Изгои Интермундуса

«Даже те нити, что кажутся тоньше солнечного света, на самом деле прочнее стали»

***
– Не… не надо… – слабый шепот до боли знакомого голоса, – Теон…

Окровавленная, мраморно-белая рука потянулась мне навстречу. Одно имя заполнило до краев сознание, помогая прийти в себя. Все вокруг было в крови: я чувствовал ее у себя на языке, она проникала под кожу, в легкие, резала глаза своим цветом – но хуже всего было видеть расползающуюся алым цветом рану на животе моей любимой. Смотрел, не в силах пошевелиться. Меня будто парализовали, продырявив сердце, и теперь оно истекало кровью вместе с ней.

Осознание происходящего подло подкралось сзади и когтями впилось в спину.

– Дея! – со всех ног бросился к лежащей на каменном полу девушке.

– Так будет лучше... Поверь мне... – чье-то холодное замечание потонуло в моем истошном крике...

И тут я вздрагиваю и просыпаюсь.

Кошмар уползает обратно в свою нору, оставляя после себя послевкусие зыбкой, зловещей тревоги. Потом и она сходит на нет.

Машинное масло, удушающая дорожная пыль и человеческие тела, смешиваясь, создают убийственно-тяжелый запах, присущий транспортным средствам на дальние расстояния. Возможно, именно этот коктейль ароматов и вызвал мой кошмар. От тряски и спертого воздуха болит голова, но я стараюсь игнорировать ее, точно так же, как и пассажиров, битком набивших автобус – такое чувство, будто они наступают со всех сторон. Чувствую себя загнанным в угол. Впрочем, так оно и есть. Только ободранное кресло по левую руку отгораживает меня от людей, едущих стоя, то и дело наваливающихся на своих соседей, которым посчастливилось занять сидячие места.

Меня раздражает все – толпа пассажиров, музыка, доносящаяся из динамиков, чересчур громкий голос пассажирки в пятом ряду, видимо, решившей рассказать всему салону о своих «убойных» выходных. Именно ее противно-визгливый голос вырвал меня из лап сна, наполненного кровью и болью.

Стискивая зубы, отворачиваюсь к окну. Мимо меня проплывают словно покусанные кем-то серые, полуразвалившиеся двух- и трехэтажные дома с выбитыми окнами, соседствующие с прогнившими деревянными домами. Потом, через пару километров, картина меняется: многоэтажки становятся выше, опрятнее, сияя еще не облупившейся краской. Зазывающие вывески, аккуратно постриженные кустики, дороги с четкой белой разметкой – все так разительно отличается от предыдущего пейзажа. Но в этом нет ничего удивительного… Этот город, как и многие ему подобные, десятилетиями шел на компромисс со своими жителями, смотря сквозь свои обшарпанные, покрытые сыпучей известкой, грубые пальцы, как его обитатели рушат памятники скучной городской архитектуры, а взамен заполняют кровоточащие раны безликими бутиками, клубами и кафешками.

Старое сменяется новым – таков закон жизни? Люди ведь не могут иначе. Испокон веков они приходят, чтобы рушить старое и создавать новое, неважно будет ли это новое удачным или станет пятном позора на страницах истории. Но вопреки всему доверчивый, безмолвный город не позволит уничтожить все. Какая-то мелочь, пусть даже совсем невзрачная, останется напоминать о былых временах.

Я ничем не лучше. Стараясь приспособиться к новой жизни, я с корнем выдираю старые привычки и привязанности из своей души, заполняя пустоты чем-то новым. Но, все равно, где-то глубоко внутри, еще остаются чувства, от которых почти невозможно избавиться – мне приходится держать их под контролем, чтобы они не разрослись как сорняк и не заполонили собой каждый уголок измученного годами сознания.

Городской пейзаж неожиданно замирает – автобус, в котором я еду уже более шести часов, останавливается. В поле моего скучающе-блуждающего зрения попадает маленький обветшалый магазинчик, втиснутый между шоурумом «Кьюти» и баром «Пивнушка-хохотушка». Выбитые стекла и заколоченные оконные проемы пустыми глазницами мрачно смотрят на просыпающийся от спячки город.

