Изгнанница в Голодные Земли, или Консервный бизнес попаданки

— Что с вашей дочерью, барон? — сердитый, мужской голос вырывает меня из забытья. — Она больна? Мне нужна резвая, породистая кобылка на роль фаворитки, а вы мне подсунули умирающую клячу!

— Простите, Ваше Величество, — этот баритон звучит тихо и заискивающе. — У нее закружилась голова от счастья. Стать вашей фавориткой — это огромная честь для нее и всей нашей семьи.

— Разумеется, это честь… Однако в условиях для отбора было черным по белому написано: «Претендентка в фаворитки должна быть абсолютно здорова, чтобы понести наследника». Неужели вы надеялись, что я не покажу ее лекарю, прежде чем допущу к своем ложу? Ладно. Приведите ее в чувство, — ворчливо бросает мужчина и добавляет: — Ираэль, меня мучит жажда…

Вслед за фразой раздается журчание льющейся жидкости, вот только мне резко становится не до звуков.

В течение этого диалога к моему телу постепенно возвращается чувствительность, будто нервные клетки очухались несколько позже, чем сознание.

Чувствую, как обжигающе холодная поверхность вдавливается в лопатки и затылок. Нещадно болит голова, а в висках гудит колокольный звон. Кажется, я неудачно упала.

Помню, как шла по кухне с проросшими семенами пшеницы. Собиралась помыть их и добавить в салат, а потом у меня резко потемнело перед глазами и... На этом воспоминания обрывались.

Мое сознание отказывается дать правдоподобное объяснение происходящему. Мелькают в голове какие-то невероятные версии.

Может, к Рэю пожаловал новый продюсер, и они репетируют сцену для очередного клипа? Рэй о чем-то подобном предупреждал, но я тогда зашивалась на кухне и не обратила внимания.

Когда пытаюсь открыть глаза, у меня не получается. Веки будто налились свинцом и отказываются подчиняться.

Раздается звук приближающихся шагов.

Внезапно в лицо врезается ледяная струя воды. Ноздри и рот мигом заполняет вода, и я давлюсь в приступе удушья. Легкие горят, кашель рвёт горло. Меня скручивает судорогой снова и снова...

Постепенно мне удается справиться с непослушными мышцами: открыть глаза и приподняться. Проморгавшись, вижу столпившихся вокруг меня людей, одетых в старинную одежду аристократов. От пышных жабо, кружев, блестящих украшений и золоченой вышивки на кафтанах рябит в глазах.

Впрочем, стоят здесь не все. Мужчина с белоснежной бородой, напоминающий генерала в отставке, восседает неподалеку на золоченом кресле. Держится он вальяжно, время от времени ленивым жестом подносит к губам серебряный бокал.

Справа от него стоит хорошенький мальчик, лет десяти, стискивающий в пальцах поднос с хрустальный графином. Он так напоминает моего внука Сашеньку, фотографии которого дочка на днях прислала из Канады, что к горлу подкатывает ком.

Пока мужчина на «троне» жадно всматривается в каждое мое движение, пальцы его левой руки то разжимаются, то сжимаются в кулак. От его требовательного, холодного взгляда и этого странного жеста мне становится не по себе.

— Ну? — говорит он, явно чего-то от меня ожидая.

Столько претензии в его глазах и в поджатых губах, что с губ так и рвется: «Мужчина, вы кто? И что вам от меня надо?»

Но язык меня не слушается, и сказать ничего не получается. Пока мы играем в переглядки, поднос в руках мальчика накреняется, хрустальный графин теряет равновесие и... с громким звоном падает на мраморный пол, разлетаясь на сотни осколков.

Ребенок в ужасе замирает, будто оглушенный событием. Он тяжело дышит, как пойманный зверек. Взгляд в панике мечется, будто пытается найти путь к спасению, и мне становится его невыносимо жалко… Сердце рвется его утешить. Не переживай, малыш, это всего лишь посуда! Но сказать опять ничего не успеваю...

— Ираэль! — вдруг ревет озверевший тиран, вскочивший с трона. — Что ты наделал, криворукий болван! Это был последний дар Версанского визиря! Ты получишь двадцать плетей за свою преступную небрежность!

От его слов и грубых интонаций у меня что-то рвется в груди, точно мне ножом по сердцу полоснули! И эта ужасная несправедливость будто становится последней каплей, чтобы тело, наконец, синхронизировалась с мыслями.

— Вы в своем уме — так говорить с ребенком? — возмущенно срывается с языка. — Вы травмируете мальчика. Держите себя в руках!

— Что… — медленно поворачивается ко мне деспот, в глазах которого плещется ярость вперемешку с безумием. — Что. Ты. Сказала?

— Сказала, что нельзя бить детей. Какие плети?! Это же просто ребенок, — повторяю и... вдруг отвлекаюсь от сути разговора из-за чужого, звонкого голоса, что выходит из моей гортани.

Стоит мне притихнуть, вокруг меня раздается шипение и возмущенное фырканье, будто я сказала нечто оскорбительное.

— Что ты несешь, Элоиза, доченька! — ко мне вызывает худенькая женщина в бардовом платье, лет сорока. — Разве можно дерзить королю! Ты ведешь себя так, будто у тебя не было гувернантки из Флондрии и тебя не обучали пять лет благородным манерам! Какой позор… — женщина поворачивается к королю. — Простите ее, Ваше Величество, она не в себе! Она обезумела от счастья, которое на нее свалилось…

Боже, кто все эти люди?

И почему эта незнакомка зовет меня, шестидесятилетнюю женщину, доченькой? Пока поднимаюсь на ноги, машинально отмечаю, что одета я в длинное до пят платье из яркого-розового шелка, местами подмокшего и украшенного безвкусными финтифлюшками.

Рукава короткие, поэтому сразу вижу, что ровный загар с кожи исчез вместе с морщинками. Я теперь белая, как смерть, но и бог с ним, с загаром! Странно то, что маникюра больше нет, и форма ногтей другая. Как-то слишком много всего по-другому, и это наводит на очень неприятные выводы.

А в своем ли я теле? И где я вообще нахожусь?

Мужчина встает с трона и направляется ко мне. С неприязнью тычет в меня крупным пальцем, унизанным серебряными кольцами, и со злостью гремит:

— Вижу, кровь древних повстанцев так и не изжила себя в роду фон Бартрофов. Разумеется, мальчишка понесет свое наказание. И, разумеется, я не стану пачкать кровь своих наследников твоей. Но я также не позволю, чтобы ты пачкала родословие моих придворных. Тебе больше не место во дворце, Элоиза вон Бартроф!

По залу проносится громкий вздох, стоны, шепот толпы, ахи-охи. Кажется, громче всех стонет «матушка», а я наоборот радуюсь такому повороту. Хочется убраться подальше от этого места, вот только за ребенка страшно. Нельзя ему здесь оставаться, в такой токсичной среде!

Внезапно тонкий рот тирана кривит злая усмешка. Он хитро щурит глаза, и я сразу понимаю, что тот задумал сделать мне гадость.

— Говорят, — начинает он, неторопливо, по-хищному кружа вокруг меня, — в древние времена повстанцев изгоняли на Черный остров, где они становились добычей голодного дракона. И все же я не стану возрождать тот дикий обычай. Лучше отправлю тебя в Голодные Земли. Посмотрим, как ты запоешь там! И надолго ли хватит тебя, немощной заступницы за слабых, в месте, где даже сильные мужчины дохнут от голода, как мухи?

Дорогие читатели, я приготовила для вас визуалы главной героини (до и после) и короля.

