалась легкость, а еще беспричинная радость. Меня развеселила одна лишь мысль о том, в каком ужасе была бы мачеха, узнай, что посреди ночи в моей спальне находится незнакомец, а из одежды на мне лишь сорочка, хоть и свободного кроя, но все же из довольно тонкого полотна.

— Зачем? — повторила, рассматривая смуглое лицо.

— Хочешь, чтобы я оставил тебя? — Его пальцы продолжили путь ниже, по шее, замерев у основания горла, где сотнями крыльев бабочек трепетала жилка.

Я не ответила, лишь судорожно втянула носом раскаленный воздух. Он был обжигающим, как кровь, спешащая по моему телу. Поглощенная собственными ощущениями, я пропустила миг, когда каким-то неуловимым движением незнакомец сплел свои пальцы с моими, поднял руки выше и перевернул ладонями вверх, устремив на них пристальный взгляд.

— Нет!

Я привычно вздрогнула, постаралась высвободиться и отстраниться. Однако через мгновение прекратила попытки, поняв, что незнакомец лишь крепче сжал мои руки. Тело словно пронзил удар молнии — слишком яркими и острыми оказались ощущения. Сколько я себя помнила, прикосновения были под запретом. Перчатки стали моей второй кожи, способом защиты. Не меня. А от меня. Да, это действительно сон. Будь иначе, незнакомец бы уже лежал бездыханный.

— Не бойся, — тихо произнес он, касаясь меня столь легко и просто, что я ощущала это каждым кусочком кожи.

— Это ты должен бояться.

Незнакомец лишь кривовато улыбнулся.

— Возможно, ты и правда предназначена мне.

В комнате сгустились тени, огонь в затухающем камине почти погас, но лицо незнакомца я видела ясно — изгиб его чувственных губ казался таким манящим, что мне вдруг захотелось узнать, каковы они на вкус. Наши глаза встретились. Я чувствовала, как меня затягивает в черный омут его взгляда, на дне которого плескалась густая тьма. Я слышала лишь собственное прерывистое дыхание и ощущала неровный стук сердца.

Предназначена ему? Какая нелепость! Ведь я люблю Сияна…

Но почему же тогда сейчас мне больше всего на свете хочется оказаться в кольце рук незнакомца и узнать, каковы на вкус его губы…

Он разрешил мои сомнения — склонил голову, приблизив лицо. Поняв, что сейчас мое желание исполнится, я чуть отвернулась. Но пальцы незнакомца легли на мой подбородок, заставляя приподнять голову.

— Это ведь сон? — выдохнула, уговаривая саму себя.

— Морок, — откликнулся он, словно прочитав мои собственные мысли, затем притянул ближе и провел языком по складке губ, раздвигая их. Пряный вкус его дыхания в моем рту усилил опьяняющие ощущения, разлетающиеся по телу. Губы упругие и теплые, но в то же время требовательные. Несмотря на силу в руках незнакомца, сжимающих мою талию, поцелуй оказался нежным и неторопливым, словно впереди у нас целая ночь.

Аромат кожи незнакомца — тягучий, густой, сладковато-пряный, обволакивал черным облаком и кружил голову, дурманил разум и все чувства разом. Позволив себе роскошь прикосновений, я подняла руки и обвила его шею, чувствуя подушечками пальцев тепло кожи. Поймав себя на мысли, что начала смело отвечать на поцелуй, втянула его нижнюю губу и чуть прикусила. Незнакомец крепче прижал меня к своему телу, так, что сквозь тонкую сорочку я почувствовала силу его желания. Где-то в отдаленном уголке сознания, проникая сквозь дымку смелого удовольствия, звонил настойчивый колокольчик, предостерегая от безумств, но я не хотела к нему прислушиваться и позволила незнакомцу углубить поцелуй.

Мир исчез. Стены дома пропали, меня кружило в водовороте чистой радости, по телу разлетались лучи искристого желания. Все было так просто и ясно, как никогда при свете дня и наяву.

Я открыла глаза, поняв, что больше не ощущаю тепла губ незнакомца, не чувствую его языка, хозяйничающего у меня во рту.