Автобус дергается, продолжая свой путь – но бывшее здание «продтоваров» так и не выходит у меня из головы. Брошенный магазинчик аспидно-серого оттенка выглядел совершенно неуместно среди остальных ярких, манящих витрин. Покинутый и лишний. Прямо как я. Но в отличие от этого нелепого сооружения, должно быть по ошибке оставленного нетронутым, я точно знаю причину моей ненужности.

Ха, если подумать, у каждого в душе есть точно такой же ларек, с напрочь забитыми окнами и дверьми, прячущий за своими стенами какой-нибудь постыдный, важный или вовсе ненужный секрет. И у меня такой есть.

Погруженный в размышления, я не замечаю, как наш «230-ый» тормозит у покосившегося столба, увешанного объявлениями. В мгновение ока окружающее пространство пустеет: люди торопливо покидают автобус.

– Эй, вставай! – мой голос звучит раздраженно и немного грубо, но такой уж сегодня день. 

Веки, в обрамлении густых ресниц, резко распахиваются – пара сине-зеленых глаз недоуменно смотрит на меня. 

– Мы приехали? – женский голос, с едва уловимыми бархатными нотками, обращается ко мне.

Я не хочу отвечать и перевожу взгляд на лист с маршрутом, похожим на человеческий профиль, лишь бы не встречаться с ней взглядом. 

«Шевелись!» – и девушка, словно прочитав мои мысли, начинает поспешно собираться: поправляет волосы, запахивает пальто и надевает печатки. Я остаюсь один. Чувствую себя паршиво из-за того, что мне все равно придется выйти. 

– Эй, парень, выходи! Это конечная, – охрипший голос водителя вторит моим мыслям.

Поднимаюсь с места и иду к выходу. Шаг на тротуар – в нос ударяет запах дорожной пыли, отдающий опавшей листвой и выхлопными газами, и тут же оседает на языке. С каждой секундой на улице становится все холоднее, а укутанное красной пеленой солнце по-осеннему безразлично смотрит на землю. Его лучи закрадываются в волосы девушки, вышедшей передо мной, придавая им багряный оттенок. Кого она ждет? Маму? Папу? Друга? Сейчас, если я немного подожду, я увижу того, кого она ждет… того, кто ей нужен. Сейчас… еще чуть-чуть… и мои мысли навсегда оставят эту девушку…

Но я лишь обманываю себя. 

Пока я ехал в автобусе, то мог притворяться, что не имею к ней никого отношения. Но, сейчас – так же, как опускается занавес в конце спектакля, и актеры за ним сбрасывают маски, становясь обычными людьми, – на меня медленно и неумолимо опускается тяжелая реальность. Она. Ждет. Меня. Ждет, едва заметно дрожа от холода – об этом красноречиво говорят чуть сдвинутые брови и напряженные плечи. 

Медленно подхожу к ней. Говорить не хочется. 

«Куда?» – мысленно спрашиваю я, зная, что Дея услышит. 

– У меня в телефоне есть карта…, – вздрагиваю от неожиданности – не думал, что она ответит вслух. – Но, думаю, лучше спросить дорогу. 

Я отворачиваюсь, спрятав руки в карманы. Не моя проблема, как она найдет дорогу к новому дому, тем более что весь этот переезд – полностью ее затея. Оставив сумки, она направляется к старушке, сидящей в тени темно-синего козырька остановки «пр. Свободный», и, перекинувшись с ней парой фраз, поворачивается ко мне: 

– Нам туда, – девушка указывает в сторону, куда только что уехал автобус. – Первый поворот.

Поправив небольшую черную сумку, съехавшую с плеча, иду в сторону кирпично-красного дома, напротив которого покосившийся тополь так и норовит зацепиться своими обрубленными ветками за оконную раму на третьем этаже, и поворачиваю налево. Там – в глубине двора, с большой песочницей посередине – стоит уныло-серый дом №7 по Солнечной улице. Его цвет напоминает мне о просроченной овсянке, и к горлу тут же подкатывает тошнота. Я останавливаюсь, и не только потому, что жду, когда Дея догонит меня, волоча за собой гигантский чемодан на колесах. Просто я не хочу входить в этот дом, не хочу ходить в школу, находящуюся меньше, чем в двух остановках отсюда, не хочу притворяться тем, кем я не являюсь. Но, признаться, выбора у меня практически нет…

– А вот и наш дом, – переведя дух, говорит Дея. 

– Это не мой дом, – это моя первая фраза за последние 4 часа, и голос звучит немного напряженно. 