После его слов наступает давящая тишина. Секунда, две, три, а затем воздух сотрясает рыдание, да такое громкое, будто я на похоронах. Растерянно оборачиваюсь и вижу «матушку», которая, сгорбившись и горестно скривившись, зажимает себе рот. Плачет взахлеб, позабыв о всяком этикете.

Все происходящее до сих пор напоминает кошмар, где меня до сих пор больше всего волнует судьба ребенка. Но как договориться с этим твердолобым монархом? Как сторговать ребенку прощение? Ему подобные готовы чем-то поступиться, только если взамен получат гораздо больше... Поворачиваюсь к королю и склоняюсь в почтительном поклоне:

— Позвольте попросить вас об одной вещи.

— Поздно, — бросает он со злорадством. — Я не изменю своего решения относительно Голодных Земель.

— Я не прошу за себя, — качаю головой. — Мальчика отвлекла я. Значит, это по моей вине вы лишились своего драгоценного напитка. Прежде чем я уеду в Голодные Земли, позвольте мне быть наказанной вместо ребенка.

Какое-то время король продолжает кружить вокруг меня хищной гиеной, не на шутку нервируя. На третьем или четвертом круге на его лице появляется холодная улыбка.

— Пожалуй, это единственное, в чем я с тобой согласен. Ты виновата, поэтому Ираэля не трону. Тем более он еще пригодится живым. Но и тебя я не отправлю на порку. Ты слишком хилая  —  а вдруг ты сдохнешь? Нет. Живи. В голоде и нищете. И помни, что ты потеряла по своей глупости. 

На этих словах опускаю лицо пониже, чтобы спрятать усмешку. Я только что лишалась диктатора-любовника, который играет чужими жизнями, как капризное дитя — ну, о-очень большая «потеря»!

Сразу после своей злорадной тирады король делает знак стражникам, незаметно стоящим у входа. Двое верзил в металлических доспехах берут меня под конвой и выводят из зала под рыдания мамы-незнакомки.

Мы проходим бесчисленное множество коридоров, лестниц и дверей, пока не оказываемся в подземелье. Стоит нам тут очутиться, как в ноздри бьет запах сырости и плесени. М-да… Воздух тут, скажем так, не самый полезный для здоровья. Повезло лишь в одном. Теперь мои кости молоды, и смогут пережить эту сырость без серьезных последствий.

В подземном помещении оказывается множество отсеков. Меня заводят в самый дальний — тесную, мрачную клетушку, где кроме потемневшего от времени деревянного настила и ведра для нечистот, разящего вонью за несколько метров, ничего нет. Как только я переступаю порог, страж захлопывает за мной дверь из ржавых железных прутьев и с глухим щелчком запирает её на стальной замок.

Я вдыхаю через раз, пытаясь не давиться смрадом, и осматриваю обстановку. Трогаю деревянный настил, местами набухший от сырости. Неожиданно палец проваливается в щель между досками, прямо во что-то липкое, и я с отвращением отдергиваю руку. Фу, гадость! Вытираю палец об прелое сено, пучками лежащее вдоль стены. Отхожу от настила в середину клетушки и вздыхаю.

Допрыгалась, Виктория Ивановна! Была уважаема, незаменима, жила любимым делом. Одно резкое слово — и всё, едешь в ссылку, как преступница. Ноль авторитета. Ноль шансов. В общем, начинаешь с нуля.

Буквально за несколько минут, пока раздумываю, стоя в центре камеры, начинаю замерзать. Как назло, промокшее местами платье из тонкого шелка нисколько не помогает согреться. Принимаюсь активно махать руками и растирать плечи в попытке разогнать кровь по телу.

Стоит мне остановиться, до ушей доносится крысиный писк и топот маленьких лапок. Мышцы тут же напрягаются, и я напоминаю себе, что крысы не тронут здорового человека.

Еще бы перекусить, а то уже в горле пересохло, а в желудке урчит. Только где его взять, этот перекус, если помощи ждать неоткуда?

Словно в ответ на мои мысли от входа раздается скрип массивной двери. Первая мысль — за мной пришли, чтобы отвести на порку. Но поступь стражей была совсем другой — тяжелой, размеренной, а эти шаги легкие и быстрые, как у лани.

Скоро перед моими глазами предстает фигурка «матушки» с опухшим, заплаканным лицом и воспаленными глазами. При виде материнского горя сердце сжимается от сочувствия, ведь мне хорошо знакома боль разлуки с любимым ребенком.

Дочь вышла замуж и уехала в Канаду много лет назад. В первые годы я никак не могла свыкнуться с ее отъездом. Свою Свету я поддерживала, как могла: и морально, и первое время — материально. Я, наверно, ожидаю подспудно, что она пришла поддержать свою дочь. Поэтому к тому, что происходит в следующие четверть часа, я оказываюсь не готова.

Женщина приближается к клетке, прижимается к прутьям всем телом и принимается жалобно причитать:

— Доченька, да что же ты наделала, а? Как же ты теперь, а? В Голодных Землях магии почти никакой… И главное, места дикие, ни маг-связи, ни порталов… Как мне теперь узнать, когда по тебе погребальную песнь заказывать? Вот умрешь ты, а без песни разве ты найдешь места обитания наших предков? Будешь бродить потерянная по просторам невидимого мира…

Что?! В шоке распахиваю глаза….

Ее «теплое напутствие» заставляют меня напрячься. Это еще что за похоронный плач по живому ребенку?!

— Ну… Оплакивать меня рановато, — сухо отрезаю. — Расскажи-ка мне лучше про Голодные Земли.

Но та меня не слышит, погруженная в свое горе. Невпопад сыпет нечленораздельными фразами.

— Может, поклонишься в ножки королю, попросишь прощения? Он сейчас как раз в спальне отдыхает, я тебя проведу. Не бойся, я договорюсь, с кем надо. Говорят, он отходчивый... Как мужчина, совсем не злой, если сумеешь его ублажить, как следует...

Происходящее начинает напоминать театр абсурда. Я мотаю головой, не желая верить ушам. Если воспринимать все слишком серьезно, без иронии, то можно спятить.

— А если не как следует ублажить? — задумчиво тяну. — Тогда прибьет?

— Ох, Элоиза! Ну что же ты упрямая такая? Была ведь хорошая, послушная девочка... Говорила же отцу, не надо тебя посылать на отбор, а он заладил: «Великая честь… Шанс восстановить доброе имя...» А у меня как сердце чуяло! Не послушался меня, и теперь видишь что? Отравили тебя завистницы, так ты теперь... — она расстроенно смеривает меня взглядом и с обреченностью машет рукой. — Лучше бы твой батюшка согласился с выбором оракула. Элерион не король, конечно, но зато не стар, справедлив и благороден… Он бы взял тебя в жены и дал тебе свое честное имя.

Сдается мне, материнская любовь бывает порой эгоистичной, и это как раз тот самый случай.

— Расскажи мне про Голодные Земли, — повторяю погромче. — Почему там голодают? Нет плодородной почвы? Климат плохой? В чем причина голода?

— Да при чем здесь почва и климат?! — женщина рассеянно качает головой. — В газетах писали, там почти выродилась магия. В последние годы ее вообще по крупицам собирали. А без магии что? Считай, одно большое кладбище… Голод и разруха. Оно и понятно. Ледника без магии не сделать, продуктов не сохранить. Летом и осенью еще можно как-то перебиться. А вот зимы у них такие голодные, что многие до весны не доживают.

— То есть Голодными Землями это место стало в последние годы?

— Да. Говорят, оно проклято, — матушка понижает голос почти до шепота. — Я слышала, король хочет оградить это место от других земель, чтобы на остальные поместья не перекинулось проклятье.