— Где мы? — выдохнула, поняв, что моя спальня пропала. Мы стояли под каменными сводами, увитыми темно-красными, пышными цветами. Их благоухание напомнило мне запах незнакомца. Мраморный пол холодил босые ступни, хотя в двух чашах и полыхал яркий огонь.

Я подняла глаза на незнакомца, ощущая на себе его пронзительный взгляд, в котором разливалась тьма.

***

— Я должен знать.

— Что именно?

Вместо ответа пальцы Морока легли на правое плечо девицы, смотревшей на него с затаенным ожиданием, и провели по нему, выискивая сумрачную метку. Не без удовольствия он отметил, что следом за движением его пальцев на белой коже Мияны выступают мурашки.

— Ничего… — как ни старался, не получилось скрыть в голосе разочарование, когда понял, что метка не появилась.

— О чем ты? — нахмурилась Мияна.

Морок знал — она считает все происходящее сном. Ему не хотелось убеждать ее в обратном. Он уже понял, что у девицы крутой нрав, да и она все равно не его суженая, выходит, и волноваться не о чем. Вот только он не мог избавиться от внутреннего ощущения обреченности.

Снова неудача. Сколько их было за последние десятилетия… И вот он встретил девицу, которая разбудила его любопытство, но боги и здесь не смилостивились над ним. Он проклят. И проклятие его будет вечным. Глупо было надеяться.

Словно самому себе стараясь доказать неизвестно что, он опять властно привлек к себе Мияну, ахнувшую от неожиданности, почти грубо прижал ее к своему телу и накрыл пухлые губы. В этом поцелуе не было нежности, в него он вложил всю свою боль и отчаяние. Но Мияна, вместо того чтобы испугаться, оттолкнуть его и пристыдить, лишь обвила руками за шею и приникла, позволяя ощутить все изгибы своего женственного, мягкого тела. Девица полна сюрпризов, и не похожа ни на одну из тех, кто побывал здесь до нее, отдаленной частью сознания отметил Морок. Он жадно впитывал аромат ее кожи — свежий, травяной, колдовской — и все никак не мог насытиться им.

Мияна жарко выдохнула, откинула голову, когда он оторвался от ее губ и проложил дорожку поцелуев по нежной шее. Как бы хотелось ему перенести ее в спальню и уже там показать всю силу страсти. А Морок не сомневался, что девица, выгибавшаяся сейчас в его руках, разделит ее сполна.

Мияна таяла под его поцелуями и прикосновениями, словно воск, и охранитель сумрака знал, куда все происходящее может завести, потому, оставив последний, самый долгий поцелуй, словно собственную метку на ее ключице, с большим трудом и неохотой отстранился. Она должна стать его, находясь в твердой уверенности, что делает это по собственной воле и наяву. Если уж девица не оказалась его суженой, он не откажет себе в простых, земных удовольствиях. Морок уже с предвкушением представлял себе столь нелегкий труд.

— Почему ты остановился? — прошептала Мияна, а Морок не без внутренней гордости приметил обжигающие искры желания на дне ее удивительных глаз, ярких, словно садовые фиалки.

— Так нужно. — Бросил еще один внимательный взгляд на обнаженную кожу плеча. Глупец. И на что только он надеется? Что метка, передумав, все же украсит ее кожу? — Закрой глаза, — велел, прикасаясь кончиками пальцев к щеке Мияны.

Дождавшись, пока ее ресницы доверчиво дрогнут, и тени от них полукружьями лягут на щеки, призвал тьму, чтобы переместиться в спальню девицы, прямо на кровать.

— А теперь спи. — Неохотно выпустил Мияну из объятий и на прощание, не в силах удержаться, еще раз прикоснулся губами к ее, припухшим от поцелуев. В следующий миг позволил сполохам тьмы унести себя как можно дальше.

— Папа, я вернусь к обеду. Дочитаем с тобой эту книгу, — улыбнулась я.

Отец попытался кивнуть в ответ, но лишь прикрыл и снова едва приподнял веки, а из его горла не вырвалось ни звука. Я с силой прикусила щеку, чтобы не расплакаться, и покинула покои отца, где на всем лежал отпечаток безысходности.