– Понимаю… nullus est locus domestica sede jucundior [Нет места милее родного дома (лат.) – Цицерон II в. до н.э]. Но, все же… это лучше, чем ничего. 

– Ad corvi tu et Cicero [- Ad corvi tu et Cicero (Идите к черту, ты и Цицерон (лат.))], – у меня не было намерения ей грубить: это недовольство, кипевшее во мне, отчаянно искало выход. 

Неужели, она и вправду думала, что из-за пары сказанных избитых фраз я смерюсь с тем, что пришлось переехать из-за ее очередной навязчивой идеи? 

– Может, ты перестанешь вести себя так, словно я виновата во всех смертных грехах? – тихо произносит она, повернувшись ко мне спиной. 

Я смотрю, как ее длинные волосы колыхаются на пронизывающем ветру. Дея молча делает шаг к третьему подъезду. 

– А так и есть! – от моего гневного возгласа, кажется, вздрагивает не только девушка, но и весь пустынный двор. – Ты ведь знала, каковы будут последствия? Самоубийство…! Это же...

Выдохнув, проглатываю фразу и провожу рукой по лицу, пытаясь сдержать бурю в груди. Взъерошив волосы, отворачиваюсь, чтобы не видеть, как секундное недоумение в ее глазах сменяется хмурым осознанием.

 – Ты, наследница Первого Рода, должна была знать, что, если хоть один из Связанных попытается уйти из жизни, это выпустит одно из самых страшных проклятий Истока. И теперь, я… – яростно дрожа, оборачиваюсь, чтобы произнести слова, будто бы выжженные горячим железом у меня на сердце с тех самых пор, но поймав взгляд турмалиновых глаз, чувствую печаль… ее печаль, проникающую в мое сердце, и это охлаждает мой гнев. 

– Ладно, неважно…

Приблизившись к ней, неосознанно протягиваю руку, чтобы коснуться ладонью ее щеки и убрать с девичьего лица это грустное выражение. 

– Раз так… Можешь идти на все четыре стороны! – темно-рыжие волосы, словно хлыст, рассекают воздух, когда она резко поворачивается и быстрым шагом преодолевает расстояние между ней и девятиэтажным домом. 

Сжимаю левую руку в кулак – ту самую, что хотела утешить девушку – и стискиваю зубы. Если бы я мог вот так убежать… Кто мы друг другу? Родственные души? Роковые возлюбленные? Какая ирония! Я чувствую ее каждой клеткой своей души, слышу ее мысли, но это причиняет лишь боль.… Как бы я хотел избавиться от нашей Связи. Многие бы назвали это даром – иметь истинную половину себя самого, но... 

Разворачиваюсь и иду прочь. Верно, все правильно. Я ведь могу идти, куда захочу, разве нет? Дея же сказала: «Иди на все четыре стороны!» ... Так и поступлю…

Дохожу до арки, выходящей на главную дорогу, и уже поднимаю ногу для следующего шага, как вдруг понимаю, что не могу… физически не могу сделать этот шаг, зная, что за чувство за ним последует.

Вороны, сидевшие на фонарном столбе, шугливо взлетают вверх от моего надрывного, почти истеричного смеха, наполненного болью. 

Ехидное карканье разносится в воздухе.

Мне не уйти от тебя.… Никогда…

Закрыв глаза, ослабляю барьер, окружающий мои мысли. 

«Ладно. Я останусь.… И помогу тебе»

Дея останавливается, и я слышу, как колесики нелепого красного чемодана визгливо скользнули по бетонной ступеньке. 

В ее мыслях сквозит удивление. 

Прошло столько времени, а она так и не научилась ставить преграду. Вот же...  Хотя, с другой стороны, это ведь злостное нарушение законов нашего мира, думать о таком – уже преступление. Члены Совета просто предали бы нас суду даже за мысль о том, чтобы оградиться от Связанного. По мне, так все это полная чушь. Все эти правила, запреты, традиции не сильно помогли столбовым Кланам Лунарис и Солярис, когда Исток обрушил на них свой гнев.

Снова сосредотачиваюсь на Дее. 