— Если все так ужасно, то почему там остаются люди? Почему не переедут туда, где им будет получше?

— Ты рассуждаешь, как наивный ребенок, честное слово! А контракт? У многих там родовой контракт с лордом тех земель. Пока десять поколений не отслужат лордам, уходить в другие места нельзя. К тому же, там у них избы свои. Часть урожая, которую лорд выделит каждому после его сбора. А главное — кому они в другом месте сдались? У каждого лорда — свои голодные рты.

— У меня лично никакого контракта ни с кем не подписано, — говорю уверенно. — Если захочу уехать, уеду.

— На тебя наденут ограничительный браслет, дуреха! Браслет заряжается на пожизненное удержание, и больше не нуждается в магической подпитке... Ой, чуть не забыла!

Она вдруг вытаскивает из кармана флакон цвета индиго, размером с мизинец и с горящими глазами протягивает мне. Что это? Я в недоумении смотрю на флакон, сомневаясь, стоит ли его принимать. Тогда «матушка» опускает его на каменный пол моей клетушки.

— Вот! Возьми с собой, не забудь.

— Что это? — недоверчиво вглядываюсь в пузырек.

— Это особое средств. Выпьешь его — и мучиться больше не придется.

— Выпью, — хмурюсь еще сильнее, — и что тогда будет?

— Отправишься на поиски предков.

— То есть умру?

Матушка машет рукой, мол, не спрашивай глупости, и у меня окончательно вскипает мозг. Всплескиваю руками и резко бросаю:

— Я надеялась, что ты поможешь мне выжить. Может, еды принесешь или хотя бы воды... Если ты только о моей смерти беспокоишься, то не трать на меня свое время.

Женщина стоит еще с минуту, а потом говорит:

— Ну тогда прощай, Элоиза. Наверно, увидимся теперь в следующем мире.

Очень хочется буркнуть: «Сомневаюсь!», но я сдерживаюсь. Все-таки последние слова дочери останутся у нее в памяти на долгие годы.

Не успеваю я отойти от «матушкиной поддержки», как за мной уже приходят стражи. Синий бутылек сильно выделяется на однотонном каменном полу, поэтому заслышав их шаги, успеваю спрятать его в кармане платья, планируя незаметно выкинуть по дороге. Как бы я ни сердилась на «матушку», мне не хотелось подставлять ее под удар.

Затем начинается непонятная суета. В небольшой светлой комнатке, пропитанной терпким ароматом трав, меня осматривает лекарь. Он просит раскрыть рот, высунуть язык, внимательно заглядывает в глаза, с энтузиазмом изучает кончики пальцев. Вся эта забота о человеке, обреченном на ссылку, кажется мне странной. Лишь в самом конце смысл происходящего проясняется — старик, не говоря ни слова, подает мне чашу с горьким настоем. Стоит мне его выпить, он бросает капитану моей стражи:

— Я дал укрепляющий настой. Теперь она перенесет дорогу.  

Его "трогательная" забота настолько меня впечатляет, что не выдерживаю: 

— Вам, доктор, только лекции по тактичности читать! Но лучше на кладбище. Там хоть аудитория не обидится и не разбежится.

Когда выхожу из комнаты, провожаемая его ошалевшим взглядом, ощущаю некое подобие удовлетворения. В коридоре мельком вижу свое отражение в зеркале. Взгляд цепкий, уверенная улыбка, прямая спина. С каждым шагом ситуация все сложнее, но, кажется, это начинает мне нравиться.

Быстро шагаю следом за своим караулом. Длинные, полутемные коридоры скоро выводят нас на улицу, к черному входу. За дверным порогом мы наконец останавливаемся, и я жадно вдыхаю в себя свежий воздух, пропитанный ароматами цветов и пряных трав.

Пока теплый ветерок обдувает кожу и играет с волосами, я с любопытством рассматриваю причудливо подстриженные кусты и яркие цветочные клумбы. Бабочки и стрекозы пролетают мимо, а блики, отражаясь от их крыльев, слепят глаза, заставляя с улыбкой зажмуриться.

Вроде бы меня отправляют в изгнание, а ощущение такое, будто выпускают на свободу. Стоило выйти из этого душного дворца — и сразу дышится привольнее.

— Мы кого-то ждем? — интересуюсь у стражей, но те лишь ухмыляются.

— Скоро узнаете.

Примерно через полчаса к нам подъезжает несколько всадников и необычная повозка, где роль кузова исполняет железная клетка. Ее дно густо засыпано соломой.

Первая мысль — это средство для перевозки скота, вот только где, интересно, скот?

С ближайшей лошади спрыгивает высокий брюнет в черной мантии, лет сорока. Он напоминает палку, не только своей худобой, но и резкими, рубящими движениями. Приблизившись, он ловит мой взгляд и приказывает:

— Руку!

В серых глазах столько льда, что исчезает всякое желание с ним препираться или делать вид, что я его не поняла. Как говорится, против лома нет приема, если нет другого лома. А у меня другого лома пока не появилось.

Протягиваю ему левую руку, и мужик одним стремительным движением застегивает на моем запястье железный браслет. Тут же развернувшись, идет к своей лошади, не удосуживаясь ничего объяснить.

Значит, это и есть тот самый ограничивающий браслет, о котором говорила «матушка»?

Не успевает мужик в черном залезть на лошадь, как на меня внезапно накатывает сонливость, да такая сильная, будто я трое суток не спала. Веки тяжелеют, точно чугунные. Становится страшно. А вдруг меня решили усыпить втихую, как больное животное?

Тру глаза, трясу головой, и бормочу вслед уходящему магу:

— Что это за… Что вы со мной сделали?

— Это действие браслета, — отвечает высокий страж за моей спиной. — Будете спать, пока не доедете до Голодных Земель. Не бойтесь. И нам так проще — проблем не создадите. И вам дорога дастся легче.

— И что теперь? — с трудом ворочаю языком. — Если выйду за пределы Голодных Земель, я каждый раз буду засыпать?

— Что будет потом — об этом нам не докладывали. Залезайте в клетку. Не тяните, — начинает закипать страж, подталкивая меня к открытой дверце. — Нам пора выдвигаться.

От его толчка ноги подгибаются, и…

Последнее, что остается в памяти, — это как я отрываюсь от земли и приземляюсь на душистое сено. И короткий диалог:

— Нам велено отвезти ее как можно дальше, на северный край. Что думаешь, Фред?

— Ага, сейчас, — раздается глухое ворчание. — Неделя пути… За такие деньги пусть сами тащатся в ту дыру!
— Верно говоришь. Оставим ее в первой же деревне — никто и не узнает.
— И то дело. 

****

Голоса.

Шум. Кто-то спорит. Ругается.

Взвизгивает женским, молодым голосом:

— ...А вдруг эта девка больная? С чего она тут валяется на дороге одна, да еще непонятно во что одетая?

— Не больная она, — это уже произносит низкий, мужской голос.

— С чего ты взял, лекарь доморощенный, что она здорова?

— Вишь, вон, у нее румянец здоровый, кожа гладкая, волос густой и дыхание ровное. У больной кобылки никогда не будет густой гривы и гладкой, блестящей шерсти. Так что не больная, она, а просто спит.

— Ага, спит, как же... Нормальные девицы не спят на проселочных дорогах.

— Ладно, Августа. Надоело мне с тобой спорить. Покажем ее колдуну. Пусть решит, что с ней делать.

— Ты так говоришь, Верий, потому что слюни на нее распустил. Вы мужики, всегда на женскую прелесть падки. А если она нам обузой будет, тебя это не волнует? Лишний рот только…

— Это у тебя рот лишний, женщина, раз пользуешься им не по делу! Вспомни, что нам колдун предсказывал! Скоро среди нас появится человек, который принесет перемены. Может, она — и есть тот человек?