В коридоре прижалась спиной к стене и обхватила себя руками. Удары сердца отзывались болью в груди.

Нельзя раскисать.

Нельзя.

Этим делу не поможешь, а только растравишь душу и окончательно потеряешь всякую надежду.

Скоро прибудут заказанные мною у шелрутов травы, которых не отыскать в здешних полях. Может быть, именно они вернут отцу потерянное здоровье. А сейчас я должна, как и намеревалась, собрать ромашку, а затем съездить в лес за хвоей. После обеда отправлюсь в деревню проведать дочь госпожи Вереи, а вечером ко мне придут нуждающиеся в помощи. Повседневные дела позволят не думать о собственном бессилии и невозможности излечить самого близкого человека на этой земле.

С ромашкой я управилась быстро. Вернувшись в дом, разложила ее на просушку, затем сменила перчатки, наспех выпила травяного чая и, прихватив соломенную шляпу от солнца и корзинку для сбора, уже распахнула дверь, чтобы выйти, как услышала за спиной:

— Мияна, могу я поехать с тобой?

Обернувшись, увидела Злату и удивленно вскинула брови.

— Я еду в лес, — уточнила на всякий случай.

— Знаю.

— Ты ведь с трудом выносишь, когда я работаю в саду. В лесу я стану еще невыносимей, — чуть улыбнулась я. Мне казалось, что после случившегося вчера Злата и разговаривать со мной не станет, хоть в произошедшем и не было моей вины.

— Ничего. Мне необходимо… проветриться. Подышать. Я… я словно задыхаюсь… Понимаешь?

Я внимательнее присмотрелась к сестре. Когда заметила ее опухшие, покрасневшие глаза, сердце кольнула жалость. Она искренне хотела выйти замуж за Видана. А я даже не замечала, что он все это время приезжал только ради меня…

— Злата, я…

— Мияна, не начинай! — сестра выставила передо мной ладонь.

— Но я и правда не знала. Клянусь. Даже не предполагала, что Видан…

— Пусть так, — перебила Злата. — Не хочу сейчас говорить и думать об этом. Видан все равно станет моим мужем. Не этим летом, так следующим. Но станет, — упрямо проговорила она. — Так что, возьмешь меня с собой?

— Переоденься. Твое платье хорошо лишь для прогулок по липовой аллее, но никак не подойдет для леса.

Через три четверти часа мы наконец выехали со двора. Одна я бы отправилась верхом, но Злата лошадей боялась, и нам пришлось ждать, пока конюх подготовит двуколку.

Если с утра светило солнце, сейчас небо заволокли густые тучи. Я надеялась, что мы успеем вернуться до дождя.

— Что в твоей корзине? — спросила я, только сейчас заметив на коленях Златы отнюдь не пустую плетенку, прикрытую чистой тряпицей.

— Я подумала, что на свежем воздухе мы проголодаемся, и попросила кухарку собрать нам пирогов и парного молока.

Кивнув, я сосредоточила внимание на дороге. Места в двуколке было только для нас двоих, и править пришлось мне.

До леса ехали в молчании. Злата была странно притихшей. Я думала, как бы нарушить затянувшееся безмолвие, но общих тем у нас со Златой не наскреблось бы и на четверть часа разговора. Мы никогда не проводили наедине много времени, настолько разными были. Злате быстро становилось со мной скучно, а у меня не хватало терпения выслушивать сплетни обо всех соседях в округе и делать при этом заинтересованный вид.

Вскоре мы были на месте. Небольшой хвойный лес раскинулся к северу от Аствира, и я частенько ездила сюда осенью за грибами и можжевельником.

— Так что тебе здесь понадобилось? — спросила Злата, осматриваясь со смесью страха и любопытства.

— Сосновая хвоя.

— И зачем?

— Я сделаю из нее настой, который весьма полезен при простуде. Но ты можешь подождать меня около двуколки. — Я распрягла Ириса и пустила его щипать траву.

— Лучше пойду с тобой.

