Изгнанная жена дракона. Хозяйка лавки "Сладкие булочки"

— Отойди от колыбели! — словно сквозь толщу воды до меня доносится грозный голос, больше похожий на рык. — Сейчас же!

По телу пробегает дрожь, а голова, кажется, вот-вот взорвется от боли, как будто я накануне либо что-то долго праздновала, либо, наоборот, оплакивала. 

Первое, что я вижу, когда фокусирую взгляд — пронзительно синие глаза и злую жесткость в них. Но пугает меня не резкий тон, не опасный взгляд, а то, что зрачок в глазах — вертикальный!

От этого осознания у меня как будто просветляется в голове, картинка становится ярче и… Если бы не слова, которые произносит этот мужчина, его можно было бы назвать сказочным принцем. 

Длинные темные волосы, собранные в небрежный хвост на затылке, широкие плечи, рельефный торс, узкие бедра. И это все богатство я могу рассмотреть из-за отсутствия рубашки, как будто мужчина спешно вылез из постели, только и успел, что схватить длинный, отражающий пламя немногочисленных свечей меч. 

— Алтея, давай без глупостей, — произносит обладатель этих синих глаз, обращаясь… ко мне? — Мне все известно, даже если твой разум пытается скрыть это от меня.

Но мало того, он еще и направляет кончик своего меча мне в грудь. Я, кажется, перестаю дышать, потому что происходящее вокруг кажется сплошным безумием. Уже собираюсь возмутиться и сказать, чтобы в меня не тыкали всякими железками, как из колыбели сначала слышится недовольное посапывание, а потом повисшую тишину разрывает детский плач. 

Вздрагиваю от неожиданности и на автомате дергаюсь к ребенку, но мужчина делает один, практически незаметный шаг вперед и останавливает меня все тем же мечом. 

— Он… плачет, — вырывается у меня. 

— И с каких пор тебя это заботит? — его четко очерченные губы изгибаются в усмешке, которая не сулит мне ничего хорошего. — Отойди. 

— Но…

У меня все сжимается внутри от детского плача, потребность взять малыша на руки и успокоить смешивается с каким-то совсем другим чувством. Не моим. Как и руки, которые я поднимаю, когда меч почти упирается выемку у основания шеи. 

В голове проносится стремительный поток мыслей, выстраивающихся в логическую цепочку, которая кажется безумной, но в то же время только она помогает объяснить происходящее. 

Первое, с чем точно не поспоришь: бывший муж добился своего, и меня… отправили на тот свет. Точнее, получается, на этот. И из этого вытекает второе: я попала в чье-то тело. Как в романчиках, зачитанных моей подружкой… к которой и ушел бывший муж. 

Только вот там принцы и любовь, а у меня меч около горла и плачущий младенец, которого мне не дают успокоить. Не было везения, нечего и начинать? 

Практически незаметная дверь справа распахивается, и в комнату вбегает полноватая, немного небрежно одетая женщина, которая тут же с охами кидается к ребенку и немного резковато вытаскивает его из колыбельки. 

— Ритта, унеси его, — приказывает мужчина, все еще не опуская меча. 

— Как прикажете, ваша светлость. 

“Ваша светлость”? Значит, герцог? Неплохо. А вот то, что он зол, похоже, на меня или на ту, которая была в этом теле до меня, к тому же и вооружен — плохо. Делаю крохотный шажок назад, упираясь в какой-то предмет мебели. Какой — даже посмотреть не могу, потому что страшно. 

Ритта покидает комнату, но малыш не спешит успокаиваться, все еще разрывая мою душу своим плачем. 

— Кажется, ребенку она не нравится, — роняю я вслух и тут же жалею об этом, потому что взгляд мужчины темнеет, а на лице к прочим эмоциям добавляется еще и презрение. 

— Тебя это не волновало, так что можешь не пытаться дальше разыгрывать спектакль. Я и так слишком долго шел у тебя на поводу. 

В дверях за спиной герцога появляется стража: четыре человека в броне и с гербом в виде головы изумрудного дракона на толстой армированной коже нагрудника. 

— В подвал ее. Глаз не спускать, — не сводя с меня пронзающего не хуже меча взгляда, отдает приказ мужчина. — И подготовить закрытый экипаж для перевозки в столицу. Пусть решение о казни вынесет суд.

Что? Суд? Казнь? 

Накатывает понимание, что этот герцог с мечом — далеко не самое худшее, что может произойти со мной в этом мире. 

Что я там говорила про везение? Где мой грузовик удачи?

— Стойте! Я ничего не сделала! — пытаюсь как-то вывести герцога на диалог. 

— Заткнись, — резко обрывает он меня и кивает охраннику.

Но оружие опускает только в тот момент, когда на меня надевают кандалы. Как будто я могу что-то сделать! Кем же была хозяйка тела? Наемницей, что ли? Вспомню ли я хоть что-то?

Два стражника встают по бокам от меня, один позади, а последний берет цепь от моих наручников и резко дергает вперед, не заботясь о том, что я могу упасть. Собственно, это я практически и делаю, лишь чудом умудряясь сохранить равновесие. 

— В охрану добавить одного мага и никого к ней не пускать, — дополняет свой приказ герцог. — Любого, кто к ней захочет прийти — оставить там же, в подвале. С ними буду разбираться утром. 

Меня проводят через еще одну комнату, похоже, спальню, а потом выталкивают в темный коридор. Только теперь я осознаю, что сама не особо-то и одета: на мне тонкая шелковая сорочка и никакой обуви. Поэтому мне прохладно, а босыми ступнями я прекрасно чувствую все неровности и мелкие сколы в паркете, который выстилает пол. 

Из освещения только единичные свечи в канделябрах, но охране, похоже, больше и не нужно, они и без этого прекрасно знают планировку этого особняка. Мелькает мысль сбежать, но я ее сразу отметаю: и убегу недалеко, и результат как бы не стал хуже. 

Даже в нашем мире за сопротивление могут добавить проблем, а тут? Надо мыслить объемнее и постараться сначала выяснить хотя бы в чем меня обвиняют.

Мы спускаемся сначала по гладким мраморным лестницам, потом через узкую низкую дверь попадаем в узкий проход, где пахнет сыростью и плесенью. Охранник слева вытаскивает из паза факел и теперь идет впереди. 

— Вам дальше, Ваша Светлость, — с ядом в голосе произносит тот, что держит в руке мою цепь, и снова резко дергает. — Новые покои ненадолго, но вы их достойны. 

Значит, я тоже герцогиня? Тогда что за чертовщина вообще происходит?

Если до этого я просто немного подмерзала, то теперь мне становится невообразимо холодно, а ноги на каменном ледяном полу вообще коченеют. То и дело наступаю на мелкие камешки, которые больно царапают ступни, и спотыкаюсь. Но моим конвоирам на это плевать. 

Этот проход оказывается коротким, и мы выходим в круглый зал с низкими потолками и несколькими камерами с решетками. Больше рассмотреть трудно: света от одного факела не хватает. 

Меня заталкивают за одну из решеток, с раздирающим душу  скрипом закрывают дверь и поворачивают ключ в замке. На входе я цепляюсь ногой за ногу и падаю, неприятно ударяясь ладонями и разбивая колени о шероховатый камень. 

— Мне нужно поговорить с… герцогом, — кричу я. 

Но еще до того, как я успеваю подняться, свет от факела скрывается в том проходе, откуда мы вышли, и наступает полнейшая темнота. Она наваливается на меня своей тяжестью, от которой я, кажется, вот-вот начну задыхаться. 

Я поднимаюсь, на ощупь нахожу грубо сколоченную лежанку, покрытую соломой, и забираюсь на нее, подтянув к себе колени и стараясь хоть немного согреться. Меня медленно начинает колотить от холода, но я стараюсь заставить себя расслабиться. Получается, честно говоря, так себе. 

А потом меня словно ослепляет вспышкой, а следом перед глазами проносятся картинки, яркие, осязаемые — воспоминания хозяйки тела. Или уже, получается, мои? 

Итак, теперь я Алтея Этерлайн, жена герцога, по совместительству королевского генерала и… дракона? О, сколько мне открытий чудных… Вот откуда вертикальный зрачок! 

Около шести месяцев назад Алтея родила сына, Дэйрона, который по всем признакам не унаследовал драконий Дар мужа, Ксаррена Этерлайна. Это оказалось неприятной новостью, однако Ксаррен продолжал заботиться о своей жене и сыне. 

Все хлопоты о младенце взяла на себя кормилица и няня Ритта. Алтея же была предоставлена самой себе. И ведь все было хорошо. Так с какого перепуга герцог стал тыкать мечом в меня и еще запихнул в эту клетку? 

Ответа на этот вопрос в воспоминаниях нет. Даже зацепки ни одной!

Глаза потихоньку привыкают к темноте, но тело все словно каменеет от холода. И немудрено: за окном еще глубокие сугробы и мороз, несмотря на то, что уже начался первый месяц весны. Это я тоже выуживаю из воспоминаний Алтеи.

Я стараюсь себя согреть. Даже стаскиваю солому на пол в качестве небольшой прослойки между босыми ногами и ледяным полом и, вспоминая занятия аэробикой, прыгаю, приседаю и даже отжимаюсь. 

Тело Алтеи оказывается к таким нагрузкам совсем не приспособленным: я быстро выдыхаюсь, а голова начинает кружиться. Но все же ненадолго это дает передышку от риска задубеть еще до того, как кто-то за мной придет. 

Какое-то время перебираю в голове свои варианты будущего, но оптимист во мне, похоже, умер. И я просто начинаю тихо напевать себе под нос колыбельные, которые пела своему сыну. Интересно, как мой бывший объяснит потом ему, где мама?

Свет факела в проеме, а потом и в зале с камерами оказывается внезапным и ослепляющим. За ним почти не видно того, кто склоняется к моей решетке: 

— Мы тебя вытащим, Алтея, не переживай…

Я никак не могу рассмотреть, кто же там, в тени, спрятанной за ярким пламенем. Да что там! Тот, кто ко мне пришел, явно в маске, потому что я не могу разобрать даже голос, настолько он изменяется.

— У тебя будет пятнадцать минут, не больше, — говорит гость. — Но все пройдет как надо, только если ты сделаешь так, как я тебе скажу. Кивни, если поняла. 

Мысли мечутся в голове, как белки. Доверять ли этому незнакомцу? Кто он? Как прошел, если Ксаррен сказал никого не пускать? Что он захочет за мое спасение?

— Кто вы? — все же озвучиваю я один из своих вопросов. 

— У нас мало времени, так что будь внимательна, — произносит голос. 

Даже не понять, женщина это или мужчина. Гость ждет, все так же оставаясь в тени. Пламя на факеле словно танцует, потрескивая и едва слышно шипя. Медленно киваю. 

— Умница. Здесь одежда и обувь, — на пол плюхается сверток, подсвечиваемый факелом. — Я оставлю все замки открытыми. Для охраны ты будешь невидима в течение десяти минут. Ты должна выйти через восточное крыло и вход для прислуги во двор. Сегодня там охраны нет. На главной площади тебя будет ждать экипаж. 

Незнакомец говорит медленно, делая дополнительные паузы и дожидаясь, чтобы я кивнула. Сердце бешено колотится, чуть ли не заглушая слова, но я старательно запоминаю все-все сказанное, хотя понятия не имею, как выполнить. Остается надеяться только на то, что проснувшаяся память Алтеи поможет. 

Может, все же попытаться честно обо всем рассказать герцогу? Да, это будет звучать как бред, но… вдруг?

— Дракон в ярости. Он уже отдал приказ по пути напасть на твой экипаж, чтобы ты не добралась до столицы. Он уже все для себя решил, поэтому тебе лучше поторопиться, — вижу, как колышется за факелом тень. — Ему донесли, что ты хочешь убить ребенка. 

Даже так? Я не могу понять, что из этого меня шокирует больше. То, что разговор про суд — всего лишь ложь, на самом деле он просто решил не марать руки. Или то, что меня, то есть Алтею, могли обвинить в том, что она хочет убить собственного сына. А Ксаррен поверил. И это при том, что, как мне подсказывает память, у него Дар видеть истину? Что за ерунда? 

— Все, времени больше нет. И запомни: это последний шанс для тебя, постарайся его не упустить. 

Мой собеседник открывает замок, вставляет факел в паз и, прежде чем я успеваю его рассмотреть, скрывается в темном проходе. 

Что ж, как я понимаю, время пошло. Онемевшими от холода и нервного напряжения руками, я раскрываю лежащий на полу сверток. Простое шерстяное платье, непонятного в полумраке цвета, плотный плащ с меховой опушкой по краю капюшона, теплые чулки и сапожки. Понарошечные для сугробов, конечно, но это намного лучше, чем босиком. 

Растрепавшиеся длинные волосы скручиваю жгутом и заматываю на затылке, связывая тем шнурком, который был на свертке. Так удобнее. Натягиваю все на себя так быстро, как могу.

Особенно много времени трачу на застежки на платье, но в итоге справляюсь и, молясь о том, чтобы дверца не скрипела, толкаю ее. Мне везет. Может, это белая полоса? 