«То есть… Я хотел сказать, что не буду тебе мешать. Делай, что хочешь» 

Успев рукой придержать закрывающуюся железную дверь, только что открытую парнем в темно-коричневой куртке, захожу в подъезд. Лифт не работает, и мне приходится подниматься по лестнице. С каждым новым шагом становится легче, но я стараюсь не думать, что это из-за девушки, ждущей меня на лестничном пролете между вторым и третьим этажом. 

–  Седьмой этаж, квартира №352, – оборачиваюсь и вижу: Дея сидит, на своем чемодане. Ждет меня? Навряд ли. 

– Решила устроить привал? – ехидно замечаю я.

– Может быть. Тебе-то какое дело? 

Сейчас она напоминает несговорчивого ребенка – морщинка меж бровей, вздернутый подбородок и слегка надутые губы. Остатки моей злости испаряются, и я даже готов помочь, но часть меня знает, что Дея охотнее заночует на лестничной площадке, чем попросит мой помощи. 

– Мне вообще все равно, – холодно отвечаю я, и с нажимом добавляю, – Вставай. 

– Не хо… – она вздрагивает и резко встает, стоит мне подойти ближе.

«Иди вперед. Открой дверь», – намеренно не произношу это вслух: не хочется, чтобы она услышала заботу в моем голосе. 

Как только звук каблучков затихает где-то этажом выше, я поднимаю брошенный чемодан и начинаю подниматься по лестнице. Тремя этажами выше меня посещает мысль выкинуть этот «баул о двух колесах» в окно. Удивительно, как Дея смогла поднять его? И что она туда положила? Ворованные кирпичи? Расстегнув пуговицы на пальто и ослабив шарф, меняю руку. Миновав двадцать четыре ступеньки, оказываюсь напротив, теперь уже нашей, квартиры.

В дверях, улыбаясь, стоит Дея. 

– Спа… – ее сине-зеленые глаза так и светятся теплом и благодарностью.

Отпускаю ручку чемодана, совершенно забыв, что тот наполовину стоит на лестничном пролете, и он с оглушительным грохотом катится вниз. 

– Эй! – лицо Деи тут же меняется – в секунду уголки ее губ опускаются, а глаза ставятся жестче. Она кидается вперед, но не успевает перехватить чемодан, и он врезается в стену с окном, – там ведь все мои вещи! Ты... 

Захожу в квартиру прежде, чем она успевает договорить. Окинув взглядом невзрачное помещение, на мгновение останавливаю взгляд на старом зеркале – в нем отражается бледное лицо с нахмуренными бровями и сжатыми губами. Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пряча чувства за привычной маской безразличия. Но все равно ощущение того, что я веду себя неправильно, полностью не исчезает. В первой же комнате – напротив старого трюмо – находится небольшой диван, накрытый плетеным покрывалом с вышитыми на нем гроздьями винограда. Только почувствовав под ногами мягкий ворс, понимаю, что забыл снять обувь, но притяжение дивана слишком сильно. Бросив пальто в соседнее кресло, я буквально падаю на излюбленный предмет мебели последних столетий. От него несет плесенью и кошачьей шерстью – наверное, это из-за совдеповского покрывала – но после бессонной ночи я согласен на все, что имеет подушку и отдаленно похоже на кровать. 

– Теон! Какого черта?! – мое уединение с диваном прерывает со злостью кинутое в меня пальто. – Живо разувайся! 

Удивительно, на что способно тело человека: ты можешь сутками не спать, но стоит только на секунду прилечь, как весь организм сразу начинает сдавать позиции. Вот и сейчас, я не могу пересилить накатившую на меня усталость, чтобы просто открыть глаза или ответить ей что-нибудь грубое, лишь бы она отстала. Раздраженно цокнув языком, Дея выходит из комнаты. Секунд пять спустя слышу, как она расстегивает свою сумку и начитает в ней рыться. Через пару минут входная дверь с оглушительным хлопком закрывается. 

Опять я ее разозлил.… Ну да ладно. Все равно уже… 

Скинув мешающий шарф на пол, переворачиваюсь набок. Сон мягкой пеленой накрывает меня… 

– Теон! Теон! – знакомый голос позвал меня из темноты.

Обернулся.