— Как хочешь, — с сомнением протянула я, вешая пустую корзинку на сгиб локтя. — Оставь хотя бы припасы, мы же вернемся.

— А вдруг их кто-то возьмет?

— Скорее уж прельстятся Ирисом, а не пирожками нашей кухарки, — улыбнулась я, но Злата лишь крепче прижала к себе плетенку.

— Мы не заблудимся? — спросила она, стоило нам только двинуться по извилистой тропке. — Ты точно знаешь дорогу?

— Я часто здесь бываю, не переживай.

— Да ведь деревья и не отличишь одно от другого!

— Неправда. Видишь, в ветвях вот этой сосны, — я указала на дерево слева, — свила себе гнездо сойка, в дупле той, — взмахнула рукой чуть дальше, — устроилась белка, а подножие ели справа погрыз заяц.

— Откуда ты это знаешь?

— Никакого секрета нет — всего лишь наблюдательность. — Я подняла с земли свежую сосновую веточку и устроила ее в корзине.

Вдалеке что-то хрустнуло. Звук звонко разнесся посреди притихшего леса. Дождь определенно будет. Нужно поторопиться.

— Что это?! — всполошилась Злата.

— Возможно, звери.

— Звери?!

— Мы ведь в лесу. Не волнуйся, — постаралась успокоить я сестру, — в глубь мы заходить не станем.

— Х-хорошо.

Как я и ожидала, Злата устала через две четверти часа. И то больше от переживаний, ведь за каждым кустом ей мерещился то волк, то медведь. Не заполнив и половины корзинки, я решила сжалиться над сестрой. Правда, дала себе зарок на будущее не брать ее в лес. Знала ведь, что так и будет, но чувство вины за вчерашнее когтило сердце.

Мы устроились на поваленном стволе дерева, чтобы сестра смогла отдохнуть перед обратной дорогой. Выяснилось, что она меня не послушала, и не надела удобные башмачки, как я ей советовала, а осталась в своих туфлях, которые, хоть и были хороши, но быстро натерли ей ноги.

Сюда, в этот зеленый уголок, не долетало ни дуновения, воздух сгустился, и, будь я одна, не медля пустилась бы в обратный путь, но видела, что Злата хочет поговорить. Сестра, не переставая оглядываться из-за малейшего шороха, извлекла на свет из своей плетенки небольшую глиняную посудину с молоком. Вынув пробку, протянула мне. Я с удовольствием сделала глоток. По шее поползли мурашки.

— Держи, — Злата передала мне пирожок, — ты ведь любишь с яблоками.

— Спасибо.

— А мне кухарка напекла с вишней. Яблоки — это так скучно.

Пироги оказались свежими и вкусными, вот только с сахаром кухарка явно переусердствовала, что было на нее не похоже.

Ели в молчании. Я чувствовала, что не стоит торопить Злату, она заговорит, когда будет готова. Так и случилось.

— Нравится?

— Очень.

— Я сама кухарке наказала испечь, а матушка ранним утром проследила, чтобы точно было готово.

Я лишь метнула удивленный взгляд на сестру. Мачеха любила поспать подольше, в отличие от меня и отца, который и в болезни просыпался до света.

— И что только Видан нашел в тебе…— продолжала Злата, пристально меня оглядывая. — Ты ужасно выглядишь, Мияна. Лицо в веснушках, совсем как у деревенских девиц, что ходят за коровами, кожа цветом, как старый пергамент, под глазами темные круги, волосы ничуточки не блестят, а щеки ввалились, будто тебя голодом морят.

— Плохо спала, — ответила я чистую правду, не обидевшись на слова Златы. Понимала, что за нее говорит жгучая обида.

Я припомнила свой сон, и меня бросило в сухой жар. Почувствовав, как лицо залила краска, порадовалась, что Злата на меня не смотрит. При свете дня все случившееся ночью казалось ярким, словно происходило наяву. Тепло тела незнакомца помнилось особенно, как и его руки, разжигавшие в моем теле огонь, который, я считала, распалить уже никому не под силу, и чувственные губы, дарившие смелые поцелуи.