Факел с собой не беру: коридор прямой, без ответвлений, так что если просто идти вдоль стены, не потеряюсь. Да и время тратить на то, чтобы его вытащить-вставить, не хочу. 

Темнота уже не кажется такой липкой и давящей, когда на мне есть хоть чуть одежды и не приходится дрожать от сковывающего холода. Проход преодолеваю быстро и, закусив губу, приникаю ухом к деревянной двери, пытаясь понять, есть ли кто за дверью. 

— Все же он как-то жестоко, — говорит один из охранников. — Баба все ж…

— Ты встречал ее до этого? — резко отвечает второй, похоже, тот, что тащил меня за цепь. — Глаза ее видел? Не баба она — ведьма. 

— Тише вы оба, — произносит третий голос. — Вас не лясы точить сюда поставили. И не жену господина обсуждать. 

Двое первых цыкают, понижают голоса, но продолжают что-то говорить, только уже не разобрать, что. То есть их трое. 

И как этот неизвестный думал, я выйду? Как привидение? Сквозь дверь?

С другой стороны, он сказал, что я буду невидима для охраны. Стоит ли попробовать? Что я теряю, правда? 

А если…

Трижды ударяю со всей силы кулаком по двери. Разговоры замолкают. Я, кажется, даже слышу шорох металла, вынимаемого из ножен. Отступаю и прижимаюсь спиной к стене, стараясь даже не дышать. 

Дверь открывается, разгоняя мрак прохода тусклым светом из коридора. Тень охранника вползает внутрь, когда он осматривается. 

— Эй! Есть тут кто? 

Ага, так я тебе и ответила. 

Пользуясь моментом, делаю шаг в сторону, потом еще один, а потом окончательно выскальзываю наружу, убеждаясь, что меня никто не замечает. Лишь третий, в ярко-алом плаще, заметном даже при таком освещении, делает шаг ко мне, но я отшатываюсь и тороплюсь к лестнице, а потом вверх по ступенькам. 

У меня не так много времени, но есть одно дело. И я готова ради этого рискнуть. 

Отключаю разум, позволяя телу включать механическую память, потому что воспоминания, хоть и проснулись, я все равно плохо контролирую. А вот тело прекрасно справляется с задачей: я оказываюсь в детской быстрее, чем меня уводили оттуда. 

Мне на руку играет то, что за окнами уже начинаются утренние сумерки, а небо из чернильно-синего постепенно становится серым.

Если те, кто пытается помочь мне сбежать, думают, что я оставлю сына, то они сильно ошибаются! Ни за что. Тем более этому дракону. Тем более под присмотром Ритты, которая порой даже не просыпалась, когда малыш плакал. Алтее приходилось ее будить.

В кресле рядом с колыбелькой спит женщина, а в ее руках ребенок, который вот-вот… Я едва успеваю подхватить Дэйрона и тут же прижимаю к себе. Малыш вздрагивает, начинает возиться, поэтому я отхожу на пару шагов назад, чуть покачивая, чтобы успокоить его. Ритта даже ухом не ведет. Вот… она шляпа!

Дверь в проходной, которую я прикрыла плотно за собой, хлопает, а меня словно ледяной водой окатывает от голоса, который я слышу:

— Ритта, я просил не закрывать эту дверь! 

Ксаррен!

Дорогие читатели!

Очень рады видеть вас в новой книге по миру драконов Эльвариама. Каждому из них приходится пройти свой путь и стокнуться со своими сложностями. Как и попаданкам, которые оказываются внезапно в этом мире и в не самый удачный момент. Или удачный?

Ну что, отправимся в новый путь? Тогда не забудьте добавить книгу в библиотеку, а если вы еще зажжете звезду и добавите комментарий, авторы лишний раз улыбнутся)))

Итак, пришла пора поближе познакомиться с нашими героями:
Алтея Этерлайн. Попаданка. Смирилась с попаданием, но не с судьбой. Мир вокруг себя изменит, дракона задуматься заставит.

Ксаррен Этерлайн. Дракон. Уверен в предательстве жены (и не зря!). Весьма упрям, но не лишен способности к анализу ситуации. 

Ну и спешим напомнить, что наша история выходит в рамках литмоба "Любовь и (оч)умелые ручки"

Уютные кофейни, кондитерские, таверны, сады, винокурни и даже… ого, салон гадалки? Наши хозяюшки готовы встретить вас в своих заведениях, созданных с любовью и теплотой. Но, конечно, не без перчинки приключений и ванильной нотки любви 💖

На мгновение я застываю, прижав к груди сына. Мысли мечутся. Действует ли моя невидимая защита до сих пор? 

Какие глупости. Даже если защита осталась, едва ли она поможет против дракона. Надо бежать! Скорее. Но куда?

К счастью в момент опасности обостряется память Алтеи. В детскую можно попасть двумя путями: через мою спальню из общего коридора и через маленькую комнатушку няни. А значит есть второй выход.

Для слуг в доме существуют свои особые лестницы и коридоры. Низшие мира сего не должны оскорблять своим частым мельканием взоры господ.  Всё сделано для удобства хозяев, а в данной ситуации даёт мне шанс. 

Бросаю тревожный взгляд на Ритту и впервые радуюсь тому, что с няней моему Дэйрону не повезло. 

Вместо того, чтобы всполошиться при звуках драконьего голоса, она продолжает мирно посапывать. 

 Тяжёлые шаги Ксаррена приближаются. Все разумные мысли вылетают из головы и дальше я действую на автомате. Одной рукой быстро сворачиваю одеяло в кроватке сына в кокон, создавая видимость, что кто-то лежит.

Опрометью бросаюсь к двери в нянину комнату. При этом ступаю  я по-кошачьи мягко. Дверь  бесшумно открывается и так же тихо закрывается за мной одновременно с тем, как с другой стороны в детскую входит Ксаррен.

— Ритта, — раздаётся негромкий рык, в котором плещется ярость. 

Чувствуется, что дракон еле сдерживается, чтобы не наброситься на нерадивую служанку. И только опасение разбудить спящего малыша его останавливает. 

— Ваше Сиятельство, — заполошно вякает Ритта. — Всё в порядке, ваш сын спит.

Дальше  не вслушиваюсь. Времени у меня не остаётся совсем. Если дракон решит склониться над кроваткой сына, то далеко убежать я не успею. Буду надеться, что выволочка, которую дракон просто обязан устроить Ритте, даст мне фору. 

Даже в таком паническом состоянии я соображаю, что ребёнок раздет и просто необходимо хоть как-то прикрыть его от холода. 

Оглядываю комнату. На кровати Ритты небрежно брошена шаль. Хватаю её. То что нужно. Дверь на чёрную лестницу открывается так же бесшумно, как и предыдущая. Спасибо Ксаррен, ты позаботился о спокойном сне малыша. Петли твоя прислуга смазала на совесть.

Сбегаю по ступенькам в сад. Останавливаюсь только на пару мгновений, чтобы тут же на весу закутать Дэйрона в тёплую шаль. Удивительно, но малыш не просыпается. Скрываю его под плащом и выскальзываю на улицу. 

На заднем дворе ни души. “Пожалуйста, ну пожалуйста, — обращаюсь я к тому, кто зачем-то перенёс меня в этот мир. — Пусть больше не будет никаких сюрпризов”.

И, похоже, меня слышат. Небо уже совсем посветлело, и обычно в такое время приходят те слуги, которые живут вне поместья. Но мне везёт. На тропинке пусто.  

Бегу к калитке для слуг. Под ногами хрустит выпавший за ночь снежок.

Ноги почти сразу же замерзают в сапогах не по погоде, но это ерунда по сравнению с тем, что Дэйрон может простыть. Шали явно недостаточно. Хорошо, что плащ очень тёплый. Плотнее закутываюсь в него, стараясь не оставить ни щёлочки. Мороз пощипывает мои щёки, но телу тепло, а значит и Дэйрону тоже.

Без приключений выскальзываю из калитки в переулок. Уже через несколько шагов я убеждаюсь, что высшие силы меня не оставили. Из-за поворота появляются две женщины с корзинками, доверху набитыми овощами. И я обострившимся внутренним чутьём догадываюсь, что спешат они с рынка, чтобы доставить к герцогскому столу свежую зелень. Они не могли видеть, откуда  вышла, а значит сейчас я для них просто обычная прохожая.

Надвигаю на глаза капюшон. Дэйрон полностью укрыт полами плаща. И вряд ли кому-то придёт в голову, что я герцогиня. Уже, наверное, бывшая. Одежда на мне добротная, но не из гардероба леди. 

И действительно, женщины болтают о какой-то ерунде настолько увлечённо, что ни одна даже головы не поворачивает в мою сторону. Хотя… я ведь не слежу за временем. Мне кажется, что прошла целая вечность. Но что, если те десять минут всё ещё длятся?

Разминувшись со служанками, я сворачиваю в переулок, который по сведениям, выуженным из памяти Алтеи, ведёт прямиком к главной площади. 

Страх, что в любую минуту подлог могут обнаружить, заставляет колотиться моё сердце и одновременно мешает вдохнуть воздух, чтобы облегчить его работу. Волосы на затылке встают дыбом при мысли о возможной погоне.

Очень хочется сорваться на бег, но я сдерживаюсь, чтобы не вызвать подозрений. Навстречу попадается всё больше и больше народа. Просторный плащ надёжно скрывает малыша. Надеюсь, встречные видят во мне всего лишь не в меру располневшую матрону.

Вот только Дэйрон начинает просыпаться, издавая звуки, похожие на мяуканье. Ещё немного и малыш подаст голос. 

— Потерпи, маленький, — негромко говорю я в надежде, что материнский голос хоть немного успокоит сына. — Ещё немного. Сядем в экипаж, и я тебя покормлю. 

Покачиваю его на ходу, и сын затихает.

А у меня возникает тревожная мысль.

Чем я вообще  собираюсь его кормить? У меня ни еды, ни денег.

Остаётся надеяться, что те добрые люди, которые помогли мне сбежать и даже об экипаже позаботились, понимают, что в дороге мне надо что-то есть. Правда, о ребёнке мне придётся самой думать.

Но сначала надо уехать как можно дальше от опасного места. 

Дома расступаются и я оказываюсь на главной площади, где меня ждёт очередная неожиданность. В специально отведённом месте переминается с ноги на ногу десяток лошадей и запряжены они соответственно в десяток экипажей. 

И какой из них ждёт меня? Три экипажа с открытым верхом я отметаю сразу же, в них я буду слишком заметна, да и замёрзнуть недолго. Почтовая карета тоже не подходит. Остаются ещё несколько  карет, окна которых задёрнуты изнутри занавесями, и два больших дилижанса, рядом с которыми толпятся люди. 

Наверняка мне нужна одна из зашторенных карет. И скорее всего в памяти Алтеи должно быть что-то, что поможет выбрать нужную. Но память пока молчит. 

Стоять в стороне от всех опасно. Я на виду. И рано или поздно кто-нибудь обратит на меня внимание, да ещё не дай бог узнает. Наверняка Ксаррена и его жену многие в городе знают в лицо. 

Натягиваю капюшон пониже  и направляюсь к дилижансам. Здесь кипит работа: на крыши поднимают и закрепляют тюки и саквояжи. Мужчины принимают в этом активное участие, а женщины одна за другой занимают места внутри. И эти места скорее всего учтены и уже раскуплены. 

Надо спешить. Дэйрон начинает возиться и подавать голос. Вокруг шумно, и его пока не слышно. Но ситуация всё опаснее. Перемещаюсь между людьми, приглядываясь к каретам. Я должна как-то понять, какая из них. Должен быть знак.

И в этот момент высшим силам надоедает обо мне заботиться. С той стороны, откуда я пришла доносится топот копыт и на площадь вылетает несколько всадников в форме местной полиции. 

Они осаживают коней возле стоянки экипажей. Старший рявкает:

— Проверить всех пассажиров. Не выпускать ни одну из карет без досмотра. 

Неужели это за мной? Так быстро? 

Хотя… Скорее всего, сначала хватились Дэйрона, а затем побежали в подвал. 

Если бы я послушалась своих спасителей и сбежала бы одна, у меня точно было бы несколько часов форы. Только могла ли я так поступить? 

Правда остаётся вероятность, что я ошибаюсь и они ищут кого-нибудь другого.

– Нам нужна молодая женщина с маленьким ребёнком, – объявляет старший. И я понимаю, что надежд на счастливый исход почти не остаётся. 

Один из полицейских рывком открывает дверцу ближайшей к нему зашторенной кареты. Остальные ввинчиваются в толпу. И только их начальник так и сидит верхом на лошади, обозревая людей. 

Опускаю глаза вниз, чтобы случайно не встретиться ни с кем взглядом и начинаю бочком пробираться в противоположную от стражей порядка сторону. Возможно, получится скрыться в ближайшем переулке.  

Меня толкают, непроизвольно стискиваю сильнее сына, и Дэйрон издаёт громкий мяукающий звук. В то же мгновение чья-то рука стискивает мой локоть. 

Холод пробегает по спине, заставляя каменеть все тело. Всё. Попалась.

Жду, что вот сейчас вцепившийся в мою руку человек закричит: “Вот она! Держите её!”