— Чтоб вам мужикам пусто стало! Чтоб у вас все мужское отсохло… — женский голос что-то еще невнятно бухтит, пока меня с кряхтением и сопением поднимают в воздух.

В живот врезается чужое костистое плечо. Мои конечности беспомощно болтаются в воздухе, а голова стукается об чужую потную рубаху. Слабость при этом такая, что ощущаю себя полумертвой.

Не знаю, сколько меня несут, но постепенно вялость, сковывающие тело, сходят на нет. У меня даже получается открыть глаза и попробовать осмотреться.

Пока висишь вниз головой, мало что разглядишь. Первое впечатление — я нахожусь в какой-то деревеньке, а вокруг уже собирается толпа, напоминающая средневековый простой люд. Мой взгляд выхватывает удивленно раскрытые глаза, нахмуренные брови, нагрудные ремни, в руках — инструменты. Похоже, мое появление оторвало людей от работы.

Я начинаю трепыхаться, чтобы освободиться из неудобной позы. Тогда мужик, который учтиво донес меня на плече, опускает меня на землю. Первым делом я отряхиваю платье, все в соломе, и, выпрямившись, сталкиваюсь взглядом с высоким крепким мужчиной в темной рубахе и темных штанах. Его одежда выглядит богаче, чем у остальных. Он обводит окружающих горящим взглядом и громогласно заявляет:

— Вот она — та дева, о которой я говорил. Мое пророчество исполнилось! 

Мужчина вскидывает квадратный подбородок, а поскольку роста он огромного, то выглядит это надменно, будто он смотрит на меня свысока. Темные глаза пытливо разглядывают меня снизу доверху, как мудреную карту.

Невзначай озираюсь по сторонам — наблюдаю за реакцией людей. Они больше не обращают на меня внимания. Все с почтением взирают на этого лицедея, который, похоже, является здесь негласным лидером. Напоминаю себе взвешивать каждое слово, чтобы меня не прогнали взашей. Хотя у меня получается твердо стоять на ногах, но я слишком слаба, чтобы добраться до другой деревни.

— Девица, что стоит перед нами,— низким, бархатно-чарующим голосом  произносит мужчина, с вызовом глядя мне в лицо, — появилась здесь неспроста. Ее прислали нам невидимые силы. Вот только что за силы здесь постарались?

Он, наконец, отрывает от меня свой грозный взгляд и обводит им окружающих. Поучительно вскидывает кверху указательный палец:

— Быть может, злые духи? Те же, что лишили это место своей магии? Тогда, уничтожив в ее лице зло, мы освободим наш край от проклятья.

По толпе проходит взволнованный рокот, а к моему горлу подкатывает возмущение. Какое «зло»? Какое «уничтожить»? Вы белены объелись, мужчина?!

Колдун тем временем меняет свое выражение лица с воинственного на просветленно-задумчивое. Разводит руками, будто всех обнимая.

— Или же это наши предки прислали помощницу, что поможет нам пережить очередную голодную зиму, — он делает длинную паузу, будто давая людям переварить свою мысль, а затем медленно добавляет: — Этого я вам не скажу. Духи открыли мне лишь одно. Девицу следует оставить в деревне и держать под наблюдением, пока мы не выясним ее подноготную.

Он снова обводит толпу взглядом, и все согласно кивают.

Мне хочется нервно хохотнуть.

Прямо-таки реинкорнация Кашпировского с его массовыми гипнозами.

— Посмотрим, как она себя проявит, — ставит точку колдун и снисходительно добавляет: — Я лично за ней присмотрю.

В тревоге озираюсь.

Никому эта идея «личного присмотра» взрослого мужчины за юной девушкой не кажется ненормальной. А вот мне очень даже кажется. Наглый тип поглядывает на меня с характерным мужским интересом. Такими темпами он решит присматривать за мной по ночам в кровати. Поскорее перехватываю инициативу в свои руки и, собравшись с духом, обращаюсь к народу:

— Спасибо, что позволили остаться. Я постараюсь быть вам полезной. Ну, а насчет жилья… Для девицы моего возраста будет уместнее остановиться у женщины постарше. Если найдутся желающие меня приютить, то и пол вам помою, и приготовлю, и постираю...

Тут из толпы раздается знакомый женский голос, в котором чувствуется издевка.

— Да что ты там наготовишь, белоручка? Горклую кашу? — насмешливо выкрикивает Августа, брюнетка лет тридцати — та, что не желала меня видеть в деревне. — Вон ручки у тебя какие нежные. Работы небось не знали. А платье вон какое… — в ее голосе слышатся завистливые нотки. — Ты небось из знатных? Может, тебя из дома прогнали за блуд, а?

Я бы могла рассказать ей часть своей истории, но чую, она будет придираться к каждой фразе. Эта молодка так и бурлит желанием доказать мою неуместность в деревне. Пока придумываю достойный ответ, от толпы отделяется невысокая, сгорбленная женщина, одетая в ветошь. Она прихрамывая подходит ко мне, подцепляет мое запястье и шамкает:

— Со мной будешь жить. Мне помощница не помешает.

Затем, ни на кого не глядя, по-хозяйски уводит меня за руку, оставляя всех позади. Успеваю лишь поймать недовольный взгляд Колдуна и мысленно показываю ему кукиш.

Первая маленькая победа придает мне уверенности. Даже ноги теперь несут меня тверже. Иду за женщиной, вовсю озираюсь по сторонам — ведь в этом месте, надеюсь, мне предстоит остаться хотя бы на первое время.
Воздух здесь густой, наполненный запахами деревни — терпкий дух прелого сена, сдобренный дымком из редких печных труб. Где-то варят похлебку — густой, наваристый дух вареной капусты сдобрен чесноком и перцем.

Дома здесь разные — одни с добротными бревенчатыми стенами и ставнями. Другие старые, скособоченные,  но все равно в большинстве своем обитаемые. Во дворах мелькают фигуры — кто-то полощет белье, кто-то рубит дрова, кто-то варит в котле похлебку. До ушей постоянно доносятся живые звуки, говорящие, что в этой глуши вовсю кипит жизнь. В сердце потихоньку закрадывается надежда. До сих пор я не встретила истощенных людей. Может, не все так плохо в Голодных Землях?.. На окраину деревни добираюсь в довольно жизнерадостном настроении. 
Избушка Марии — так представились моя проводница — стоит чуть в стороне, словно не решается быть частью деревни. Страшненькая, хиленькая, с покосившейся крышей, на которой мох разросся клочьями, а солома уже сбилась неровными пучками.

Во дворе у нее организован огород, небольшой, но явно требующий сил, которых у хозяйки уже нет. На ровных грядках полно сорняков. Кусты смородины с редкими, где-то уже сморщенными ягодами заставляют проглотить слюну.

Только сейчас понимаю, как я голодна!

Я бы съела быка, вот только где его взять, быка-то?!

— Ну? Чего стоишь, на пороге мнешься? Неужто не голодная? — Мария точно читает мои мысли. — Пойдем-ка, приготовим чего-нибудь. Как звать тебя?

— Элоиза.

— Элоиза… Имя-то какое барское!

— Ну, что тут поделать... — задумчиво тяну. — Баронесс только барскими именами и называют.

— Успела побыть баронессой, успеешь и работящей хозяюшкой побыть. Все интереснее, чем с вышивкой в руках торчать у окна!

Невольно улыбаюсь, — забавное у Марии представление у аристократках! — и мы заходим внутрь.