Наваждение не пропало даже после того, как, проснувшись поутру, я впустила в комнату рассветные лучи. Мне продолжало казаться, что комната наполнена тенями. Бросив взгляд в зеркало, я заметила припухшие, словно от поцелуев, губы. Облизав их, ощутила сладковато-пряный аромат и вздрогнула. Но про такое рассказывать уж точно никому не стоит, сочтут за умалишенную.

— Я тоже глаз не сомкнула, — вздохнула Злата, заставляя меня отвлечься от воспоминаний. — Все думала о… Ну, ты понимаешь.

— Понимаю.

— И вот я ворочалась с боку на бок, размышляя о том, какая же я несчастная, и мне пришла в голову одна мысль.

— М? — откликнулась я, жуя пирог.

— Может быть, у тебя есть такие травы, чтобы… как бы… — Злата взмахнула рукой, не находя слов. — Чтобы…

— Видан захотел взять тебя в жены? — решила я не тратить время, а называть вещи своими именами. — Полюбил?

Сестра кивнула и с выжиданием устремила на меня взгляд ярких зеленых глаз.

Я покачала головой.

— Злата, я ведь не ведьма. Я лечу, — я сделала упор на этом слове, — людей.

— Так помоги мне!

— Но любовь не болезнь, хоть и причиняет иной раз сильные страдания.

— Вот именно! Я страдаю! Неужели ты не видишь?

— Вижу. И я бы очень хотела облегчить твою боль, но не могу. Душевные муки по праву считают сильнейшим недугом, вот только справиться с ними под силу лишь тебе самой.

Злату мои доводы отнюдь не утешили. Бросив в плетенку половину своего пирожка, она обиженно протянула:

— А я-то думала… Мне казалось, раз ты сама лишилась любимого, то…

— Злата, я целительница.

Но сестра, не слыша, продолжила:

— Тогда обращусь к знахарке из деревни! Нежана говорит, что она может сварить приворотное зелье!

— Твоя подруга болтает глупости.

— Ничего и не глупости! Сын ювелира, Гордей, скоро сделает Нежане предложение, вот увидишь!

— Много золотых монет попросила у Нежаны та знахарка за свое зелье?

— Это неважно! Я готова отдать сколько угодно, лишь  бы Видан стал моим!

— Да пойми же, Злата, нельзя подчинить сердце, такого средства попросту не существует! А та знахарка наплетет что угодно, лишь бы продать доверчивым дурочкам свое варево!

— Не дурочкам — влюбленным!

— Хорошо: влюбленным дурочкам, — чуть улыбнулась я.

— А я-то действительно верила, что ты мне поможешь, — вздохнула сестра еще раз. — Или ты на самом деле неравнодушна к Видану? — метнула на меня острый взгляд.

— Сколько можно повторять: хоть медом Видана обмажь, мне он не нужен!

— Не злись. Это я должна гневаться.

— Я не злюсь, а только хочу, чтобы ты поняла. Я могу дать тебе травы для густоты волос, сварить снадобье для сияния и гладкости кожи, подобрать мазь для мягкости губ, но сердцу Видана я приказать не в силах, ведь только… настоящ… — я кашлянула, — насто… — язык словно онемел. Половина пирожка упала в траву под ногами. Горло свело болью, голова стала странно тяжелой, лес завертелся волчком перед глазами. Мне захотелось расцарапать горло, чтобы вдохнуть полной грудью, но пальцы были надежно защищены перчатками.

— Мияна? — протянула Злата. И это было последнее, что я услышала.

Не в силах сидеть прямо, я сползла в траву, и, перед тем как глаза застлала темная пелена, успела увидеть, как мелькнуло и исчезло среди деревьев желтое, словно соцветия пижмы, платье сестры.
__________________________________________

— Занятно, — протянул Морок, наблюдая, как одна из сестер стремительно покидает поляну, тогда как вторая без движения замерла в траве. Однако все мысли тотчас исчезли, стоило охранителю сумрака увидеть Жнеца. Дух замер над лежавшей, протянул костлявую высохшую длань, и Морок понял, что у него остались считанные мгновения до того, как девица перейдет к охранителю праха. А уж к тому кто попал, обратной дороги было не отыскать. Сердце сделало тревожный скачок, поторапливая своего хозяина, и Морок ступил из-за деревьев.