Звонкий смех заполнил окружающее пространство. Стало так спокойно, словно мне опять одиннадцать лет, словно нет больше сомнений и недостижимых желаний… 

 Тьма отступила, открыв взору озеро, залитое лунным светом. На противоположном берегу кто-то стоял. Я силился рассмотреть силуэт, но вдруг все исчезло… 

Просыпаюсь от ноющей боли в груди. Такой знакомой, но от этого не менее противной. Встаю с дивана, поднимаю шарф и пальто. Огибаю диван и делаю шаг через планку золотистого цвета, разделяющую смежные комнаты: теперь мои ботинки звучно цокают по керамической плитке. Кухня с резными шкафчиками цвета вишни купается в лучах осеннего солнца, а металлические ручки просторных ящиков сверкают так, что глазам становится больно. Умываюсь холодной водой и возвращаюсь в прихожую. Там запоздало понимаю, что умыться можно было в ванной комнате, находящейся ближе к входной двери. На трюмо лежит связка ключей. Наверное, Дея оставила их мне.

Вздыхаю – и воздух больно режет по стенкам легких, но так только кажется. Да и вся эта боль в груди – насколько бы реальной она не казалась – не физическая, а душевная.

Перед тем как выйти на лестничную площадку, медленным взглядом обвожу небольшую прихожую: грязно-желтые стены с выбеленным потолком украшает одна-единственная картина – явная копия работы Куинджи [Русский художник Архип Иванович Куинджи. Картина: Дьявольское ущелье. Лунная ночь. 1890-1895] – на которой изображено горное ущелье с сияющей в ночи рекой. Мягкие голубые тона и ослепительно-белый отблеск на водной глади завораживают, и в то же время успокаивают. На несколько минут я забываю об омерзительном тянущем чувстве, подобно червю, вгрызающемуся в мою душу. Но ощущение безмятежности быстро проходит, а боль возвращается с новой силой. 

Измученное бессонной ночью тело больше не может сопротивляться, и я поддаюсь. Не проходит и пяти минут, и вот я уже быстрым шагом направляюсь туда, куда бы добровольно ни за что не пошел – в школу. Мне не было нужды спрашивать дорогу. За годы ставшая ненавистной Связь, та, что мы, венефикусы [veneficus (лат.) – чародей, ядовитый], называем Septimus Sensu [Septimus Sensu [сэптимус сэнсу] (лат.) – седьмое чувство], обострилась, и теперь я мог чувствовать Дею на расстоянии. 

Дойдя до места назначения – кирпичного здания с зеленым крыльцом – сажусь на лавку, усыпанную кленовыми листьями. Совершенно не представляю, что я здесь делаю. Нет, конечно, знаю, просто не хочу себе в этом признаваться. 

Это все из-за нее…

Что Дея забыла в этой невзрачной средней общеобразовательной школе №26? 

«У него, как и прежде, такие же глаза цвета летнего озера…» 

В голове всплывает образ блондина с голубыми глазами – всего на секунду, но этого достаточно, чтобы разжечь во мне уже потухший гнев. Бесят не сами мысли девушки, настолько яркие и живые, что смогли прорваться через мою ментальную преграду, а будоражащее чувство восторга, ее восторга. 

Упершись локтями о колени и сжав ладонями лицо, отгораживаюсь от Деи – ощущение не из приятных: похоже на то, как если бы я отрубил собственную руку, положил в заплечный рюкзак, и так ходил с ней, зная, что в любой момент можно будет присоединить конечность обратно, и боль пройдет. 

Главное сейчас не думать о том, что так обрадовало мою Связанную и заставило вспомнить того урода. Не думать.… Отвлечься… 

Закрываю глаза.

Прожитые десятилетья, месяцы, дни, сливаются в одну ляпистую, наполненную невнятным шумом картину. Воспоминания о родителях и друзьях обычно помогали, но, в этот раз, совсем иные обрывки памяти далекого прошлого, цепляясь за края сознания, упорно не хотят отпускать меня… 

Дождь лил, не переставая… Я гнал коня весь день и всю ночь, в надежде обнаружить Селенийский замок в целости. Мрачные предчувствия терзали меня, окутывая сердце подобно туману. Поворотный камень давно остался позади, а я приближался к своей цели...