В нос сразу ударяет смесь запахов — сырости, печного дыма и пряных трав. Внутри тесно, темно. Света сквозь мутные оконца поступает очень мало.

На стенах висят связки сушеных трав, какие-то узелки, перевязанные нитками. Под ногами скрипит пол, и мне становится боязно — а выдержат ли мой вес старые, местами треснувшие доски?

По левую руку от меня стоит печь. Большая, беленая, с облупленной поверхностью — похожая была у моей двоюродной сестры. На ней, под самым потолком, лежит куча старых одеял — видимо, там ночует хозяйка. Я невольно вздыхаю.

Ох, и тепло там спится!

В углу, прямо на полу, расстелен старый тюфяк, над которым висит веревка с накинутой поверх нее темной простыней.

Пока я озираюсь, Мария хлопочет, неторопливо передвигаясь по комнате. Проверяет заслонку в печи, скидывает ветошь с одной из двух табуретки и устало туда приседает.

— Да что встала-то? — бубнит она. — Кто мне готовить обещал, а? Вон, за той занавеской — кладовая.

Она ворчит, но при этом с любопытством наблюдает, как я закатываю рукава и принимаюсь за ревизию наших скромных запасов.

Полмешка муки, смалец в горшке, пара килограммов сушеного гороха, несколько морковок и луковиц, да кусок вялого мяса, потемневшего по краям. На полке одинокая бутылка уксуса — его кислый запах бьет в нос, стоит откупорить бутылку, — и мед на дне глиняного горшка... Небогато, конечно, но на первое время хватит.

— Жить стало худо, ой как худо, — бормочет хозяйка в такт моим мыслям. — Раньше, бывало, шепну заклинание, и в доме сухо, тепло. А теперь что? Дрова достань, распили, наруби... Хорошо хоть мне, травнице, помогают добрые люди, а я им в ответ травки ношу.

На ее лице, испещренном морщинками, отражается такая грусть, что мне становится не по себе. Да что это за место такое? Ну, подумаешь магии нет… Зато руки-ноги у людей есть. Почему все так плохо?!

Нет, конечно, если у них магия была вместо электричества, а артефакты — вместо гаджетов, тогда да. Сейчас им непросто привыкнуть.

Вот взять , к примеру, горожан из моего мира. Помести их в далекую деревню без интернета и электричества — и они тоже ощутят себя слепыми котятами. А мамы… Если им сейчас вместо памперсов дать пеленки, а вместо стиральной машинки — кадку с водой, им тоже жизнь малиной не покажется.

Пока травница жалуется, я занимаюсь продуктами. Если раздробить горох, он сварится быстрее. Вижу каменный пестик и ступку и сразу пускаю их в ход.

Мария, заинтересовавшись моими действиями замолкает, давая мне шанс встрять в ее тираду. Свой вопрос задавать страшновато, но нельзя же, как страусу зарываться головой в песок. Собираюсь с духом и спрашиваю:

— А много людей умерло прошлой зимой?

— У нас еще ничего… Вот на севере много полегло, — говорит она после долгой паузы. — У нас вот покойный Клебан, знаешь, всё твердил: «Не дам своё, самому не хватит». Да и не хватило! Один сидел, никого не подпускал. Остатки магии потратил на то, чтобы в дом никого не пускать, а в последний месяц зимы совсем ослаб, да и помер. Или вот семья Торассов… Они со всеми соседями сначала переругались, потом воровать стали, а потом померли.

— А дети... — голос на этой фразе меня подводит. — Дети там тоже были?

— Нет, не было у них детей.

Она хмурится, задумчиво рассматривая свои шершавые, узловатые пальцы.

— Раньше у меня ледник был, магический, — продолжает Мария, — продукты в нём не портились, даже мясо месяцами лежало, свежее, как только с охоты. А теперь что? У меня уж три кувшина протекли – заклятия, что сосуды укрепляли, не работают. Вот и выходит, что на зиму толком не запасешься…

Пока бедняжка сетует на трудную жизнь без магии, тщательно оттираю стол влажной тряпкой. На нем мне предстоит готовить еду — больше негде.

— А на освещение? — вдруг всплескивает руками хозяйка. — Раньше огоньки сами собой в воздухе горели, по щелчку загорались. А теперь свечи льют, но на них целое состояние уходит! Я вот мажу фитиль животным жиром, а он вонючий , зараза, аж глаза слезятся. Какой толк от них, если все одно ничего не видишь? У богатых свечи из воска, слабенькие, но свет дают, а у нас, бедных, — она печально вздыхает, — ночь без конца…

— Ну, пока хоть немного света осталось, давай-ка готовить! — говорю деловито, пока мы окончательно не впали в уныние. — Воду нагреть можешь?

Мария кивает, с кряхтением встает с табуретки, подбрасывает в очаг тонкие ветки, разводит огонь. Я достаю деревянную миску, просеиваю муку сквозь сито, добавляю немного воды, соль и начинаю замешивать тесто. Руки быстро разминают его в упругий комок.

Пока оно отдыхает, нарезаю мясо мелкими кусочками, как можно мельче — чем меньше куски, тем быстрее сварятся. Лук и морковь чищу ножом, который еле режет — приходится работать с нажимом. От моркови исходит свежий, терпкий запах, лук щиплет глаза, но после долгого голодного дня даже он кажется аппетитным.

Беру кусок смальца из горшка, кладу на сковороду. Когда жир тает, бросаю лук и морковь на горячую поверхность, перемешиваю деревянной ложкой.

Запах жареного лука мгновенно наполняет комнату, перебивая затхлый дух сырости. Добавляю мясо, перемешиваю, подливаю немного воды и закрываю крышкой. Пока оно томится, скатываю из теста небольшие лепёшки, расплющиваю на столе округлым бочком чугуна, а потом раскладываю на широком плоском камне, вмурованном в боковую стенку очага. Огонь внутри раскаляет его до треска, и тесто моментально схватывается, покрываясь золотистой коркой.

Через полчаса похлёбка готова. Бульон на удивление наваристый, дробленый горох разварился, мясо стало мягким, а жареные лепёшки источают аромат свежей выпечки.

— Ну и вкуснятина… Да ты никак ведьма! — восклицает Мария, едва попробовав первую ложку. — А еще ручки белые, нежные такие, будто ни разу ими не работала… Вот, остальные пусть локти себе кусают, что ты у меня теперь живешь!

Она жадно тянется за лепёшкой, откусывает кусок, прищуривается от удовольствия. Впервые за весь вечер не жалуется. Тянет задумчиво:

— Это хорошо, что колдун не знал всех твоих талантов. А то бы не отпустил тебя так запросто ко мне жить.

— В каком смысле «не отпустил бы»? — говорю, чуть не подавившись похлебкой. — Я ему не рабыня , чтобы он мной распоряжался!

— Ты, девка, молодая еще, поэтому ничего не смыслишь в нашей женской доле, — вздыхает Мария, заставляя меня мысленно закатить глаз и фыркнуть. — Наш колдун здесь царь и бог. У него одного остались хоть какие-то крохи магии. Сама видела: он твое появление здесь предсказал заранее. Люди ему верят, а уж после твоего появления верят еще сильнее.

— Ты тоже ему веришь? — тихо спрашиваю, и она кивает.

— Почему тогда взяла меня к себе?

— Да просто тебя, молодую и наивную, пожалела. Не дело это — юной девице жить со взрослым мужиком без брачной церемонии! Тем более, с ним, с колдуном.

— Почему «тем более»?

— Потому что он своей мужской силой пользуется где ни попадя. Многих девок в селе уже испортил, и ничего ему за это не было, вот он и привык переть напролом… — она с горечью машет рукой. — Других-то в семью принимали обратно, и деток помогали растить. А тебя и принять будет некому, брюхатую-то.