Но вместо этого крик раздаётся с другого края бурлящей недовольством толпы.

– Держи его! 

Свист, топот бегущих ног, стук копыт уносящейся лошади. Внимание всех теперь обращено в сторону переполоха.

– Воришка, что ли? 

– Так бабу с дитём ищут, а этот чего?..

– Не побежал бы, если не виноват.

Самое время попытаться скрыться, пока полицейские кого-то там ловят, но чужая рука по-прежнему сжимает мой локоть. 

– Почтовая карета, – произносит мужской голос, рядом с моим ухом. – Быстрее. 

Толчок в спину, указывающий направление. Мой локоть получает свободу.

Протискиваюсь между людьми. Меня толкают со всех сторон. Нос забит запахами пота, вонью навоза. Я почти оглохла от многоголосого шума. Но главное, никто не обращает на меня внимания, и я быстро добираюсь до цели. 

Высвободив одну руку из-под плаща, тяну на себя ручку. Едва я к ней прикасаюсь, дверца гостеприимно распахивается. Забираюсь внутрь, сетуя на свою неловкость. Из-за того, что одна рука занята ребёнком, я всё делаю очень медленно. 

Что, если кто-нибудь успел заметить мой манёвр?

Но шум снаружи постепенно стихает, и никто не кричит про то, что подозрительная личность забралась в почтовую карету. 

Оглядываю внутреннее помещение. Большая часть занята сундуками, тюками, коробками. Всё это закреплено толстыми верёвками. Среди всего этого есть проход. И я понимаю, что от двери лучше держаться подальше. Карету наверняка будут досматривать. И тут я буду как на ладони.

Решительно пробираюсь внутрь и обнаруживаю, что я действительно попала туда, куда надо. Здесь за перегородкой есть широкая лавка, на которой лежит свёрнутый в рулон матрас и толстое одеяло. Тут же стоит на полу саквояж. Судя по запаху, о еде тоже позаботились. 

Опускаюсь на лавку. И в тот же момент карета трогается с места. Успевает проехать несколько метров, когда раздаётся повелительный голос:

– Тпру! Осади лошадь. Куда без досмотра?

Карета останавливается.

– Вы что не видите, господин полицейский, я ж почту вожу. И так задержался. Мне за простои не платят. Сегодня к обеду обязан в Бравалене быть. Вот бумага от мэра, препятствий не чинить.

– Пассажиры?

– Никак нет, не положено. Ценный груз.

– И как же ты один с ценным грузом без охраны? 

– Так печати магические на двери. Кто внутрь полезет, тот без рук останется.

Я даже вздрагиваю, услышав последнюю фразу. Хотя тут же соображаю, что кучер врёт. Но полицейские об этом не знают. 

– Даже мне не позволено внутрь заглядывать, – добавляет кучер.

Слышу, как переговариваются между собой стражи порядка, решая, что делать в таком случае. 

И, наконец, звучит долгожданное:

– Проезжай. 

Выдыхаю, только когда карета набирает ход и шум толпы остаётся позади. Неужели спасены?

Словно почувствовав, что опасность миновала, Дэйрон начинает плакать. 

– Спасибо, малыш, – вырывается у меня. 

Как же хорошо, что терпение Дэйрона истощилось только сейчас. Но теперь надо всерьёз им заняться. И прежде всего перепеленать и накормить. 

В памяти Алтеи нет пункта “забота о малыше”, для этого существовала нянька, зато я ещё не забыла, как это делается. Осталось найти чем накормить и во что переодеть. И лучше это сделать побыстрее. 

Кладу сына поперёк лавки, с одной стороны подпираю свёрнутым матрасом, с другой — подкладываю одеяло, чтобы не скатился. Открываю саквояж, в надежде, что обоняние меня не подводит, и для меня действительно положили еду. Так и есть, внутри вкусно пахнущие свёртки. Сглатываю голодную слюну. Не помню, когда я сама ела в последний раз, но это точно потерпит. 

Сейчас надо разобраться, годится ли хоть что-нибудь тут для того, чтобы накормить малыша. Привлекают моё внимание два плотно закрытых кувшина. Открываю один из них. Ну спасибо, позаботились. Вино. 

К счастью, во втором оказывается молоко. 

Плач Дэйрона становится громче. И я ускоряюсь. Придвинув поближе одну из коробок, выкладываю свёртки. Помимо еды нахожу пару мисок и столовые приборы: нож и столовую ложку. Ясное дело, бутылочку с соской никто не положил. Придётся обойтись ложкой. 

Сначала, естественно, пробую сама. Молоко похоже по вкусу на козье. Если это так, то мне опять же повезло. Коровье малыши переносят хуже. Но вырисовывается новая проблема. Молоко холодное. И давать его неподогретым нельзя. В карете нежарко, хотя и лучше, чем можно было ожидать от нежилого помещения в зимнее время. 

Осмотревшись, я обнаруживаю под лавкой обогревающий артефакт. Покопавшись в памяти Алтеи, увеличиваю нагрев. Мне ещё ребёнка пеленать придётся. Но сперва всё-таки накормить. 

Согреваю молоко в чашке и беру на руки раскричавшегося Дэйрона. Набираю немного в ложку и по капельке вливаю в открытый ротик. Крик сменяется причмокиванием. В наступившей тишине слышен только стук колёс по брусчатке.

Наевшись, Дэйрон начинает отчаянно зевать. И я, пользуясь его спокойствием, разворачиваю матрас и укладываю ребёнка на лавку. Теперь надо найти то, что заменит пелёнки.

Увы, это не предусмотрено. Все тюки, мешки и коробки хорошо упакованы, и копаться в чужом имуществе мне неловко. Почти отчаявшись что-либо найти, разворачиваю одело и вскрикиваю от восторга, обнаружив в нём холстину, достаточно большую, чтобы застелить всю лавку.  

При помощи ножа кромсаю ткань на куски правильного размера, выбираю один из них и в нерешительности склоняюсь над заснувшим Дэйроном. 

Стоит ли его будить прямо сейчас? 

Вопрос остаётся нерешённым, потому что карета резко останавливается и почти сразу же до меня доносится звук открывающейся двери. Сердце подлетает к горлу, словно я лечу вниз на американских горках. Инстинктивно присаживаюсь, закрывая собой сына и приникая к самой лавке. 

В карету кто-то залезает, а я перестаю даже дышать, чтобы сделать вид, что никого нет. Дверь снова хлопает, слышится щелчок поводьев, и карету дергает. Из-за перегородки доносится какая-то возня и тяжелое дыхание. 

Что, черт возьми, происходит?! 

Чашка с остатками молока падает с лавки с громким стуком и катится по полу кареты, разливая оставшееся молоко. 

Шебуршение за перегородкой прекращается, зато раздаются тихие шаги. Шаг… Еще шаг…

— А ты… кто? — звучит удивленный женский голос.

Из горла вырывается хриплый стон облегчения. Не полицейские. Не Ксаррен. Девушка. А когда поднимаю взгляд и вижу ее, с меня будто сваливается груз, который прижимал к этой лавке. 

— Эй, у тебя все хорошо? — повторяет она, присаживаясь и обеспокоенно протягивая руку ко мне. 

В сумраке кареты особо много не разобрать, но даже так видно, что ей не больше двадцати. Мне… То есть Алтее, похоже, ровесница. Плащ плотный, но из простой шерсти, без вычурности, из-под него выглядывает такое же простое платье, а пахнет… Дымом, домашним хлебом и тушеной картошкой. 

Но это все лишь служит фоном для того, что бросается в глаза больше всего. На миловидном лице с вздернутым крупноватым носом и нахмуренными темными бровями красуется синяк на всю скулу. Он свежий, еще расползается, и вся его красота наверняка расцветет только завтра. 

— Откуда ты тут? — не отвечаю ни на один из ее вопросов, задаю свой и немного отстраняюсь, чтобы показать, что не стоит меня трогать. 

Она еще больше хмурится, поджимает губы, но, окинув меня взглядом и, похоже, заметив что-то во мне, решает ответить.

— Дядька Шнаур сжалился, — девушка кивает в сторону возницы. — Я не знала… Что тут еще кто-то будет. 

— Я тоже, — отзываюсь и поднимаюсь, проверяя Дэйрона. 

Девушка охает и тут же прикрывает рот ладошкой, чтобы не разбудить малыша. Он сладко причмокивает губками и забавно морщится, а потом раздается очень характерный звук, за которым следует не менее характерный запах. Хорошо, что не успела перепеленать…

— Ох, ты, — выдыхает моя попутчица. — Похоже, тебе еще хуже, чем мне. 

Я неопределенно веду плечом, но она и не ждет ответа. Вместо этого решительно стаскивает с себя плащ, закатывает рукава и придвигается ближе.

— Давай помогу. У меня младших братьев и сестер четверо было, так что опыт есть.

Замираю в нерешительности. С одной стороны, помощь не помешала бы — все-таки в тесной качающейся карете одной управляться непросто. С другой — доверять незнакомке...

Словно прочитав мои мысли, девушка мягко улыбается:

— Меня Лети зовут. И я тебя не выдам, не бойся. Сама, видишь ли, — она осторожно касается своего синяка, — тоже не от хорошей жизни здесь. Думала, вообще ноги не унесу.

Киваю, но не представляюсь, хотя, наверное, это не очень дружелюбно выглядит.

Я тоже думала, что уже все, не спасусь. Особенно после того, как мой, то есть Алтеи, муж так уверенно тыкал в меня своим мечом. И мне бы обвинять его во всех бедах, да только вот я не знаю, в чем правда. Хотела Алтея что-то сделать малышу или нет. Мне вообще, кажется, далеко не все ее воспоминания доступны. 

Что же такого она натворила?

Лети деловито осматривает нарезанные мной куски ткани и кивает:

— Неплохо придумала. Только надо бы их согреть сначала.

Пока я раскутываю Дэйрона, она раскладывает импровизированные пеленки на сундуке рядом с артефактом обогрева. Малыш просыпается от того, что его тормошат, начинает возиться и мешать, рискуя испачкаться. 

И тут меня осеняет: воды-то нет. Ну не вином же его обмывать!

— Погоди, я захватила с собой фляжку, сейчас принесу, — подхватывает Лети, понимая причину моего озадаченного взгляда. 

Дэйрон, словно поняв, что спокойствия ему не дадут, начинает вертеться и агукать. Ему шесть месяцев, так просто с ним уже не сладишь. Да и силой, похоже, пошел весь в отца, хоть и не унаследовал магии.

— Ишь какой шустрый, — ласково приговаривает Лети, передавая мне фляжку с водой. — Небось, уже и сидеть пытается?

Я натянуто улыбаюсь. Кармашек памяти Алтеи по поводу младенца оказывается практически пуст: она не заботилась о сыне, не кормила, не наблюдала за его ростом, тем более не знала, что он умеет, а что — нет. Неужели она правда могла…

— Давай я подержу, а ты его оботрешь, — предлагает она и уверенно берет Дэйрона. — Такой большой уже, скоро ползать начнет.

Малыш тянется к её лицу, пытаясь схватить прядь выбившихся из-под платка волос. Лети ловко уворачивается, но не отстраняется — похоже, привычна к детским шалостям.

Я обтираю Дэйрона, стараясь промыть все складочки, чтобы еще раздражение не заработать. А малыш звонко посмеивается, когда я щекочу ему животик, и пытается поймать мои руки.

— Настоящий непоседа, — смеется Лети, крепче прижимая его, чтобы не вывернулся. — У моего младшего братишки такой же характер. Вечно в движении.

Она начинает напевать что-то тихое и мелодичное, и Дэйрон затихает, прислушиваясь к незнакомому голосу. Это дает мне возможность быстро закончить с обтиранием, а потом и пеленанием. 

Удивительно… Вот вроде было уже почти два года назад, а голова все равно помнит. Руки Алтеи хоть и не приспособлены ни к чему, серьезнее, чем вышивка, с пеленанием всё же справляются несмотря на протесты Дэйрона. 

Беру сверток на руки и прижимаю к себе. Малыш, почувствовав скованность пеленок и уютное тепло рук, быстро затихает, но почти до самого последнего мгновения бодрствования гулит и лопочет.

Лети помогает собрать использованные пеленки и убрать их подальше. Она присаживается на лавку рядом и, как я, откидывается на спинку. 

— Спасибо, — устало произношу я. — Без тебя это было бы сложно.

— Пустяки, — отмахивается она. — Мы, беглянки, должны держаться вместе. Тем более с таким маленьким.

Карета мерно покачивается и поскрипывает, сумрачное пространство перед нами рассекают, как тонким скальпелем, лучи солнца, проникающие сквозь щели в досках.

После всех нервов и бессонной ночи тянет спать. 

Мотаю головой, пытаясь прогнать сонливость, но выходит плохо. Мы едем. Время идет. По тому, как меняют свое направление лучи солнца, можно примерно понять, сколько прошло времени. 

— Далеко направляешься? — решается нарушить молчание Лети. 

— В Бравален, — отвечаю после секундного колебания, припоминая, что сказал возница. — А ты?

— На повороте на Соргот слезу. А там до него недалеко пешком.