И вот следующий поворот открыл взору невообразимую картину: из полуразрушенных домов Лунной столицы в панике сыпали люди. Огромные каменные глыбы проделали дыры в крышах, осколки поменьше насмерть забили горожан, находившихся в это время на улице. Пепел напоминал серый снег, в одно мгновение погрузивший оживленную столицу в пучину отчаяния. Некогда величественный замок сейчас же напоминал громадную червоточину на темно-синем небосводе. Кусок восточной стены перегородил мне дорогу, не дав продолжить путь верхом. Спрыгнув с коня, я потрепал обеспокоенного Арджуна по потемневшей от дождя морде: 

– Я скоро вернусь, – покривил душой, намеренно не привязав дергающего головой коня: быть может, там, на вершине Холма Времен, я встречу смерть, и мы с ним больше не увидимся. Так что не зачем зазря лишать моего верного спутника свободы. 

Взобравшись с ногами на низенький подоконник Безумного Лавочника, начал карабкаться вверх: это было нелегко, так как и без того прохудившаяся кровля намокла и скользила под ногами. Крайне осторожно спустившись вниз, перебрался на другую сторону улицы. Надо мной возвышались развалины, окутанные сероватым дымом. Стараясь не думать, что могу там обнаружить, рванул по дороге, ведущей к замку. Мысли путались, а волнение накатывало с еще большей силой – это мешало сосредоточиться и применить магию для быстрого перемещения. Но больше всего меня тревожило то, что помимо тошнотворного отчаяния, смешанного с всепоглощающим страхом, где-то глубоко внутри я чувствовал полное безразличие к происходящему, ощущал пустоту в ее сердце – доказательство нашей с ней Связи. 

Добравшись до места, наконец-то осознал, что произошедшее не мой ночной кошмар: окружавшие меня руины казались нетронутыми со времен Эра Новум [Era Novum (лат.) – Новая Эпоха], но эту иллюзию с легкостью разрушали укутанные туманом тела, погребенные заживо. Переводя взгляд с одного мертвого знакомого на другого, я искал глазами любимую, хоть и догадывался, что моей половины среди них нет. Когда вчера на рассвете весь Второй Клан Сэкундус Солярис, съехавшийся отовсюду, поразило проклятье Истока, интуиция набатом забила по нервам: случилось нечто страшное и непоправимое. 

Бродя среди развалин и пытаясь игнорировать голос разума, твердившего о причастности к случившемуся той, что держала в своих ладонях мою судьбу, я наткнулся на бездыханное тело королевы Авилы. Она выглядела так, словно задремала после тяжелого дня: тело женщины не было покрыто язвами или как-то изуродовано – никаких следов глубинной магии. Быть может, темные души, сокрытые в Истоке, даровали ей смертельный сон...? Если так, то лучше бы Умбры [Umbra (лат.) – тень] просто растворили королеву в воздухе – как это случилось с моим отцом – тяжело было видеть маму Деи такой. Но что-то в облике Авилы Примус Лунарис выбивалось из общей картины, и только оглядевшись, до меня дошло: она единственная не была завалена камнями – ее тело кто-то аккуратно прислонил к подножию Западной Башни. 

Подняв глаза, уцепил взглядом уцелевшую лестницу с несущей правой стеной. Мое сердце замерло: я чувствовал, что именно там найду ее. Облегчение наполнило мои легкие, все еще смешанное с холодным безразличием. Смесь этих чувств помогла мне градануть [градануть – использовать velox gradu (лат. «быстрый шаг») – магическое перемещение] на широкий балкон Западной Башни, той самой, где мы часто подолгу смотрели на панораму спящего у подножия Холма города. 

– Дея...? – фигура напротив чуть дрогнула. 

Она стояла лицом к обрыву, всматриваясь в покрытую мглой бездну, словно искала там ответы на свои вопросы. Я сделал шаг вперед, коснувшись ладонью ее плеча, в ответ девушка резко обернулась. Турмалиновые глаза испуганно забегали, а в мыслях зазвучал страх перед неизвестным. Мои самые худшие опасения оправдались – Дея не помнила меня. 

– Дея... это же я... Что с тобой? – непроизвольный порыв опустить руки ей на плечи добавил паники в ее мысли, и я осознал, что она может сделать. Резко поддавшись вперед, притянул девушку к себе, развернув лицом к обрыву. В это мгновение моя жизнь оказалась полностью в ее власти – стоило Дее чуть толкнуть меня, и я сорвался бы с края. Но, чтобы ни случилось, я успею разомкнуть объятья и спасти ей жизнь. 