Покончив с похлебкой, я принимаюсь за вторую лепешку, но уже через силу. Аппетит как-то резко пропал. М-да, теперь моя ситуация выглядит совсем неважно.

— Что у колдуна за магия такая, — спрашиваю с досадой, — раз ему все прощается?

Мария вздыхает и заглядывает в сковородку, под деревянную крышку — не осталось ли там чего. Она выливает остатки к себе в глиняную тарелку, отрывает кусочек румяной лепешки, возюкает им по дну тарелки и отправляет в рот.

— Раньше он мог и дождь вызвать, и ветер успокоить. И магией какой угодно артефакт зарядить, и амулеты... К нам со многих деревень приезжали, то были хорошие деньки… — она грустно улыбается.

— А сейчас?

— Сейчас он когда погоду правильно предскажет, когда подскажет, как людям урожай хранить. Что духи ему говорят, то он рассказывает. У него из магии только и осталось, что разговоры с духами.

Я, нахмурившись, вожу указательным пальцем по царапинкам, оставшимся на столе после ножа. Что-то в ее словах явно не вяжется.

— И как урожай? — спрашиваю. — Получается его сохранить, следуя подсказкам от духов?

— Не сыпь мне соль в глаз, Элоиза! — вдруг поджимает губы Мария. — Разве похоже по нашей деревне, что мы богато живем? Когда люди в отчаянии, они за любой шанс цепляются, понимаешь? Тебе, баронессе, этого не понять. Так что ешь, давай, свою похлебку! Потом помоем посуду, я тебе платьишко рабочее найду и пойдем в огород. До захода мы должны успеть обработать пару грядок.

Своим хмурым видом и поджатыми губами Мария показывает, что лимит ее терпения исчерпан, и расспросы пора прекратить.

В общем-то, это мы и делаем.

Заканчиваем ковыряться в истории колдуна и приступаем к делам. Из нас получается отличная команда.

Пока хозяйка воодушевляет меня рассказами о тяжелой местной жизни, я мою посуду в небольшой кадке. А когда я стою над грядками картошки и морковки, задрав кверху пятую точку, она показывает мне сорняки, которые я пропустила.

С удивлением, осознаю, что сорняком у нее считается петрушка.

— Вы же травница, — говорю с удивлением. — Вы знаете, какая польза в этой траве?

— Знаю. Освежает дыхание да в уборную заставляет чаще бегать. И что? На эту грядку ее не звали, так что выпалывай!

До захода солнца успеваю избавить от сорняков и петрушки три грядки. Теперь мои руки, порядком почерневшие, пахнут влажной землей и травой, а кожу жгет от крапивы. Разгибаюсь и чувствую, как ноют с непривычки спина и плечи. Приятная усталость окутывает тело плотным коконом. Единственное, что теперь хочется, — это помыться, попить и рухнуть на тюфяк.

Спрашиваю у Марии про баньку, но она лишь обиженно сопит и машет рукой. По ее реакции делаю вывод, что у бедной травницы баньки не водится.

Приходиться мыться по-походному.

Скатываю матрас, развешиваю на веревке темно-серую простынь, которая на самом деле оказывается занавеской, и, спрятавшись за ней, раздеваюсь в жуткой тесноте.

Влажной, грубоватой тряпицей протираю поверхность тела. Это, конечно, не душ — волосы, к примеру, не помыть — но все же водная процедура помогает ощутить хоть какое-то подобие свежести.

Немного обсохнув за простынкой, одеваюсь в нижнее, «барское» белье Элоизы, короткую сорочку и панталоны. В этом белье собираюсь сегодня спать, потому что лучшего варианта у меня нет, а просить у Марии второе платье для ночлега мне не позволяет совесть.

— Скажи, Мария, какое у нас на завтра расписание?

— Готовиться будем к Дню Сытых Костров.

— Это что за день такой?

— Ох, сколько от тебя вопросов, — ворчит женщина, позевывая, уже с печки. — Ничегошеньки ты не знаешь о жизни!

С минуту она лежит молча, а потом, видимо, проснувшаяся совесть заставляет ее ответить.

— День Сытых Костров — это когда белые быки-трехлетки бросаются в пропасть, недалеко от нашей деревни. Через пару-тройку дней у нас будет вдоволь мяса. Наедимся так, что ходить будет тяжело.

— И много быков трехлеток обычно бросается с обрыва?

— Много.

— И вы их всех жарите на сытых кострах?

— Аах, нет, конечно. Их слишком много, чтобы всех зажарить. Целая гора.

Больше Мария ничего не говорит.

А я, несмотря на усталость, еще долго не могу заснуть.

Лежу, ворочаясь с бока на бок, и никак не могу понять.

Если столько мяса само идет в руки, то почему люди этим не пользуются?!

Почему выбирают голодать?

На следующий день, сразу после завтрака мы направляемся в другой конец деревни. Солнце едва золотит края крыш и верхушки деревьев, а на широких улочках уже полно народу. Почти с каждого двора слышен неторопливый говор. Где-то со стуком падает в колодец ведро, где-то скрипит калитка. Меня охватывает приятное возбуждение, ведь новый день сулит новые свершения.

— Ну что, Элоизка? Готова ручками поработать? — радостно поддевает меня спутница.

— Готова, а что надо делать?

— Сети будем плести.

— Зачем?

— А чем, по-твоему, мужики мясо будут поднимать со дна обрыва? — смеется Мария. — Магии больше нет. Все теперь ручками приходится делать. Прежние сети порваны, а некоторые сгнили. Вот, будем новые делать.

Пока моя спутница не прочь поболтать, расспрашиваю ее про День Сытых Костров, и та охотно рассказывает.

Готовиться к этому важному дню, почти как к празднику, начинали всей деревней сильно загодя. Я уже и сама заметила по дороге к дому старосты, что подготовка шла полным ходом. Мужчины точили ножи, громко лязгая металлом. Похоже, часть из них ушла в лес, чтобы заготовить дров для больших костров, потому что издали раздавался стук топоров.

Когда мы подходим к дому старосты, я понимаю, что в ближайшие дни всю деревню ожидает разделение труда. На мужские плечи ляжет работа, физически тяжелая, а на женские — долгая и, я бы даже сказала, нудная и кропотливая.

Мы заходим в большой, огороженный деревянным частоколом двор, в центре которого стоит длинный дощатый стол. Вокруг расселось несколько женщин, неторопливо перебирающих грубые, длинные нити. Женщины болтают о своем, о женском, ничуть не смущаясь моего присутствия. Кто-то мне улыбается, кто-то посматривает настороженно, но в целом атмосфера здесь дружная и открытая. А то, что среди присутствующих нет вредной Августы, видится мне приятным бонусом.

Внимательно наблюдаю, как Мария плетет сети для подвешивания мяса, и старательно ей подражаю. Узор здесь несложный, поэтому вскоре начинаю плести на автомате. Пока руки механически двигаются, я погружаюсь в раздумья.

Итак. Скоро у нас будет много мяса. Гораздо больше, чем сможет съесть деревня. Если не позаботиться о запасах, добро пропадет, а я этого допустить не могу. Опыт заготовок у меня огромный. В прежней жизни я вела хозяйство в больших домах, а у богатых свои причуды. Им подавай все экологически чистое, заготовленное по старинным рецептам, вкусное и полезное.