Мы снова погружаемся в молчание. Кажется, Лети все же засыпает и просыпается, когда солнце уже находится ближе к зениту. И снова она не выдерживает молчания:

— Он опять напился и избил. Только в этот раз я поняла, что дальше терпеть — только разве в могилу сведет, — с жуткой, пробирающей до костей тоской произносит она. — Я давно думала сбежать, да некуда было. А тут бабка двоюродная весточку прислала. Досмотреть ее надо бы. Да лавку ее. 

— Что за лавка? — спрашиваю я, чтобы, во-первых, поддержать разговор, а главное, чтобы Лети не начала расспрашивать меня о том, что со мной случилось. 

— О! — восклицает Лети. — У неё самая настоящая пекарня, и даже больше, чем пекарня. Она известна на всю округу. Даже из соседних посёлков приезжают по праздникам, чтобы купить её булочки и пирожные.

Лети говорит об этом с гордостью. Но тут же сникает. 

— Ну, по крайней мере, раньше было так. А сейчас бабушка Фрида стала совсем немощная. И ей нужна помощница. Вот я и подумала: с одной стороны, мне некуда деваться, а с другой — место надёжнее не найти. Она ведь мне не родная бабушка, а двоюродная, и мой муж не знает, где она живет. Значит, и не найдёт.

Дорога пошла не очень. И Лети замолкает из опасения прикусить язык. То ли наледь, то ли разбитая грязь замерзла ухабами. Свертки, коробки, другие посылки подпрыгивают на кочках. Трясет.

— Долго не решалась, ведь муж-то по-хорошему отпускать и не собирался, — продолжает Лети. Похоже, ей надо было кому-то выговориться, понять, что ее никто не винит. — А тут, — она впервые всхлипывает, отворачивается. — Еле поднялась. Он-то уже спал. А я краюшку хлеба, фляжку с водой, документы в сумку — и бежать. Знала, что дядька Шнаур сегодня на почтовой карете. 

Она замолкает и ждет моей реакции.

Что мне ей сказать? Что она молодец, что вовремя сбежала? Так я даже не знаю, как здесь относятся к сбежавшим женам. Что, если их ждет слишком жестокое наказание? 

Я когда-то не нашла в себе смелости сбежать. Подруге жаловалась. Так меня выставили и сына забрали. Я билась, долго отстаивала свое право воспитывать сына в разных судах, а потом… Потом он перешел к другого рода действиям... 

Внезапно карету подбрасывает. Лети вскрикивает и подскакивает, цепляясь за стенку, а Дэйрон просыпается.

Снаружи раздается громкий треск, испуганное ржание. Карету снова дергает, теперь уже сильнее. Коробки и тюки натягивают веревки до предела.

— Н-но! Стоять! — доносится крик возницы.

Лети бросается к двери:

— Надо выпрыгивать! Кони понесли!

Грохот копыт и коробок в карете заглушает её слова. Нас швыряет из стороны в сторону. Я прижимаю сына к себе, стараясь защитить телом. Один из тюков срывается с привязи и летит прямо на нас. Лети пытается увернуться, но тут карета кренится набок. 

В щели между досками вижу, как мелькают деревья — мы несемся прямо к лесу. Дэйрон надрывается от плача.

Удар, хруст дерева. Нас подбрасывает в воздух, и на мгновение возникает чувство невесомости. А потом все переворачивается.

Инстинктивно группируюсь. Еще удар. Карета кувыркается, как игрушечная. Сквозь грохот и треск слышу, как лопаются веревки, и вещи летят во все стороны.

Наконец, все замирает. В ушах звенит. Дэйрон все еще плачет — значит, жив. Осторожно шевелюсь. Вроде цела, только ушибы и царапины.

— Лети? — зову хрипло.

Тишина. Через выбитую дверь падает солнечный свет. В его луче кружится пыль и... что-то красное. Сердце сжимается. Осторожно поворачиваю голову.

Лети лежит неестественно вывернувшись. Из-под её волос расползается темное пятно. Глаза широко открыты и неподвижны.

Меня начинает трясти. Прижимаю к себе Дэйрона крепче, и он затихает, словно чувствуя мой страх.

Вдох-выдох. Я жива. Ребенок жив. А, значит, это не самое худшее, что могло произойти, ведь так? 

Голова отказывается соображать, а эмоции как будто блокируются. Действую чисто механически. Нахожу место, где можно временно безопасно положить малыша. Хватаю первую попавшуюся сумку с какими-то бумажками, складываю туда всю еду, которая оказалась в доступе сейчас, и фляжку с водой, валяющуюся на матрасе между тюками. 

На автомате складываю раскиданные коробки одну на другую так, чтобы можно было выбраться через дверь кареты, и высовываюсь наружу. 

— Помогите! — выдавливаю из себя нечто, больше похожее на стон. 

Карета лежит у подножия склона. Одно колесо все еще крутится в воздухе. В процессе полета мы явно ударились о несколько деревьев. 

Кони унеслись, а возницы нет. Вокруг лишь заснеженный лес с черными стволами лиственных деревьев, перемежающиеся с разлапистыми елями. 

Вылезаю, цепляясь дрожащими пальцами за стенки кареты, и сажусь на край, свесив ноги. Ну что… Перевернулся не грузовик с удачей, а мы. И что дальше? 

В голове выстраивается, увы, не новый план, а трехэтажное строение из витиеватых ругательств. И среди всей этой тишины и разрухи внезапно раздается жалобное:

— Мяу!

“Глюк”, — равнодушно думаю я. 

Пустая дорога, по обеим сторонам стеной стоит лес. Никаких признаков человеческого жилья. Какие уж тут “мяу”?

Сбрасываю сумку на землю и осторожно по шатающимся коробкам спускаюсь обратно внутрь кареты за сыном. Сейчас только упасть не хватало и ногу подвернуть. 

Беру Дэйрона и морщусь от боли в левой кисти. Только сейчас обращаю внимание на опухший безымянный палец. Кольцо. Я его и не замечала прежде, а сейчас, пока мы кувыркались в карете, видимо, чем-то придавило или зацепило.  

С трудом стаскиваю украшение с пострадавшего пальца. Пару мгновений верчу его в руках. Очевидно, что оно безумно дорогое. И в той ситуации, в которой я оказалась, наверное, разумнее всего было бы его продать. Но разум сейчас не самая сильная моя сторона. Страха больше, чем расчёта. 

Память Алтеи подсказывает мне, что такую вещь продать и остаться незамеченной будет сложно. А значит, мне лучше избавиться от кольца. Замахиваюсь, чтобы зашвырнуть его вглубь кареты, но неожиданно приходит в голову другая идея. Если не придираться и не знать в лицо меня или Лети, то по приметам мы с ней очень даже похожи. Волосы длинные и чёрные, возраст примерно одинаковый. 

Если Ксаррена вызовут на опознание, то, разумеется, вся легенда рухнет. Но вдруг он не удостоит чести погибшую жену. Баба с воза, дракону легче.

Пробираюсь вглубь кареты и надеваю кольцо на палец Лети.

— Прости, что не смогла тебе помочь, — шепчу я, снова вглядываясь в черты лица погибшей девушки и убеждаясь, что мы даже больше похожи, чем мне показалось в начале. — И прощай. Мне надо идти. 

В последний момент мне в голову приходит разумная мысль, и одну из доступных тряпиц я перевязываю через себя, приспосабливая так, чтобы в нее можно было аккуратно уложить малыша. У меня когда-то была специальная такая штука, сшитая даже на заказ. Своего сына так носила. 

Это немного снимает нагрузку со спины, а еще освобождает руки, что удобно, когда дома надо убрать-постирать-приготовить. Вот теперь и тут пригодилось.

Снова взобраться по ненадежной пирамиде с ребёнком гораздо сложнее, но я справляюсь. 

Спрыгиваю вниз на землю. И тоже удачно: не упала, ничего не сломала. Не всё так плохо. Дэйрон ведёт себя на удивление спокойно, как будто понимает, что маме и без того тяжело. 

Хмыкаю, сообразив, что я уже всерьёз называю себя мамой ребёнка, которого не рожала. Впрочем, почему не рожала? Для тела Алтеи это её ребёнок, хоть и не очень любимый. 

Но теперь я могу всё исправить и дать ребёнку настоящее тепло и настоящую любовь. 

И в моём сердце что-то откликается. Меня затапливает всепоглощающая нежность. 

Это помогает мне немного прийти в себя. 

О погибшей Лети я теперь думаю без ужаса, но с печалью. Очень жаль хорошую девушку, но так уж бывает в жизни. Говорят, что от судьбы не уйти…

Помочь я ей не могу, а вот о сыне надо позаботиться. Сидеть и ждать, когда проедет какая-нибудь карета — не вариант. Замёрзнем. Надо идти. 

Делаю несколько шагов вверх по склону, но в спину мне снова летит: 

— Мяу!

Вот теперь я на все сто уверена, что это не глюк. Зову:

— Кис-кис-кис!

И котёнок разражается отчаянным писком.  

Вот делать мне больше нечего…

Возвращаюсь, скользя по промёрзшей земле и тонкому слою снега, кляня на чём свет стоит зиму, дракона и саму себя за глупость. В нескольких шагах от кареты в неглубокой яме нахожу маленького испуганного дрожащего зверька. 

Судя по размерам, у него глаза недавно открылись. Неужели какой-то гад из проезжавших по дороге выкинул такого малыша. Сердца у людей нет.

— Тебя-то как сюда занесло?

Котёнок, разумеется, отвечает невразумительным “мяу”. Ну да, я тебя прямо прекрасно поняла и сделала выводы.

Черный. Не буду его связывать с моим невероятным везением, но оставить его здесь ну никак не могу.

— Покормить тебя сейчас не получится, — зачем-то объясняю я зверьку. — Посиди тихо.

Засовываю дрожащего найдёныша за пазуху, благо что не сильно грязный. Теперь у меня под плащом  два беззащитных существа.

Скользя, срываясь пару раз и царапая ладони, выбираюсь на дорогу. Надо идти, и чем дальше я уйду от кареты, тем лучше. 

И я иду. Ноги замерзают почти сразу же. Перчаток нет, но под плащом рукам тепло. А ноги?.. Остаётся надеяться на чудо. 

И чудо появляется примерно через час ходьбы в виде бородатого мужика, выезжающего из леса на телеге, доверху заполненной дровами.

Надо сказать, удивились мы оба.

— Ты что, девка, делаешь посреди леса?

— Карета сломалась, — говорю я почти правду, а дальше нещадно лгу: — Другие вернулись в город на встречном дилижансе, а мне нужно дальше.

— И куда же тебе так надо, что ты об осторожности забыла? — хмурится мужик.

— В Соргот, — машинально отвечаю я, вспомнив слова Лети. 

— В Соргот? — обрадованно переспрашивает мужик. — Так тебе ж повезло, девка, я дрова как раз в Соргот везу.

Ой, почтовая карета же ехала в другое место. Но стоит ли за него цепляться? Пешком я точно не доберусь. И мне ведь всё равно, куда ехать. Я везде чужая. А так, глядишь, легче будет от герцога скрыться. 

— Садись, — мужик спрыгивает на землю, чтобы помочь мне устроиться, и в этот момент Дэйрон подаёт голос. 

— Ох, ты ж, Всеблагой, да ты ещё и с ребёнком? Ай-яй. Как же тебя угораздило оказаться среди леса?

Ответа от меня не требуется. Мужик уже рассуждает сам с собой. Он извлекает откуда-то тяжёлый тулуп и укрывает меня всю.

Прислоняюсь спиной к брёвнам и, несмотря на тряску и пробирающийся порой под плащ холод, умудряюсь задремать. Малыш в перевязи, так что безопасно.

Мне снится пожилая женщина, стоящая на краю дороги, и Лети, бегущая к ней. Во сне девушка гораздо моложе, ей лет пятнадцать, не больше. 

Проснувшись из-за того, что телега подпрыгнула на очередном ухабе, я задумываюсь. Лети рассказывала, что у её бабушки в Сорготе пекарня. И раз уж я туда еду, наверное, правильно будет, если я единственному человеку, которому Лети доверяла, сообщу о её гибели. 

Может, и пустит меня бабушка хотя бы переночевать?

С этой мыслью я снова задрёмываю. Просыпаюсь, когда мы уже едем по улицам то ли большой деревни, то ли небольшого городка.

— Тебе куда, девка? — спрашивает мужик, повернув голову ко мне.

— Пекарня мне нужна, — сообщаю я. 

— Так была она у нас, да закрылась недавно.

— Почему закрылась? 

— Так померла хозяйка.

— Как померла? — растерянно спрашиваю я. — Двоюродная бабушка Фрида…

— Так ты Летиция, что ли? — оживляется мужик, снова обернувшись.

Вопрос загоняет меня в ступор. В голове пустота. Бьётся только одна мысль: к кому мне теперь проситься на ночлег, если денег у меня совсем нет?

Открываю рот, чтобы возразить, что я не Лети, но мужик уже не слушает.

— Померла бабка твоя. Неделя уж прошла, — вздыхает он и, чувствуя, что я молчу, продолжает: — А я тебя сразу не признал, маленькая ты была, Лети, когда от нас уехала, а теперь вижу, что ты прям одно лицо с Фридой. Она ж когда-то тоже молодая была.