— Сегодня здесь нет твоей жатвы, дух, — обратился к темной фигуре в плаще и капюшоне, скрывающем лицо. Охранитель сумрака щелкнул пальцами, в тот же миг явились тени, его верные прислужники, встали стеной меж Жнецом и девицей. — Жди, пока я к твоему хозяину наведаюсь, — велел, исчезая в клубах темного дыма.

К Диту, охранителю праха, Морок спускаться не то чтобы не любил, но предпочитал лишний раз в его владениях не появляться, слишком уж там было на его вкус тоскливо. А Мороку и своей тьмы хватало — его поместье тоже весельем особым не радовало.

Охранитель праха стоял на балконе, примыкавшем к его покоям, и неотрывно глядел вдаль. Что он там высматривал — прах его разбери, да Морок в то и не желал вникать.

— Морок, — не выказал удивления Дит, едва повернув голову, когда рядом с ним возник охранитель сумрака, — чем обязан удовольствию лицезреть тебя в Долине Праха?

Голос его был тихим. Морок и не слышал, чтобы Дит его когда-либо повышал. Про охранителя праха мало кто доподлинно что-то знал. Жил он в одиночестве, замкнуто, и даже ежегодный праздник хозяина вулкана ни разу на памяти Морока не посещал. Охранитель сумрака с Дитом встречался лишь несколько раз, но вот о самой первой встрече предпочел бы навсегда забыть.

— Девицу Мияну твой Жнец пришел забрать.

Дит прикрыл глаза лишь на мгновение.

— Вижу. Отравлена девица. Здесь ее пути написано оборваться.

Морок, хотя и был в легком замешательстве после известия об отраве, этого не показал и сдержал порыв шагнуть ближе.

— Мне ее отдай.

— Это с чего же? — усмехнулся Дит.

— Скучно, — пожал плечами Морок. — А девица занятная. Да только шустрая. Себе во вред, как оказалось.

— Полагаешь, она тебе на свет укажет?

— Так далеко не заглядывал. — Охранитель сумрака снова как можно небрежнее дернул плечами, уже не удивившись, что охранителю праха ведомо о пророчестве. Но и сообщать, что Мияна не его суженая, не стал. Это касается только его. — Говорю же — скучно. Уж тебе о скуке побольше моего должно быть известно.

— Девиц на свете много.

— Много, — охотно согласился Морок. — А мне эта нужна.

Дит качнул головой, будто решил взвесить слова охранителя сумрака на невидимых весах. Мороку он напоминал птицу — черную, хищную. На лице только глаза краски и давали — пронзительные, цвета состаренного золота.

— Не положено, охранитель сумрака, сам знаешь. Правила нельзя нарушать. Из кого дыхание ушло, прахом станет.

— Девица еще дышит.

— Едва.

— Но дышит. Выходит, жива. И тебе не принадлежит.

Дит, снова поразмыслив, кивнул. У Морока внутри будто невидимая рука, державшая нутро, разжалась.

— Что взамен предложишь?

Охранитель сумрака сдержал порыв улыбнуться. Если есть торг — не все потеряно.

«И с чего бы мне до девицы этой дело есть?» — тут же подумал. — «Были и красивее ее, и фигуристей, и покладистей куда».

Но Морок помнил, как Мияна бесстрашно заглянула ему в глаза. Прямой взгляд охранителя сумрака мало кто мог вынести, особенно когда он того не желал. А девица мало того, что вынесла, к тому же еще и на язык остра оказалась. Да и трактирщик много чего Мороку в ту ночь поведал, разжег его любопытство. А это редко случалось. Последний раз, охранитель сумрака припомнил, девица хозяина вулкана подобный интерес вызвала, но то давно было. Да и прошедшая ночь, Морок с собой был честен, из памяти не изгладилась. Сегодня он потому следом за девицей в лес и устремился. Только рассчитывал, что она там будет одна.