«Только прошу вас, Виктория, специи готовьте натуральные, без химии!» — просил меня Рэй, мой последний работодатель. «Капусту, будьте добры, квасьте сами. Кстати, я вчера раздобыл рецепт вкуснейших квашеных яблок… И самое главное, прежде, чем покупать мясо у фермеров, узнайте, чем кормили коров и кур!» На таких вот претензиях волей-неволей пришлось научиться разбираться в тонкостях закупок, хранения и приготовления. В том числе, и мяса.

Самое простое, что можно с ним сделать — частично засолить, а другую часть пустить на тушёнку. Главное — быстро и правильно все организовать.

Соль — вот что радует. По словам Марии, ее здесь полно. Добывают ее неподалеку, а значит, можно не экономить. Конечно, тушенка без специй — это не совсем тушенка, но тут уж, извините, мы не в том положении, чтобы привередничать. Нам главное — пережить грядущую зиму, а уж специи будем искать потом. Единственное, что меня беспокоило в плане ингредиентов — тушенку на одном мясе не сваришь, а много ли жира у местных бычков, я понятия не имела.

Насчет посуды для хранения... В теории, можно было бы использовать глиняные горшки, если их хорошенько обжечь и залить сверху жиром, но это неидеальный вариант. Лучше — деревянные бочонки или хотя бы керамические горшки с крышками. Но в крайнем случае и глиняная утварь сгодится. Вот только где ее взять в таком количестве?

Еще одна проблема — разделка туш. Для того, чтобы всю деревню накормить один раз, будут работать и стар, и млад. Значит, для создания запасов потребуется больше людей с топорами, ножами, и крепкими руками.

И место... Если разделывать в грязи, то мясо пропадёт. Потребуются столы. Надо сколотить как можно больше столов. Тех трех, что выставили наружу у дома старосты, явно не хватит для моей задумки. Столяры в деревне наверняка есть, — я видела пилы и что-то вроде примитивных рубанков, но согласятся ли они срочно сделать столы?

Мои мысли, словно необъезженные мустанги, уносят меня в такую даль, что я даже замахиваюсь на колбасы. Было бы здорово приготовить колбасы, но вареные долго не простоят, а копченые… Надо делать коптильню, а времени и так в обрез. Да и специй нет. Колбаса без специй — так себе вариант. Приходится с сожалением отложить приготовление колбасы до лучших времен.

Сама не замечаю, как в своих раздумьях замираю и перестаю плести сеть. Мария легонько толкает меня в плечо, со смешком кивая на мои замершие пальцы. Работай, мол, не расслабляйся!

А я и не расслабляюсь. Работаю и пальцами, и головой, причем головой — за всю деревню!

В общем, так. Мне нужны люди, посуда, а главное — скорость. Чем быстрее разделаем и законсервируем, тем больше шансов, что следующей зимой никто не умрет.

Этот вопрос стал для меня особенно актуальным, когда я заметила здесь, в деревне детей. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они голодали!

Времени мало. Как и, главное, откуда мобилизовать больше людей и раздобыть посуду для консервации мяса?

Единственный ответ, который приходит в голову, совершенно мне не нравится.

Надо идти к местному лидеру.

Придется как-то договариваться с колдуном. Вот только согласится ли он меня послушать? И не потребует ли за это особой платы?

Когда мы прерываемся на обед, все принимаются доставать из котомок свои запасы. Мария вынимает пару вчерашних лепешек, завернутых в чистую ткань, и несколько румяных яблок. Раскладывает еду на столе и указывает на нее морщинистым пальцем — мол, ешь, давай! Самое забавное, в ее помятых льняных салфеточках еда кажется намного вкуснее, чем в фарфоровых тарелках из прежней жизни. Пока мы дружно хрустим яблоками, наклоняюсь к ее уху и тихонько предупреждаю:

— Я, как поем, отлучусь ненадолго. Подскажи, где можно найти колдуна?

— Не может быть! — ахает та, сердито хлопая себя по коленке. — Вот глупая девчонка! Неужто и ты в его сети попалась?! Он своей мужской силой всех девок в деревне перепортил. Когда только успел залезть тебе в голову?!

В ее предположении столько абсурда, что теряю дар речи. Фыркнув, качаю головой. Мария так эмоционально реагирует, что на нас начинают обращать внимание, поэтому приглушаю голос до максимума:

— Это не он залез мне в голову, а одна идея. Просто для ее реализации понадобится его помощь. Если все получится, то голодать зимой никому не придется.

— Если получится, если получится… — бубнит ворчунья. — Что ты задумала, неугомонная?

— Заготовить мяса впрок. Но для этого мне нужно организовать людей. А без помощи колдуна, сама понимаешь, меня не станут слушать.

— Не станут, конечно, — бросает травница. — А как же… Ты здесь новая. Тебя никто не знает. Колдун сказал тебе особо не доверять.

— Вот поэтому мне и нужно с ним поговорить.

Мария качает седой головой и тяжело вздыхает.

— Ну… Иди, Элоизка, иди. Я тебя не смогу век держать у своей юбки. Свои мысли в чужую голову не запихнуть. Но ты, главное, помни. Если позволишь ему чего лишнего, я тебя с дитем привечать не стану. Окажешься на улице.

Киваю на это грозное напутствие, сильно прикусив губу, чтобы не рассмеяться и не ляпнуть что-нибудь не то. Мария выглядит крайне встревоженной, и на миг я жалею, что нельзя ей рассказать о моем настоящем возрасте.

Мужской «силой» — по крайней мере тем, что она понимает под этим словом — меня не впечатлить уже много лет. Я совсем другое начала ценить в мужчинах после тяжелого, скандального развода, измены и предательства бывшего мужа.

— Вот только не знаю, — продолжает с сомнением Мария, — примет ли тебя колдун. Перед Сытыми Кострами он сидит дома, никуда не выходит и никого не принимает. Говорит с духами.

— Хорошая отмазка… — бормочу еле слышно.

— Чего?

— Я спросила, о чем таком важном он говорит с духами? Почему не работает наравне с остальными?

— Колдун упрашивает предков послать нам обильную добычу. Все местные знают, что в эти дни его лучше не тревожить. Но, может, тебя-то он как раз примет, если поймет, что ты — ответ на его мольбы... Ну-ка, пойдем, покажу, где он живет.

Мария выходит со мной со двора и указывает на конец улочки, что извиваясь уходит куда-то к темнеющей вдали лесной опушке.

— Пойдешь по этой улице, никуда не сворачивай. И вот прямо в конце будет его дом, поняла?

Кивнув, быстрым шагом иду в нужном направлении. Мне казалось, колдун живет в скромной соломенной хижине, а когда подхожу к концу деревенской улочки, упираюсь в крепкий каменный дом, пожалуй, самый добротный и большой из всех деревенских строений. Только вот крыша заросла мхом, а само здание окружено частоколом, украшенным черепами крупных животных и птиц и бусами из пожелтевших от времени клыков.

Дыхание перехватывает, и на миг я замираю перед калиткой. Меня шокирует пугающий антураж.

Ладно, говорю себе, это просто антураж. Никакой он не колдун, а болтун, умело играющий на людских страхах. 

Собравшись с духом, подхожу к двери и громко стучу.

К счастью, вскоре дверь открывается. Колдун выглядит развязно в одних штанах, явно надетых впопыхах, и сидящих на бедрах так низко, что даже не скрывают темную полоску волос на животе. Дыхание у него тяжелое, как после марафона, а в глазах… Со вздохом подмечаю тот самый, мужской интерес.

— Я к вам по делу, — быстро говорю. — Я знаю, что делать, чтобы этой зимой никому не пришлось голодать, но мне понадобится ваша помощь.

— Ахах… Значит, тебе уже кто-то рассказал про ритуал? — говорит он, гаденько усмехаясь и пожирая взглядом мою грудь. — Ну, проходи. Будешь второй.