Вот это номер! И как мне теперь его переубедить, что я не Лети? А главное, стоит ли?

Мы едем по узкой улочке, где двум телегам точно не разъехаться. Булыжная мостовая местами просела, образуя выбоины, заполненные замерзшей мутной водой. По обеим сторонам улицы стоят двухэтажные дома, первые этажи каменные, вторые — глиняные на деревянном каркасе. У некоторых домов пристроены навесы, под которыми складируют дрова и всякую хозяйственную утварь.

— Фрида с месяц, как спину себе застудила, — продолжает рассказывать мужик. — А к лекарям не пошла. Потом слегла, да уже и не встала. 

Получается, Лети спешила за защитой, даже не зная, что никого у нее уже не осталось? А теперь и она сама… Сглатываю колючий комок, который подступает к горлу. 

— А что… с пекарней? — спрашиваю я, пытаясь поймать мысль, которая назойливой мухой крутится в голове. 

— Да что с ней будет? Закрыта, конечно. А жаль: уж очень я любил сдобные булочки Фриды… — мечтательно говорит мужичок, а я чуть не прыскаю от того, как двусмысленно это звучит. 

Фу такой быть. Просто бабка, просто булочки. Но, наверное, очень вкусные. 

В животе урчит, и этот звук отдается неприятным спазмом, напоминающим, что я все же очень давно не ела. Словно в ответ на этот звук слышится тихое “мяу” от котенка, а Дэйрон начинает возиться. Наверняка уже тоже и есть хочет, да и перепеленать его не мешало бы. 

Ох…

— Тпру! — мужик дергает поводья, и телега останавливается. — Ну вот мы и приехали. 

Мы оказываемся у двухэтажного здания с выступающим вторым этажом. На первом — дверь и два окна по обе стороны от нее. Над входом, похоже, раньше была вывеска, но все, что от нее сейчас осталось — это кольца, на которых она держалась. 

Стены покрыты пятнами плесени от постоянной сырости, окна мутные, давно не мытые, а медная ручка на деревянной, потемневшей от времени, дубовой двери вся покрыта зеленью. Как памятники в наших городах. 

Я слезаю с телеги, не забыв захватить с собой сумку, а возница машет рукой куда-то дальше по улочке. 

— Если что, я там, недалече. Спросишь дядю Михаса, покажут, — говорит он. — И не стесняйся: одной с ребятенком-то… ох. Я-то уж знаю, дочь у меня… Эх…

Он машет рукой и пускает лошадь дальше. А я остаюсь перед пекарней, не зная, что мне теперь делать. Может, и к лучшему, что Фриды нет больше? Наверное, для нее было бы ударом узнать, что Лети умерла…

А вот мне бы где-нибудь надо найти ночлег. Хотя бы, может, за работу какую-нибудь. 

Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-то подходящего. Чуть дальше от пекарни находится маленькая бочарная мастерская, откуда доносится характерный стук молотков и запах свежего дерева. Перед входом в мастерскую всегда стоят готовые бочки. 

Напротив, судя по вывеске, живет сапожник. Рядом что-то похожее на лавку старьевщика, а, может, ломбард? Жаль, мне даже заложить сейчас нечего, кроме души. Но ее я точно никому не отдам. 

По оживленной улице разносится аромат свежей стружки и чьего-то немного подгоревшего обеда. Опять я о еде… Да и Дэйрон начинает все настойчивее о себе напоминать. Приходится одной рукой чуть крепче его прижать, чтобы не вылез из перевязи. 

— Ох, Всеблагой! Да не уж-то! — слышится возглас из окна соседнего дома. 

Оконные створки распахиваются, несмотря на возможность выхолодить помещение, и оттуда высовывается круглое лицо женщины лет сорока. 

— Летиция, ты что ли? — как будто не веря своим глазам, говорит она. — А мы уж не надеялись! Погоди, сейчас я спущусь. 

Ну вот… Снова… Попытаюсь ей объяснить, что я не Лети и мне нужна помощь. А там — как повезет. 

Прохожие оглядываются на меня с интересом, наверное, тут многие Фриду знали. Да и Лети, возможно, тоже. Кто-то даже останавливается, чтобы поглазеть.

Я подхожу ближе к ее дому, что оказывается весьма необдуманным действием. Женщина, похоже, полная воодушевления, вылетает из двери и чуть не сбивает меня с ног. Я только успеваю развернуться так, чтобы не пострадали малыш с котенком, но сумку из моих рук она умудряется выбить. 

По мостовой разлетаются фляжка, краюшка хлеба и пара яблок — то немногое, что я схватила в карете. Успеваю уберечь только бумаги и машинально вглядываюсь в верхний лист. Это оказываются документы Лети. Просто с именем, без каких-либо других опознавательных знаков. 

И тут я осознаю, что за мысль у меня крутилась в голове: я могу стать Летицией. И ведь никто не сможет ничего сказать, потому что, как я поняла, они не были близки с Фридой. 

Это осознание кажется ведром ледяной воды, опрокинутым на меня. Это же шанс. И я буду полной дурой, если им не воспользуюсь. 

— Лети! — женщина помогает собрать все в сумку. — Не дождалась тебя Фрида, а ведь уж полгода как все болтала о тебе. Надеялась…

— Муж… Не пускал, — говорю полуправду я,все еще пытаясь осознать то, что я собираюсь сделать. — И так еле сбежала. 

Тут Дэйрон сдается и начинает громко плакать, выдавая свое присутствие. 

— Ой, батюшки! — всплескивает руками женщина. — Да ты еще и с дитем! Нехорошо-то как! Давай скорее тогда в пекарню зайдем. А то не спешит нас весна радовать, не приходит. 

Она достает из кармана ключи и поворачивает в замке, открывая передо мной ту самую дубовую дверь. Я мешкаю только секунду, собираюсь сделать шаг вперед, но тут происходит неожиданное. 

Котенок, которого я подобрала несколько часов назад буквально слепышом, выскакивает из-за пазухи и неуклюже, но очень уверенно сам шествует в открытую дверь.

— Ну что ж ты стоишь? — Женщина поворачивается ко мне. — Проходи. Сейчас печь растоплю, а то дом за неделю успел выхолодиться. Ребятёнка, наверное, перепеленать надо. Первым делом воды тебе нагрею. 

Женщина говорит и говорит, а я уже не вслушиваюсь в её слова. Губы невольно растягиваются в улыбке. 

Дом, может, и “выхолодился”, но от слов этой незнакомой женщины становится тепло. Мир не без добрых людей. А вдруг получится тут прижиться?

Захожу внутрь и первым делом тороплюсь закрыть за собой дверь, чтобы не выстуживать дом ещё больше. Тяжелая дубовая дверь поддаётся с протяжным скрипом. 

В нос бьёт застоявшийся запах — смесь плесени, муки и едва уловимого аромата корицы, который, кажется, въелся в стены. Свет проникает сквозь пыльные окна тусклыми лучами, выхватывая из полумрака очертания заброшенного помещения.

Всё покрыто тонким слоем пыли. На полу отпечатки кошачьих лапок. Самого котёнка нигде не видно. 

Пробегаюсь взглядом по помещению.

Прямо напротив входа прилавок из темного дерева, за ним пустые полки, разделённые бортиками. Сейчас они пустые, но наверняка совсем недавно на них были разложены буханки хлеба и те сладкие булочки, о которых сокрушался Михас.

В углу свалены в беспорядке большие корзины для хлеба. 

Огромная каменная печь занимает едва ли не половину длинной стены. И чувствуется, что именно она сердце пекарни. Сейчас это сердце не бьётся, но если разжечь огонь, то наверняка станет очень уютно. Ну и убраться, конечно, нужно.

На полу возле печи лежит небольшая кучка дров. 

— На сегодня хватит, — говорит женщина. – Ты не волнуйся, Лети, на заднем дворе за пекарней целая поленница. Завтра попрошу мужа и сына, чтобы натаскали побольше. 

— Спасибо, госпожа…

— Брось, какая я тебе госпожа? Зови меня тётя Райта. Мы с твоей бабушкой, как родные были. Мы ей помогали по хозяйству, как совсем одряхлела, а у нас дома на столе всегда был самый свежий хлеб, благодаря ей.

Дэйрон начинает плакать и Райта ускоряется. Достаёт из шкафа большой нож и прежде всего ловко расщепляет одно из полешек на лучинки. Оттуда же из шкафа извлекает огниво и сухую солому. 

Я качаю на руках малыша, а глазами ищу место, где его можно будет положить и переодеть. Из разбившейся кареты я среди всего прочего прихватила пару тряпок. Но надолго этого не хватит. Нужно будет прямо сегодня устроить стирку. Вот только чем в этом мире стирают. Память Алтеи помалкивает. Ну ещё бы. Едва ли эта барыня что-то делала своими руками.

Огонь понемногу разгорается, но помещение ещё прогревать и прогревать. 

— Ты погоди немного, — извиняющимся тоном говорит Райта. –– Согревающих кристаллов тут, к сожалению, нет. У нас городок небогатый. Такие дорогие артефакты только в богатых домах. А нам, простым людям, и печей достаточно. Сейчас вернусь.

Она обходит печь и исчезает за дверью, которая ведёт в сторону, противоположную входу. 

А я подхожу поближе к печи, чтобы согреться. 

Райта возвращается минут через пятнадцать с ведром воды и ставит его вплотную к печи.

— Вы следили за домом, да? – спрашиваю я очевидную вещь. 

Это и так понятно. Райта знает, где и что тут лежит. Посторонних людей в доме явно не было.

— А как иначе? — с гордостью говорит она и тут же, слегка смутившись, добавляет. — Не за порядком, конечно. Дом сразу же закрыли, внутрь никто не заходил. Мэр нам поручил приглядывать, чтобы никто не влез. Вовремя ты приехала, девонька. По закону бесхозные строения уже через месяц может забрать в своё ведение городская управа. Поговаривают, что мэр хочет сделать тут таверну для проезжего люда. Мы хоть и в стороне от основного торгового пути, однако путь в северные пределы лежит как раз через нас. Мэр давно Фриде предлагал продать пекарню городу. Но она ни в какую. Приедь ты на месяц позже, и сложно тебе было бы получить её обратно.

Рассказывая обо всём этом, Райта времени не теряет. 

Она достает из всё того же шкафа большое полотнище и, надрезав край ножом, с треском отрывает полосу ткани. 

Смочив водой тряпку, Райта быстро протирает поверхность массивного стола, находящегося рядом с печью. 

— Здесь можно будет ребёночка перепеленать, — объясняет она. — Тут и теплее и светло сейчас будет. А потом обживёшься, сама решишь, что и где делать. Запасные пелёнки есть?

Киваю и, достав их из сумки, выкладываю на стол. То, что стол не для пеленания, это очевидно.

Деревянная поверхность иссечена бесчисленными рубцами от ножей. Пыль, которой он покрыт, перемешана с мукой. Тут же лежит скалка. 

Райта убирает ее в шкаф.

— Давай я помогу. — Она протягивает руки к Дэйрону. — Ты замёрзла вся и устала за дорогу. Девочка?

— Сын, — отвечаю я и, чуть поколебавшись, передаю ей малыша. 

И только доверив этой женщине сына, соображаю, что на своё счастье я ребёнка уже один раз переодела в те тряпки, которые нашла в карете. Дорогие пелёнки, в которых я забрала малыша из дома, так и остались под грудой коробок. 

Всё это напоминает мне о том, что если я хочу скрыть свою тайну, мне следует быть очень внимательной к мелочам. А значит, мне не стоит пока скидывать плащ. Платье на мне, конечно, не герцогское, но выглядит дороже, чем носят девушки из сословия Летиции.

Тем временем воздух поблизости от печи нагревается быстро, и, когда Райта разворачивает малыша, мне уже не так страшно, что он может простыть. 

— Попробуй воду, — командует она, и я, оторвав от того же полотнища второй кусок ткани, направляюсь к ведру. Вода едва тёплая, но и это уже замечательно. Смачиваю водой ткань.

— Я сама, — говорю я, но Райта, отбирает у меня тряпку.

— Успеешь ещё сама. Я целыми днями у тебя не буду. Но первое время помогу.

Она быстро обтирает Дэйрона и перепелёнывает его в чистую ткань. Как ни странно, малыш воспринимает её заботу без капризов. Гулит и пытается ухватить её за руки. На всё ещё прохладном воздухе он находится считанные мгновения. Я бы так быстро не смогла бы.

— Даже не знаю, как вас благодарить, тётя Райта, — говорю я, и горло перехватывает от волнения.

— Чего уж там, — смущённо улыбается добрая женщина. — Фрида рассказывала, что ты тоже мастерица по пекарскому делу. Вот восстановишь бабушкино дело, весь городок будет тебе признателен.

— А как же таверна? Она же, наверное, тоже городу нужна? 

— Ой, не думай об этом. Несколько мест есть, где её можно построить. Просто дом Фриды в самом выгодном положении находится. Рядом с центром. Потому мэр на него и зарился. Но по мне уж лучше запахи свежего хлеба, чем толпа пьяных проезжих рядом с моим домом. Ты ведь восстановишь пекарню?