— Теней могу тебе в услужение отдать, — для вида подумав, предложил он охранителю праха, зная, что тот откажется. А сам пока в это время пытался сообразить, что способно заинтересовать Дита.

— Теней мне и своих хватает, — откликнулся охранитель праха.

— Монетами и золотыми безделушками, думается, тебя не прельстить.

— А ты предложи. Попробуй.

Морок чуть уголком рта улыбнулся.

— Есть у меня один кубок. Три века ему. Работы мастеров из Ферта. Помнишь, наверняка, там гильдия ювелиров в чести была в незапамятное время.

— Помню. Прахом вся гильдия стала, растворилась в веках. Тени их в моих садах бродят, а вот об изделиях легенды рассказывают. Только кубок ведь фамильный, если и мне память не изменяет?

— Не изменяет, — процедил Морок, сразу поняв, откуда Дит про кубок вызнал.

— И ты готов вот так запросто память своего древнего рода за едва знакомую девицу отдать?

На бесстрастном лице Морока ничего не отобразилось. Диту ведомо было явно больше, чем охранителю сумрака хотелось.

— Нет у моего рода больше памяти. Выходит, и жалеть нечего.

— Кубок я приму. Но этого мало будет.

— Ненасытный же ты, охранитель праха, — протянул Морок.

— У всего своя цена имеется. Ты пока лишь залог предложил.

— А говорят, что жизнь оценить невозможно.

— Так только те говорят, у кого нужной платы нет.

— Тогда назови цену. Пока болтаем, девица живее не становится.

— Твоя правда. — Дит, словно кот, на миг прикрыл глаза. — Чтобы жизнь спасти, нужно взамен жизнь отдать, — произнес почти нараспев.

— Я бы и рад, да только бессмертен.

— Однажды и ты смертен станешь. В тот же миг я за платой приду.

— Долго же тебе ждать придется, — хмыкнул Морок.

— Что для меня время… — бесстрастно откликнулся Дит.

Охранитель сумрака колебался лишь несколько мгновений.

— Согласен.

Схватились руками за запястья, скрепляя клятву. Вдалеке ударила молния.

— Охранитель грозы наш свидетель, — кивнул Дит. — Не забывай, Морок: подобные клятвы не нарушаются.

— Мне можешь не напоминать.

— Забирай девицу. Отдаю тебе ее последнее дыхание. Пока что.

— Пока — что?

— Ни одному смертному не миновать Долины Праха. Придет и этой девицы миг.

— К тому времени она мне наскучит сотню раз.

— А девица и впрямь занятная, у меня бы ей неплохо жилось, — протянул вдруг Дит, задумавшись. И это были едва ли не единственные его слова, в которых проскользнуло хоть какое-то чувство. — Развлекайся, Морок.

— И ты не скучай, охранитель праха, — кивнул Морок, исчезая в темном мареве. Спрашивать, что Дит имел в виду — не стал. И сам понял.

На поляне, пока он отсутствовал, изменилось лишь одно — Жнец по приказу своего хозяина исчез. Морок повел рукой, приказывая и теням сгинуть, — не желал при свидетелях таинство совершать, — подошел к девице ближе, опустился на колени рядом с ней, приподнял за плечи, склонился к бледному лицу, едва коснулся губами холодных губ, возвращая Мияне последнее дыхание. Отстранился, наблюдая, как краски на щеки возвращаются. Только вот ресницы не дрогнули. Но Морок знал — для того требуется время.

Поразмыслив, принял решение. Подхватил Мияну на руки, поднялся и позволил тьме перенести их в свой сумрачный чертог. Там устроил девицу в одной из спален. Не в силах покинуть ее, замер, всматриваясь в тонкие черты лица. Обвел взглядом стройную фигуру, отмечая, что руки вновь затянуты в перчатки.

— Хозяин! — удивленно проверещал влетевший в покои Ворчун, отрывая охранителя сумрака от раздумий. — Неужели тени правду наболтали?!

Морок обернулся.

— Утихни, — велел духу, но тот успокаиваться никак не желал. А когда девицу увидел, так и вовсе едва на крыльях удержался.