— Какой ритуал? — распахиваю глаза. — И что значит «второй»?

— Кто там, милый? — за крупной фигурой колдуна появляется фигура Августы, обернутая в простынку.

Одной рукой она обвивает мускулистый торс колдуна, а другой придерживает на груди простыню. Когда наши взгляды встречаются, ее лицо тут же кривится. Томное выражение с него слетает, как пыль, сдутая ветром.

— Что она здесь делает? — девица капризно надувает губки. — Ты сказал, что я лучше всех подхожу для ритуала. Ты сказал, что долго выбирал самую достойную, самую красивую, и выбрал меня!

Колдун щерит зубы, явно наслаждаясь ситуацией.

— Чем больше женщин за раз, глупышка, — небрежно бросает он ей, — тем больше будет удачи в День Сытых Костров. Так поведали мне духи. И не нам с ними спорить.

Затем поворачивается ко мне, хищно поблескивая темными глазами:

— Ну что… Хватит болтать. Проходи в дом, Вторая.

Несколько секунд я молчу, медленно отступаю, выставив перед собой ладони. Лихорадочно пытаюсь сообразить, как лучше поступить. Если они здесь такие повернутые на духах, может, стоит это обыграть?

Произношу, тщательно продумывая каждое слово:

— Спасибо за приглашение, но в ритуале больше нет смысла, потому что…

— Потому что ты не доверяешь моим словам?! — перебивает меня колдун и, зло сверкнув глазами, переступает порог. — Ты? Чужачка, которую не выбросили из деревни только по моей милости?

— Я хочу сказать, — говорю с нажимом, — что духи услышали вас и ответили. Мне. Они сказали, что нам нужно не только наесться в День Сытых Костров, но и запастись мясом на будущее. А для этого надо…

— Духи не могли сказать такую нелепицу, — морщится он. — Ты новая в этих местах. Придумывая свою ложь, ты забыла, что мы находимся в Голодных Землях. Без магии запастись невозможно.

— Возможно, — упорствую я. — Они сказали, как.

— Послушай, сладкая, — он двумя шагами, за какую-то долю секунды, оказывается прямо передо мной и берет меня за подборок так крепко, что не отшатнуться.

От него разит чем-то кисловато-едким. Когда я ухаживала за умирающей от рака тетей, я чувствовала от нее такой же запах. При этом взгляд колдуна зло буравит мое лицо, а губы выплевывают тихие, шипящие звуки:

— На первый раз я прощу тебя, чужачка. Скажи спасибо своей хорошенькой мордашке. А на будущее имей в виду. В этой деревне с духами говорю я один. Появится другой говорящий — и он мигом окажется за пределами деревни. Поняла?

— Куда уж понятнее, — с силой вырываю подбородок из его цепких пальцев.

Быстро развернувшись, шагаю прочь, ладонью тру подбородок, желая стереть следы его прикосновений.

Что за бред…

Донжуан недоделанный!

Мафиози проклятый!

От злости и досады хочется кричать… Сжимаю кулаки с такой силой, что ногти болезненно впиваются в ладони.

Перед нами открывается такая чудесная возможность, накормить деревню, детей обеспечить едой, а этот гад думает только о том, как насытить свои властолюбие и похоть!

— Куда ты, Вторая? Ты же так рвалась помочь… — доносится мне вслед его ехидный голос.

— Уверена, ваша Первая справится за троих! — кричу ему в ответ.

Вернувшись в дом, где женщины продолжают общаться и вязать сеть, сразу берусь за нити. Пальцы не слушаются. Меня колотит от эмоций, в голове бардак, поэтому узлы получаются плохо. Наверно, часть моих переживаний все-таки отражается у меня на лице, потому что на меня начинают коситься остальные.

Ну, приехали…

Немножко выбилась из общего ритма, и я уже читаю на их лицах неодобрение. Даже Мария смотрит с укором — мол, говорили же тебе, нечего бегать к колдуну. Поймав несколько настороженных взглядов, и парочку шепотков, в который раз убеждаюсь, что я для них чужая.

Веры мне ноль.

Ну и как мне при таком раскладе воодушевить народ на перемены?

В моей прошлой жизни, когда мне попадался бестолковый начальник, можно было обратиться к начальнику повыше. Но в здешней иерархии у колдуна нет босса. Впрочем, была бы я здешним лэндлордом, местные совсем по-другому на меня сейчас реагировали бы. Небось, каждое слово ловили из моего рта!

Еще бы! Здешний люд практически на десять поколений отдал себя в услужение владельцу местных земель. А если их судьбы связаны на много поколений, значит, хозяин этих мест, должен быть заинтересован в процветании народа, так?

Так.

Эта идея внезапно мне кажется самой удачной из всех, что приходили ко мне за день. Надо лично встретиться и поговорить с лэндлордом. Вот, просто объяснить ему ситуацию и попросить помочь.

Охваченная хорошим предчувствием, обращаюсь тихонько к Марии:

— Расскажи мне про вашего лэндлорда.

— А что про него говорить? — бурчит та. — Новая метла по-своему метет. Как этот мести будет, я понятия не имею.

— Он здесь недавно?

— Ага. Старый лорд умер. Ему на смену приехал новый.

В голосе травницы слышится горечь.

Чувствую, ей бы тоже хотелось быть в курсе происходящего.

— Ну хоть что-то о новом лорде известно? — продолжаю допытываться.

— Ну, вон, недавно наш лучник подстрелил отличного кабана. А так как у нас скоро День Сытых Костров, он этого кабана потащил не к нам, в деревню, а — к замку. Ему заплатил по полной, а потом еще приказали накормить на кухне. Значит, лорд — человек не жадный.

— Ну, а еще что про него говорят? — не унимаюсь я.

Мария пожимает плечами, но все же, видимо, не против поболтать. Ее пальцы ловко сплетают нити в сеть, пока она рассказывает:

— Вот, к примеру, был у нас недавно, на той неделе, один торговец из соседних земель. Приехал, значит, в замок, товар предложил — пряности. Только оказалось, что пряности те вперемешку с песком, а некоторые — совсем не те, за какие он их выдавал. Так вот, лорд не стал его стражникам на растерзание кидать. Не покалечил, как иной бы сделал. Просто велел продать его лошадей и повозку, а деньгами расплатиться с крестьянами, что у купца товары брали. Самого же — выставил вон. Чтобы пешком шел восвояси и по дороге думал, как дальше жить.

— Значит, справедливый.

— Вот именно, — кивает Мария. — Он-то может и не сыплет монетами направо и налево, но если дело стоящее, поддержит. Вон, мельник наш, у которого жена померла пару недель назад, так вообще уже собирался мельницу оставить — одному трудно. А лорд ему людей выделил, починил плотину, а потом еще и помог пару сирот взять в подмастерья. Не из милости, а чтоб дело не пропало.

Мне нравится то, что я слышу. Похоже, новый лорд — человек разумный и справедливый. А значит, у меня есть шанс уговорить его мне помочь.

— Мария, расскажи-ка, как мне в замок к лорду попасть?

— Да что с тобой не так, Элоизка, неугомонная ты душа! — восклицает женщина, склонившись к самому уху. — Смотри, как бы о тебе дурная слова не пошла среди наших сплетниц. А то, я смотрю, ты только по мужикам и бегаешь. Сначала, вон, к колдуну, теперь к лорду собралась.

Я пожимаю плечами.

— Мне главное, чтобы ваши дети зимой не голодали. А злые языки пусть болтают обо мне, что им угодно. Так ты скажешь, где лорд живет, или лучше мне у главной сплетницы спросить?