Вот ведь вопрос вопросов. Смогу ли я? Небольшой опыт выпечки хлеба у меня есть, но там в своём мире я пользовалась электрической хлебопечкой, а уж никак не такой, как тут. 

Пока я думаю, что ответить, Райта спохватывается: 

— Ты тогда осматривайся, а я сейчас за молоком сбегаю домой. Он ведь голодный, да?

Райта выскакивает из пекарни, а беру на руки сына и начинаю его покачивать. Еда — это очень вовремя. Сейчас надо будет разобраться, как работает печь, чтобы не дай бог не угореть тут, покормить Дэрона и самой что-нибудь перекусить. 

А потом для начала выбрать помещение, где мы с Дэйроном будем жить.

Обхожу по кругу первый этаж, дохожу до лестницы, ведущей на второй. Сейчас пока туда не полезу. И вообще, наверное, пока помещение не прогреется, нужно будет хотя бы первую ночь провести тут, на первом. 

Дверь хлопает. Поворачиваюсь, рассчитывая увидеть Райту, но в проёме стоит высокий полноватый мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой и в дорогом костюме.

— Кто это тут покушается на городскую собственность? – неприветливо интересуется он.

В смысле на городскую? Это внезапное заявление мэра вызывает протест и ощущение, что он обнаглел. Райта же сказала, что в собственность города пекарня отошла бы только через месяц. Прошла неделя. 

— Здравствуйте, — я чуть удобнее перехватываю Дэйрона, который не спит и немного недовольно возится из-за того, что голодный. — Пекарня не успела перейти в собственность города, поскольку месяц еще не прошел. 

Лицо мужчины вытягивается, от удивления, а потом он возвращает себе надменный, наверное, властный, с его точки зрения, взгляд.

— Но и наследников не явилось, — произносит он, оглядывая меня с головы до ног и обратно. — А всяких приживалок и бездомных я не собираюсь привечать тут. Ищите в другом месте…

— Кто вам сказал, что нет наследников? — усмехаюсь я.

Вот ведь наглость-то, а? Похоже, облеченные властью во всех мирах одинаковые. И передо мной, кажется, тот самый мэр, который хотел оттяпать эту пекарню себе.

— У Фриды не было прямых родственников: ни детей, ни братьев с сестрами, — спокойно отвечает мужчина. — Даже оповещать о ее безвременной кончине было некого. Поэтому…

— Она уже некоторое время просила меня к ней приехать, — спокойно сообщаю я. — К сожалению, в путь с совсем крохой зимой отправляться было неразумно. Жаль, что я немного не успела. 

И откуда во мне появляется вся эта уверенность? Наверное, его наглость побудила во мне протест, достаточный для того, чтобы утереть нос мэру. 

— И, вообще-то, я была бы благодарна, если бы вы представились, прежде чем заявлять права на пекарню. 

Ухоженное лицо мэра начинает покрываться красными пятнами. 

— Я Аластор Форту, мэр Соргота, — чуть ли не рыча, говорит он. — А вот кто вы?

Я пожимаю плечами, пытаясь сохранить спокойствие на лице. А сердце-то все быстрее бьется от волнения. 

— Меня зовут Летиция, я двоюродная внучка Фриды и, соответственно, наследница пекарни. 

Аластор уже не может сохранить лицо и свою надменность, он сжимает челюсти, прищуривается:

— Назваться-то ею может каждый, а вот доказать…

— Документы будут доказательством? 

Я отхожу, чтобы обойти прилавок и взять бумаги из сумки, мэр собирается пройти за мной, но я останавливаю его, подняв руку:

— Постойте здесь, я вам не разрешала входить. 

Аластор замирает на месте, шокированно глядя на меня. Похоже, к такому он не привык. А я не привыкла впускать в свой дом непрошенных гостей — нечего им тут делать. 

С лестницы спускается ещё более подросший котенок, доходит до угла прилавка и садится в позу копилки, гипнотизируя своими золотыми глазами мэра. Как будто мысленно говорит: “Я слежу за тобой, человек. Только попробуй что-то не то сделать, я тогда… Умурмяу тебя!” Далеко этот котяра пойдет.

Дэйрон начинает пыхтеть, ворочиться, искать грудь. Совсем голодный… Да только вот Алтее-то и предложить нечего, ведь она ни дня не кормила. “Грудь портится”. Глупая…

Нахожу бумаги и показываю мэру. Он хочет взять их в руки, да только я не позволяю: экземпляр один, восстановить не выйдет, если Аластору вздумается избавиться от доказательств родства. 

Еще одна моя удача состоит в том, что рядом с документами Летиции находится письмо от Фриды, написанное местным писарем из храма Всеблагого. Даже с церковной печатью, поскольку они отправляли послание. 

Мэр придирчиво изучает всё, вчитывается в каждую строчку, несколько раз поднимает на меня неприязненный взгляд и порывается вытащить из моих пальцев бумаги. Молчит, думает, а потом внезапно выдает:

— Нира Летиция. Ну вы же понимаете, что пекарня требует даже не просто ухода, она требует значительного ремонта. Фриде уже не хватало сил, чтобы содержать ее в приличном виде, — наставительно говорит Аластор. — Сами посмотрите: и вывески уже нет, и мебель тут весьма старая, да даже черепица уже сломана, потому крыша наверняка в сильные дожди протекает. 

Тут мне сложно с ним поспорить. Как и у многих пожилых людей, особенно когда они болеют, сил хватает разве что делать так, чтобы совсем не развалилось. А лишних денег, чтобы кого-то нанять, я думаю, у Фриды не водилось. 

У меня их тоже нет, потому мне придется непросто…

— Так вот, — заметив на моем лице сомнение, продолжает мэр. — Мы можем легко договориться: я найду вам более-менее приличный домик… Где-нибудь… А вы просто отдадите мне эту убогую пекарню. 

Вот зря он это сказал. Протест, который только-только поугас, разгорается с новой силой. Пекарня — не убогая, а “домик где-нибудь” звучит ой как сомнительно! И на следующей фразе я убеждаюсь, что все же из Аластора переговорщик отвратительный!

— Тем более где-то ближе к окраине женщине с ребенком и без… мужа будет проще зарабатывать на жизнь. Ну разве что найти себе богатого покровителя, но… Вряд ли у вас это получится.

— Покиньте пекарню, господин Форт. Немедленно! — я даже не ленюсь открыть ему дверь и указать на улицу. — Ваши предложения оскорбительны, а я не намерена терпеть вашу беспардонность. 

— Но… 

Я чуть наклоняю голову и продолжаю ждать. 

— Вы… еще пожалеете, — сквозь зубы произносит мэр и выходит, чуть не натыкаясь на Райту. 

Соседка вопросительно смотрит на меня, заходя в пекарню и прикрывая за собой дверь. 

— Этот шакал уже тут как тут? — кивает она на дверь. 

— Да, — вздыхаю я, чувствуя, как весь воинственный настрой улетучивается. — Уже считал пекарню своей, поэтому мое присутствие оказалось очень некстати. 

— Ох… Ходят про него разные слухи, — Райта качает головой. — Ты главное, на его предложения не соглашайся. Обманет — недорого возьмет. 

— Да я уж поняла… — вздыхаю и опускаюсь на единственную скамью, потому что спина ноет неимоверно. 

Райта снова протирает стол и выкладывает из корзины на него краюшку хлеба, горшочек с чем-то очень ароматным и очень съедобным и кувшинчик с молоком. Последний она ставит тоже ближе к печи, от которой уже заметно пышет теплом.

— А ведь я знаю, чего он торопится, — говорит Райта. — Хочет нажиться посильнее. 

— Вы о чем? 

— О празднике. У нас скоро праздник Пробуждения. В главном храме Всеблагого будет большая служба, — рассказывает она, нарезая хлеб. — Уж, извини, не такой вкусный, как у Фриды, но пока приходится брать у Леоны, в пекарне через две улицы. 

Она отвлекается и находит глиняную тарелку с небольшой щербинкой на краю.

— Вы знаете, я со своими приключениями ела так давно, что я и разницы-то не почувствую, — честно признаюсь я. 

— Давай мне малыша, а сама тогда скорее за стол, — Райта снова забирает Дэейрона и идет проверять молоко. 

Я не спорю, потому что голодная и уставшая я точно ни с чем не справлюсь. 

— Вы что-то говорили про праздник, — почему-то цепляюсь за эту новость я. 

— Так да, — Райта переключается на малыша, но продолжает рассказывать. — Тебе бы как раз успеть к нему пекарню запустить. Народа много будет. Любимый праздник всех горожан: мы так рады, что именно у нас главный храм Всеблагого. 

Да… Алтея что-то такое знала, но ей больше нравились не эти народные праздники, а балы и приемы во дворце короля, потому ей было все равно, Всеблагой ли, бог людей, или Праматерь, которую почитают драконы… Главное побогаче, повычурней и поближе к королю. 

Так себе жизненная позиция, конечно. 

— К Фриде однажды даже сам дракон заходил, так вкусно она пекла! — восторженно заявляет Райта. — Вся улица потом только об этом и говорила.

— Дракон? — от этой мысли сердце уходит в пятки. 

— Конечно! Они же все тут у нас собираются на праздник. Тебе непременно надо на них посмотреть!

Все драконы?! То есть и муж Алтеи тоже?!

Невольно вздрагиваю.

— Замёрзла? — участливо интересуется Райта. — Так давай поближе к печи. И поешь уже наконец, не смущайся.

Стараясь не подать виду, насколько тревожит меня прилёт драконов в недалёком будущем, сажусь за стол. В конце концов, Райта сказала, что один раз заходил один дракон. То есть пекарня находится в стороне от основных маршрутов гостей. Едва ли мне так повезёт, что сюда забредёт тот самый единственный дракон.

Успокоив себя таким образом, открываю горшочек, принесённый Райтой. Аромат запечёной картошки распространяется по всему помещению. И все тревожные мысли отступают временно на второй план. Кончиком ножа поддеваю запечёную сырную корочку и часть её кладу себе в тарелку. Ложкой набираю и перекладываю картошку и небольшие кусочки белого мяса.

— Мяса немного, — извиняющимся тоном поясняет Райта. — Сейчас перед праздником все животы малость затянули. Основной пир впереди.

— М-м-м, — отвечаю я, потому что горячий ломтик картошки занимает всё моё внимание, а прожевав, наконец, обретаю дар речи: — Как же это вкусно, тётя Райта. Что бы я без вас делала? 

— Мы же соседи, девочка, — вздыхает женщина. — Очень уж хорошим человеком была Фрида. И уж всяко лучше, если нашей новой соседкой будешь ты. 

Кровь бросается мне в лицо. И кусок застревает в горле. Чувствую себя обманщицей. К счастью, в этот момент Райта уже переключается на Дэйрона.

Успокаиваю себя, что не от хорошей же жизни. 

— Пей, малыш, — воркует Райта. — Сегодня у нас с тобой только молочко, зато хорошее, свежее, утром козу подоила.

И неожиданно спрашивает меня:

— Он у тебя уже хорошо с ложки ест. Ты ведь начала его прикармливать? Завтра с утра кашу принесу. 

И что отвечать? Ребёнком Алтея совсем не занималась. 

— Э… — растерянно тяну я. — Немного. Но я, наверное, сама уже могу. Столько проблем с нами.

— Ну уж нет, — возражает добрая женщина. — Пару дней я буду почаще забегать, пока не освоишься. И сейчас первым делом нам нужно разобраться, где с малышом будете жить первое время. Как ты его назвала, кстати?

— Дэй… — начинаю я и осекаюсь.

Ещё один неожиданный вопрос, к которому я не готова. Дэйрон имя благородное, за версту отдаёт драконьим родом. И, как назло, в памяти Алтеи нет близких по сходству имён простолюдинов.

— Дэйн или Дэйр? — подсказывает Райта.

— Дэйр, — выбираю я вариант из предложенных.

— Красивое имя, — одобрительно говорит женщина поднимаясь. — Идём, покажу тебе где тут что.

Сытый Дэйрон, то есть Дэйр, лучше мне привыкать к этому имени, довольно угукает.

— Спасибо, тётя Райта, давайте его мне, я перепеленаю. 

Процесс подмывания и переодевания Дэйра не радует. Но, как только он оказывается завёрнутым в нагретые рядом с печью пелёнки, малыш моментально успокаивается, начиная осматриваться и пытаться изучать мир. 

— Хозяйские комнаты на втором этаже, — негромко рассказывает Райта, забирая малыша из моих рук. – Только туда уже давно никто не поднимался. Фриде тяжело было из-за больных ног. И она жила вот тут в чулане. Здесь и теплее. Я бы тебе посоветовала, тоже здесь пожить, пока дом не протопится. 

Райта показывает мне на дверь в тёмном углу, почти сливающуюся со стеной. Киваю. 

— Я тогда пойду приберусь там? 

— Иди-иди, а я пока с Дэйром посижу. 

Нет, мне никогда с ней не расплатиться. Как же мне повезло, что у бабушки Фриды такая соседка.