— Вы теперь сюда и мертвяков носите? Лучше б девицу, что проклятие снимет, искали.

— Она не мертва. Спит.

— А тени сказали, что…

— Ты слушай, что я говорю. А я велел тебе исчезнуть.

Но Ворчун крутого нрава своего хозяина не боялся, уж слишком много времени провел с ним бок о бок.

— Хозяин, вы думаете, что она вот та самая и есть? А поживее неужели никого не нашлось?

Морок закатил глаза, исчез в сполохе тьмы, поняв, что по-другому от дотошного духа не избавиться. Да только и Ворчун был не из тех, кто легко сдается. Завис над глубоко дышавшей девицей, трепыхая крыльями, проворчал что-то, а после следом за хозяином полетел. Нашел его в самой большой из хозяйских спален на втором этаже, в той, куда охранитель сумрака не заглядывал уж столько лет. Сам не заглядывал и другим не позволял. Это была одна из двух спален в поместье, где все покрылось густой пылью.

Охранитель сумрака вертел в руках кубок.

— Это что же вы вознамерились с кубком вашего батюшки сделать? — поинтересовался Ворчун. Любопытство духа разгоралось все сильнее. Странно и непонятно сегодня вел себя его хозяин.

Морок вместо ответа щелкнул пальцами, призвал тень, вложил в ее дымные пальцы сокровище со словами:

— Охранителю праха отнеси.

Тень кивнула и растворилась вместе с кубком.

— Как это — охранителю праха? — заволновался Ворчун. — Что ему, пить не из чего?

Морок хмыкнул только и переместился в свое излюбленное место — библиотеку. Ворчун и там его нашел. Охранитель сумрака перелистывал книгу, отыскивая место, на котором в прошлый раз прервал чтение.

— Хозяин, мне что же, самому к охранителю праха отправиться, чтобы все разузнать? Или у теней подробностей допытываться?

— Попробуй, если больше делать нечего. — Морок знал — Ворчун этого делать не станет, слишком самолюбив, чтобы у теней о чем-либо выспрашивать.

— Другие охранители со своими духами так не обращаются, — привычно заворчал дух. — Вам бы у хозяина вулкана поучиться, уж на что тот в горе своей всего три десятка лет провел, а Огневика с собой забрал! Думается, случись с вами такое, вы бы про меня и не вспомнили, мои косточки тут бы и остались лежать, прямо вот в этой самой библиотеке, в том самом углу, где я все эти годы и сплю.

Морок с силой захлопнул книгу.

— Недаром Дит себе в прислужники Жнецов взял. Те хотя бы молчат.

— Я не прислужник никакой, а дух ваш! — совсем оскорбился Ворчун, и Морок понял, что если прямо сейчас не расскажет про девицу, слушать ему эту трескотню не один год. Набрал в грудь побольше воздуха и выложил как есть про Мияну, умолчав лишь про сегодняшнюю ночь и про то, как в Сумрачном Зале с девицей побывал.

— И что теперь с ней делать? — поинтересовался Ворчун, когда Морок закончил. — Девица здесь жить станет?

— С чего бы?

— Думаете, она это? Та, что на свет укажет?

— Представления не имею. — Морок и сам не мог объяснить, отчего скрыл правду.

— Но предполагаете?

— Предполагать можно что угодно. Например, скажем, что завтра ты голоса лишишься.

— А метка? — не поддался дух. — Появилась?

— А ты мне прикажешь каждую встречную девицу целовать? Боюсь, мне это наскучит быстро.

— Наскучит, как же… Но эту-то можно было б и проверить.

— Прости, что разочаровал, но времени удостовериться не нашлось. Девица, видишь ли, едва дышала.

— А ну как испугается, когда в себя придет? Что делать станете?

— Вот и посмотрим, — заключил Морок, вновь открывая книгу и показывая Ворчуну, что разговор окончен.

Дух допытываться больше не стал, только бросил на охранителя сумрака пристальный взгляд глаз-горошин и, прошуршав крыльями, устроился в своем излюбленном углу, но и оттуда нет-нет да и доносилось его ворчание о том, что с духами так обращаться не следует.