— Воду пока эту бери, — она кивает на ведро, стоящее у печки, — только перелей в другое, это чистое. Скоро сын мой придёт, ещё принесёт. 

В комнату бабушки Фриды я захожу с трепетом. Я человек не суеверный, но кто его знает? Если в другой мир можно перенестись, то и всё остальное, включая страшилки о привидениях, может оказаться правдой.

Как отнесётся к моему обману ушедшая хозяйка? Хочется верить, что она так же добра, как Райта и поймёт меня. 

Закрываю за собой дверь и оглядываюсь. 

Неделю комната стоит без хозяйки, но ощущение, что пыль здесь копилась не меньше месяца. Вот с неё и начнём.

Платье, которое на мне, решаю поберечь — все же оно почти новое. Хоть и грязное после дороги, но все же не лучшая одежда для уборки. Поэтому я решаюсь заглянуть в комод. Один за другим выдвигаю ящики. В самом нижнем нахожу постельное бельё, а в верхнем пару домашних платьев. Стареньких, но чистых.

Теперь можно и за дело браться.

Снимаю с кровати постельное бельё и, свернув его в узел, выношу из комнаты. 

— Как же ты на неё похожа, — растроганно встречает меня Райта. — Особенно в этом платье. 

Ну что ж, всё говорит о том, что я нахожусь на своём месте. 

Вздохнув, возвращаюсь в комнату.

Методично протираю все поверхности влажной тряпкой. Их немного: старый комод, столик у окна и резные деревянные столбики кровати. 

Затем, подоткнув подол, принимаюсь за пол. Тут работы больше. Вода в ведре быстро становится грязной.

К счастью, к этому моменту, появляется сын Райты, коренастый широкоплечий паренёк лет пятнадцати. Он приносит несколько вёдер чистой воды. Надо будет потом посмотреть, куда он все выливает.

Ждать, пока вода нагреется, мне не хочется. Нужно как можно скорее привести комнату в порядок и подумать о других проблемах. А их много. Например, где взять хотя бы немного денег на первое время. На шее у Райты сидеть вечно не будешь.

Руки покрываются цыпками от холода, но я тщательно оттираю доску за доской. И они постепенно приобретают тёплый медовый оттенок старого дерева.

Следующее ведро воды уже успевает немного согреться. И я начисто протираю пол уже хорошо отжатой тряпкой.

Критическим взглядом снова оглядываю комнату. Ну что ж, теперь сюда можно и ребёнка приносить. Только кровать узкая. Сложно нам будет вдвоём на ней поместиться. 

Это же отмечает и Райта, пришедшая взглянуть на результаты моего труда.

— Тесновато для двоих. Сегодня же плотнику скажу, чтобы кроватку для малыша сделал.

— Что вы, — пугаюсь я. — Не надо плотника. У меня денег нет совсем.

— У него недорого, а деньги у тебя есть. Фрида, как совсем плоха стала, попросила меня сберечь. На них и хоронили. А вот это осталось.

Райта достаёт из кармана широкой юбки увесистый мешочек и опускает его на комод.

— Вот, держи.

Первый порыв – отказаться, но удерживаю себя от этого. Я – Летиция. Если я хочу выжить, мне нужно принять это. Ну и кроме того, мне нужно будет с чего-то начать. Хотя бы муки закупить и специй. Если дело пойдет, отложу все потраченное до медяка.

— Спасибо, тётя Райта, — смущённо благодарю я. 

Она отмахивается.

— Ты пока стели, бельё должно быть в комоде. А я ещё разок Дэйра покормлю. И как раз спать вам пора. Остальное всё завтра. 

Райта выходит, а я снова открываю нижний ящик, чтобы достать из него постельное бельё.

От простыней пахнет свежестью и лесными травами. Видно, что они не новые, но безупречно отбеленные и даже накрахмаленные.  

Снова наклоняюсь над ящиком, чтобы достать оттуда наволочку. И под ней неожиданно обнаруживаю маленький потрёпанный блокнот.

— Она покинула город на почтовой карете, ваша светлость. — Начальник охраны города, похоже, решил, что ему должность не нужна. 

— И, конечно, карету никто не проверил? — задаю вопрос с намеком, но этот идиот намека не понимает. 

— Возница показал документы с вашей печатью, — докладывает он. 

— И мое распоряжение проверять ВСЕ до единой кареты оказалось менее значимым для вас? — стараюсь не сорваться на крик, но шансов все меньше. 

Поднимаюсь с кресла и опираюсь обеими ладонями на стол, исподлобья глядя на уже бывшего начальника охраны. 

— Вон. И чтобы через час на моем столе был отчет о том, кто и как проигнорировал мои слова, — чувствую, как из груди вырывается рык. — Передай, что я жду капитана Шольца, а тебя чтоб больше не видел. 

Надо отдать должное его выдержке и тому, как он побледнел, но достойно отдал честь и спокойно вышел из моего кабинета. Но на месте начальника охраны нужно иметь голову на плечах и знать, что она в любой момент может слететь.

В голове все еще немного шумит, я отхожу к окну, чтобы вдохнуть свежего морозного воздуха и немного прочистить мозги. 

Эти твари все просчитали, и вчерашний пожар на окраине города не был случайностью. Они знали, что я не останусь в стороне. Никогда не оставался: среди деревянных домов огонь распространяется слишком быстро, и мне никогда не казалось зазорным помочь, чтобы избежать лишних жертв. 

Но в этот раз я оказался в огненной ловушке. Даже обернувшись в дракона, противостоять огню было очень сложно, я почти истощил магический запас, и Гаррат был на грани. Да он до сих пор только начинает восстанавливаться, ему даже говорить со мной еще тяжело, а лишиться его мне не хочется. 

Перевожу взгляд на стол, на котором лежит отчет агентов местной тайной полиции: пожар был тщательно продуман, а целью был я. Кретин.

Теперь я не могу сам встать на крыло и полететь в поисках Алтеи. В поисках сына, которого она украла. 

Ярость затмевает все остальные чувства, кулаки сжимаются до хруста, а я еле сдерживаюсь, чтобы не разгромить что-либо. Перед глазами тот самый момент, когда Алтея склоняется над кроваткой Дэйрона… 

Я успел в последний момент, еще бы минута — и она осуществила бы свое намерение. Но засиделся, перебирая документы с доказательством того, что Алтея давно работает на культ “Драконье сердце”, который грезит об уничтожении или порабощении драконов. 

А потом случайно нашел не до конца сгоревшее послание от столичных магов о том, что Дэйрон еще может унаследовать дар. Видимо, Алтея прочитала письмо раньше и решила справиться с проблемой иначе. 

Сжимаю челюсти, вспоминая, как она не обращала внимания на сына все эти месяцы. А я, глупец, списывал ее холодность на послеродовую тоску.

У кроватки Дэйрона впервые не сдержался и использовал на Алтее свой Дар истины без предупреждения, хотя знал, что это может быть болезненно. Но зато информативно…

Должно было быть. Но я натолкнулся на непроницаемую стену! Тоже впервые. 

В дверь стучат. Я резко оборачиваюсь:

— Входи.

На пороге появляется начальник моей личной охраны. Он кивает и молча ждет указаний. 

— Прочесать все дороги, ведущие от города. Все — это значит абсолютно все, даже самые мелкие, — говорю я. — И проверить всех во дворце. Кто-то помог ей сбежать, и этот кто-то либо сильный маг, либо обладает мощным артефактом. 

Шольц снова молча кивает. 

— И сделать это незаметно, чтобы не спугнуть. Жду от тебя отчета. Свободен. 

Начальник охраны кланяется и выходит. А я остаюсь наедине с мыслями о том, когда и где я впервые ошибся? Дракон с Даром истины, которого обвели вокруг пальца. Идиотские принципы, из-за которых я никогда не использую Дар на родных и близких без их разрешения или просьбы. 

Вспоминаю нашу первую встречу, улыбку Алтеи, когда я предложил ей руку и сердце. Уже тогда все было ложью. Ее, как какую-то девку подложили под меня, а она хладнокровно выполняла все требования своих подельников. И еще в утробе травила нашего сына зельем, которое должно было препятствовать передаче дара.

Письма, которые перехватила агентура Тардена, говорили сами за себя. Нож в спину.

После обеда проходит довольно много времени, когда снова раздается стук в дверь кабинета. Ловлю себя на том, что я все же задремал: усталость, истощение дракона и бессонная ночь дали о себе знать. 

В дверях появляется Шольц:

— Ваша светлость... Мои люди нашли почтовую карету. Она разбита: похоже, лошади понесли на повороте у Волчьего леса.

Чувствую, как от дурного внутри все начинает клокотать:

— И?

— В карете была женщина. Мертва. На её пальце... — начальник охраны подбирает слова, и это раздражает: на него не похоже. — Обручальное кольцо, ваша светлость.

Он делает два шага вперед и кладет передо мной то самое кольцо, которое я подарил Алтее. Не простое — артефакт, который передавался в нашем роду несколько поколений, связанное с моим кольцом.

— Ребенок? — хрипло спрашиваю я. — Где мой сын?

— Следов мальчика не нашли. Но там все разбросано, многие вещи... — охранник возвращает себе невозмутимое выражение лица и докладывает сухими фактами: — Там глубокий овраг. Внизу река и лес.

"Она не могла погибнуть просто так, — шепчет внутренний голос. Или это уже Гаррат отошел? — Это наверняка уловка. Отвлекающий маневр".

— Отдай распоряжение запрячь коня. Я еду туда сам…

— Но ваша…

— САМ! — драконий рык все же прорывается. 

Шольц кланяется и выходит из кабинета. 

— Я найду его, — шепчу я. — Клянусь Праматерью, я найду своего сына. И если ты все-таки выжила, Алтея... Ты пожалеешь, что не умерла в той карете.

К моему удивлению, блокнот оказывается пустым. Как это может быть? Корочка потрёпанная, а страницы чистые, хотя новыми при этом не выглядят.

Так и не решив эту загадку, возвращаю блокнот на место. Хотя одна версия есть. Возможно, что он зачарован от посторонних людей, от таких, к примеру, самозванок, как я.

Наверное, настоящая Лети смогла бы его прочитать. 

В любом случае мне и ни к чему чужие тайны.

Закончив с постелью, возвращаюсь к Райте и сыну. Пора и честь знать. Райта сегодня на меня полдня потратила. 

— Тётя Райта, я вам очень благодарна, — говорю я. — Основное я сделала с вашей помощью. У вас ведь и своих дел полно. 

— Да, пожалуй. 

Райта поднимается с лавки и передают мне Дэйрона.

— Скоро муж придёт. У меня всё готово, но он не любит приходить в пустой дом. Бриг воды наносил. Теперь у тебя в прихожей полная бочка. На первое время хватит. 

— Еда тоже есть, — улыбаюсь я благодарно. — Ваш чудесный горшочек как раз на утро будет. И Дэйро… Дэйру молоко. С утра займусь лавкой. 

— Ну и я, как освобожусь, забегу завтра. С плотником прямо завтра утром и поговорю. Он ко мне каждое утро забегает новостями поделиться, да стакан молока выпить.

Райта объясняет мне, как закрывать дом изнутри, и советует хорошо спрятать деньги.

И мы прощаемся.

Оставшись одна, первым делом запираю дверь на засов, затем тщательно проверяю все ставни на окнах. Делать приходится всё одной рукой, потому что Дэйрона одного не оставишь. Ужасно неудобно. Нужна детская кроватка. Иначе я буду связана по рукам и ногам. 

Но это всё утром. А сейчас спать.

Пошерудив кочергой в печи и убедившись, что все угли равномерно красные, без синих сполохов, закрываю заслонку. Так печь долго будет давать тепло.

Постель у бабушки Фриды не очень широкая, и я, уложив сына к стенке, собой перекрываю ему путь наружу. 

Правда, малыш пока никуда и не рвётся. Он сладко зевает, и видно, что глазёнки его вот-вот слипнутся. Да и мои тоже.  Смысла сопротивляться нет. 

Засыпаю я, пробормотав детскую присказку: “На новом месте приснись жених невесте” А просыпаюсь за ночь всего один раз охваченная ужасом, когда во сне меня накрывает страшная крылатая тень. Хорошо, что сына невольным вскриком не разбудила. Зато потревожила кое-кого другого.

Недовольно мявкнув, невидимый в темноте котёнок топчется с минуту по ногам, а затем перебирается ко мне на живот и сворачивается клубком. 

Подивившись тому, насколько увесистая тушка у маленького зверька, я засыпаю под его уютное мурлыканье. Больше мне ничего не снится. И на этот раз будит меня хныканье малыша.

— Сейчас, Дэй, — глажу недовольного сына по щёчке, но это явно не то, что ему надо. 

Хныканье усиливается. Ну что, мамочка, пора за дело. Об этом же говорит и солнечный луч, пробравшийся сквозь крохотную щель в ставнях.

Котёнка нет. За ночь комнатка остыла, хотя одна из её стен соприкасается с печью. Вот и первое необходимое дело. 

Только, пока я занимаюсь делами, нужно обустроить безопасное место для сына. И это не кровать, с которой он в любой момент может свалиться.

— Потерпи, маленький, — прошу я, но Дэйрон и так слишком долго вёл себя идеально. 

Ему надо есть, и он мокрый. И внимание моё в первую очередь нужно ему.

Вода в ведре, стоящем рядом с печью, чуть тёплая, но этого достаточно для того, чтобы позаботься о ребёнке без риска его простудить. Для этого переливаю немного воды в деревянный тазик, кажется, у нас такой назывался лохань. У меня получается довольно быстро подмыть и переодеть малыша. Ставлю в ещё теплую печь миску с молоком и горшочек с оставленной Райтой вчера едой. Возвращаюсь в спальню и прямо на полу возле стены, прилегающей к печи, устраиваю заграждение из подручных предметов: пары стульев, короткой лавки, принесённой из большого помещения. На пол стаскиваю подушку, кладу сложенное в несколько слоев одеяло, под которым мы спали. Хорошо, что я вчера тщательно тут всё промыла. 

Теперь можно ненадолго оставить Дэйрона. Правда, он так не считает. Едва я делаю пару шагов от импровизированного манежа, ребёнок заходится криком. Еще не садится, но уже явно пытается это делать.

Укачиванием сейчас не поможешь, надо покормить. Плач Дэйрона болезненно отзывается внутри. И я спешу сделать всё побыстрее. Проверяю молоко и, убедившись, что оно согрелось, беру его и ложку и возвращаюсь к сыну. 

Малыш жадно обхватывает ложку губами. Райта права, молока ему уже недостаточно. Нужно поискать крупы. Возможно, там в доме у Ксаррена его уже и прикармливали, но мне об этом ничего неизвестно. 

Наевшийся Дэйрон приходит в хорошее настроение, агукает и пытается высвободившимися ручками ухватить меня за волосы, а едва я возвращаю его в огороженное место, поднимает возмущённый крик.

— Нет, малыш, так не годится, мне столько ещё всего нужно сделать. 

В голову закрадывается мысль о том, что Райта обещала утром зайти. Но есть и понимание, что ездить на ней всё время не получится. Уже сейчас надо справляться самой. Поэтому я решительно направляюсь в главное помещение пекарни, выбираю пару деревянных мисок, небольшую чашу, мою их. Что поделаешь, других игрушек для ребёнка не найти. А крик Дэйрона неожиданно замолкает. И я опрометью кидаюсь обратно в спальню. 

Внутри ограждения кроме Дэйрона я обнаруживаю котёнка. Сын лежит на животике и увлеченно пытается ухватить найдёныша за хвост, а котёнок мягкой лапой, хлопает его по ручке. 

Снова вырос. И снова быстро. Теперь он больше походит на котят в три-четыре месяца, и не скажешь, что только вчера его подобрала слепышом. 

Когти зверь не выпускает. И, кажется, и сын, и котенок довольны друг другом.

С минуту понаблюдав за ними, я решаюсь оставить Дэйрона с неожиданной нянькой и сбегаю в пекарню.

Первым делом открываю все ставни, впуская утренние лучи солнца. 

Затем направляюсь к печи. Вынимаю горшочек с едой. Есть хочется, но сначала надо разжечь огонь. 

Открываю заслонку, и прежде всего очищаю печь от вчерашней золы. Щеткой с потертой рукоятью выметаю последние угольки в деревянный совок. Затем в центре печи складываю небольшую горку поленьев.

Втыкаю между поленьями кусочки сухой коры. А вот как это всё поджечь? Райта вчера так легко чиркнула какими-то камнями друг по другу. Камни лежат тут же на приступочке, вот только ни я, ни Алтея ничего подобного прежде в руках не держали. У меня были спички, а у Алтеи — слуги.

Вздохнув, осторожно чиркаю  меньшим камнем по большему. Получается высечь несколько искорок, но они гаснут прямо в воздухе. Ничего. Глаза боятся, руки делают. Кладу поближе кусок сухой коры и пучок мха. Райта вчера делала именно так. И более решительно чиркаю камнями. Раза с третьего мне удаётся поджечь кору. Аккуратно подкладываю её к дровам внутри печи. От неё занимается другой кусок коры, потом ещё один. 

Через несколько минут я с удовлетворением смотрю на разгорающееся пламя. Получилось один раз, получится и ещё. Весело потрескивающий огонь приводит меня в хорошее настроение. 

Теперь можно и поесть. Открываю горшочек и слышу требовательное “Мр-р-р”. Ну, конечно же, не одна я голодная.

— Сейчас, Мурик, поделюсь с тобой, только проверю сначала как там Дэйрон.

“Играет с мисками,” — раздаётся в моей голове голос. 

И он звучит так чётко, что в первый момент я киваю, собираясь сказать “спасибо”, а потом решаю, что сошла с ума.

Котенок с недовольной мордочкой сидит передо мной и буравит меня своим взглядом. 

“Ну и что ты на меня так смотришь? Черный кот. Красивый? Ну а ты другого ожидала?” 

Хлопаю глазами, чуть не роняя горшочек, закашливаюсь, а потом выдаю:

— Еще и наглый. 

У меня создается такое ощущение, что кот морщится от моего замечания:

“Не считаю это недостатком. Тебе бы тоже побольше наглости — проще было бы жить”. 

Очень мудрое умозаключение, учитывая, что коту по моим прикидкам не больше недели, а выглядит он…

— Что ты вообще такое? — спрашиваю я, раз уж он со мной разговаривает.

“Я кот. Черный кот”, — отвечает он.

Для его размеров, еще не сказать, что внушительных, он звучит слишком пафосно. 

— Значит, точно будешь Муриком, — отойдя от первого шока, говорю я. — Идем, я с тобой поделюсь тем, что у меня есть. 

Беру небольшую мисочку и ставлю в уголок у печки, искоса наблюдая, что кот будет делать. Он несколько раз привстает, потом возвращается в позу копилки, но в итоге все же срывается с места и подходит ближе. 

“Вот научусь мышей ловить, тебе приносить буду!” — говорит котенок, облизывается и тычется носом в еду, выискивая, с чего начать. 

— Если ты хотя бы себя ими будешь обеспечивать, мне этого будет достаточно, — откликаюсь я и сажусь за стол доедать оставшееся в горшочке угощение. — А вот нам с Дэйром бы надо подумать, чем питаться. 

“А что ты думаешь? Там, в шкафу что-то лежит, я видел”. 

— А чулан тут есть? Хоть что-то? — с надеждой спрашиваю я. 

“Только тот, где вы спали, — убивает мои надежды кот. — Ну и наверху комнаты. Но там так пыльно, что аж чихать хочется!”

Еще бы. Если уж внизу было все так пыльно, то что наверху, мне и подумать страшно. Не пойду пока туда, не буду расстраиваться. Но, похоже, придется озаботиться подуктами. Хотя бы простейшими крупами и овощами. Дэйру пока мясо не нужно, а я обойдусь как-нибудь. 

Еще не закончив есть, подскакиваю и бегу в комнатку, где спали, чтобы проверить малыша. Он лежит на спинке и перебирает пальчиками небольшую деревянную ложку, периодически пробуя ее на зуб. 

Прислоняюсь к дверному косяку плечом и, рассматривая малыша, доедаю свой небогатый завтрак. Сейчас печь разогреется, надо отодвинуть Дэйра от стены. И подумать, где стирать и сушить его пеленки, а еще матрас, на котором мы спали. 

Тоскливо перевожу взгляд на кровать и понимаю, что предложение Райты о кроватке кажется особенно актуальным. Ведь каждый раз думать, что сделать с мокрым матрасом — так себе развлечение. Но сейчас деваться уже некуда. 

Отношу горшочек на стол в лавку, возвращаюсь, снимаю мокрую простыню и вытаскиваю матрас сначала из комнаты, а потом и из дома через заднюю дверь во двор. На улице легкий морозец, должен более или менее просохнуть. 

Двор-колодец оказывается общим для нескольких домов, в том числе дом Райты. Она как раз в этот момент из-под небольшого навеса собирает дрова с девчушкой лет пяти. Во дворе каменный колодец с ведерком на цепи и подъемным механизмом. Удобно. 

Между тремя парами столбов натянуты веревки для белья. На одной из них тоскливо мотается чья-то сорочка. Отлично, теперь я знаю, где сушить. Осталось понять, как стирать. 

— А, Лети! Как переночевали? — соседка замечает меня и улыбается. — Смотрю, малец наделал делов? 

Я пожимаю плечами, оглядываясь, куда бы мне пристроить матрас. Решаю, что невысокий заборчик, ограничивающий кусочек земли, на котором, похоже, Фрида что-то сажала, подойдет. 

— Куда деваться, — с облегчением выдыхаю, сгрузив свою ношу. — Переживем! 

— Ничего, с плотником я уже поговорила, к вечеру сколотит, а вот насчет матрасика нам надо будет подумать, — Райта подходит ближе, а следом за ней семенит девчушка. — Вот, нира Шпехт попросила меня сегодня посидеть с Лиззи, пока она отнесет джем в дом мэра. Она у нас чуть ли не всю знать снабжает своим варевом. Может, давай я и Дэйра сегодня возьму? А то вряд ли чем другим помочь смогу. Тебе ж и прибраться, и на рынок надо. 

Кто бы знал, как мне не хочется отдавать малыша кому-то. Как будто я только-только получила сокровище, а мне нужно его кому-то передать. Но объективно, если я буду носить везде с собой Дэйрона, я и внимания больше привлеку, и дел меньше успею. Поэтому я киваю, бормочу неловкое “спасибо” и бегу в дом: надолго не отлучишься. 

Малыш продолжает о чем-то разговаривать теперь с миской, периодически постукивая по ней ложкой, и как будто сам пугаясь от этого звука. Такой забавный… На душе при взгляде на него тепло-тепло. И немного тоскливо, потому что невольно сравниваю со своим сыном. 

Тот был настоящим непоседой. Сел — рано, пополз — рано, правда, сначала задом наперед. Пошел — тоже рано. И “мама” сказал раньше, чем “папа”. Как же это не понравилось моему бывшему! Сколько раз он мне потом припомнил, что я воспитываю маменькиного сынка. 

Прочь. Прочь, воспоминания. Здесь у меня тоже проблем немерено. И, сдается мне, я знаю только самую верхушку айсберга. 

Пока собираю Дэйра, который, стоит мне его запеленать, почти сразу засыпает. От него пахнет сладко и очень уютно. Нежностью и беспричинным, детским счастьем.

— Как у тебя тепло, — после короткого стука Райта заглядывает в заднюю дверь и топает, стряхивая с ног снег. — У Фриды тоже всегда было так. Понятно, что тут печь большая, да только мне кажется, без доброй души никакая печь дом не согреет. 

Качаю головой, удивляясь, насколько Райта все же добрая и открытая. Немного царапает то, что мне приходится ее обманывать, но что точно — мои чувства к ней абсолютно искренние. И мне очень-очень теперь хочется чем-то ее отблагодарить. Хотя бы булочками. 

Райта забирает Дэйрона и пару сменных пеленок с собой, а я отправляюсь решать свои дела. Котенок уже снова успел куда-то сбежать, но я почему-то даже не удивлена. Только вот интересно: тут все слышат животных, он такой необычно-разговорчивый или во всем виновато мое происхождение?

В первую очередь ставлю в печь котелок, чтобы вскипятить воду, а потом наливаю в лохань ту, что стояла рядом с печью и чуть нагрелась, и опускаю туда грязные пеленки и простыню. Щелок я сейчас добуду, только кипяток получу. Так что со стиркой проблем быть не должно. 

Достаю вчерашние тряпки, ведро с водой, снова подвязываю платье и принимаюсь вымывать помещение самой лавки. Если мне придется тут готовить, я должна знать, что здесь чисто. 

Вот магический же мир. И, если я правильно понимаю из воспоминаний Алтеи, у нее точно должна быть магия. Иначе бы ее замуж дракон не взял. Но… Любые воспоминания, касающиеся конкретно Алтеи и ее жизни даются с огромным трудом и вызывают головную боль. 

Какая же у нее была магия? Может, мне повезет и это какая-нибудь магия уборки? 

Прохожусь везде где только можно: по столу и ножкам, в углу с корзинами, дровами и бочкой с водой, на шкафу, в шкафу, попутно нахожу небольшие запасы муки, сахара и даже ванили. Крошечные совсем, но уже интереснее, чем ничего.

Меняю воду и перетираю всю посуду для еды и для приготовления от сковородок и противней до ложек и ножей. 

Снова меняю воду. В этот раз она не успевает еще согреться, и мне приходится мыть окна и прилавки почти холодной водой, а уж когда я дохожу до пола, который мне приходится скрести щеткой, пальцы начинает ломить, а кожа сморщивается и дубеет. 

Ерунда, конечно, но ни руки, ни тело Алтеи к такому не приспособлены. Если на это наложить еще и нервы, отсутствие нормального питания и сна, то к тому моменту, когда я очередной раз промываю тряпку, а она выскальзывает из задубевших пальцев, накатывает злость и отчаяние. 

Я бью кулаком по бортику ведра с отчаянным желанием вскипятить эту чертову воду и… над поверхностью воды почти сразу же появляется пар. Горячий пар. 

Она что… действительно нагрелась?!