– Он рассыпался в прах на моих глазах, – прошептала она, прижавшись ко мне: только слабый магический барьер сдерживал нас от падения. Осторожно, стараясь не спугнуть, я взял ее на руки и усадил на обломок стены, подальше от края пропасти. Девушка пока не пришла в себя, поэтому не сопротивлялась. Ее затуманенный взор все еще был направлен в неизведанную даль. 

– Расскажи мне, – мой голос дрожал, но я старался говорить мягко, опустившись на колени и накрыв дрожащие ладони своей рукой. 

– Кто ты? – спросила она, вздрогнув от моего прикосновения. 

– А ты не помнишь? – паника топила сознание, а слово, возникшее в моей голове, только усилило хаос, творившейся в ней. Ее беззвучное «нет» эхом отдалось от стенок черепной коробки, причиняя боль. Я чувствовал себя так, словно меня предали. 

Не помнит? Как такое возможно? Хотя… нет. Возможно. Мой отец рассказывал, что до того, как он «связался» с мамой, он был страстно влюблен в Айсу Квинтус Аэрэус, чувства к которой угасли, как только его сознание соединилось с сознанием второй дочери из клана Сэкундус Солярис – Эйгл. Может, она забыла меня по этой же... Нет. Это невозможно, ведь я обрел Septimus Sensu и чувствую Дею, слышу ее мысли – значит, мы связаны. Но... странно... такое ощущение, будто Связь почти обрывается на границе с ее душой – напоминало канат, держащийся на тонкой ниточке, которую в спешке не успели обрубить. 

– Что случилось? – уже потребовал я.

На удивление девушка заговорила: 

– Вчера должен был состояться мой винкулум [vinculum (лат.) – связь, узы, цепи], но... я не хотела этого... совсем... – Дея закрыла лицо руками и заплакала. Все ее мысли стали метаться от раскаяния и сожаления к мрачному удовлетворению и обратно. Из всего этого потока я уловил три фразы: «яд не помог», «проклятье настигло» и «он умер из-за меня». 

Последняя фраза настораживала. Она думала не о своем отце или близком друге, она думала о своем возлюбленном. Но кто он? Я думал, что ее сердце принадлежит только мне, но теперь... я не был в этом уверен.

Мне нужно знать. 

– Кто он? – встряхнул ее за плечи, пытаясь привести в чувство. 

«Ответь мне!» – вопило все мое существо. 

– Ты – мой Связанный? Я слышу твои мысли... – тихо произнесла девушка, видимо, пока она была в полусознательном состоянии, мои мысли не достигали ее, а сейчас... 

Мой мир затрещал по швам – в один миг страстное желание обрести ее обратилось в кошмар, ироничную карикатуру на чистую мечту. 

Убрав от Деи руки, я попытался успокоиться и отгородится от нее. Кажется, это сработало: девушка теперь вопросительно смотрела на меня, а не сосредоточенно хмурилась в ответ на мысли, наполненные негодованием. 

– Да. Но не бойся, я не причиню тебе вреда, – я слабо улыбнулся, стараясь не думать о своей разрушенной жизни. 

Дея рассеянно кивнула в ответ. 

Вспоминая то утро на развалинах замка, в тысячный раз задаю себе один и тот же вопрос: «Что же тогда все разрушило?» У меня нет на него ответа. Возможно, его никогда и не будет.

Все равно… Я уже смерился.

Теплый вечер мягким покрывалом накрыл засыпающий город. С балкона Западной Башни открывался восхитительный вид: крохотные огоньки, вспыхивая в одном месте, угасали в другом. Неспешная игра света волной прокатывалась по Лунной Столице, напоминая рой светлячков в летнюю ночь. Легкий ветер трепал волосы, даря ощущение свободы. Но не это будило во мне чувство счастья – мой любимый был рядом.

– Красиво, правда? – спросила я, указывая на вечернюю зарю, очерчивающую вышки гор красками нежного ало-голубого оттенка.

– Да, сегодня прекрасная ночь, – тихо произнес Леофвайн, приобняв меня за плечи, в его светло-голубых глазах отразились угасающие лучи закатного солнца. 

– Лео, что мы будем делать, если... – но он прервает меня, коснувшись указательным пальцем моих губ. 

– Я ведь уже говорил. Я останусь с тобой, чтобы ни случилось. Я обещал. А как говорит мой отец: тому, кто нарушает обещания, Исток не дарует счастливой судьбы. Завтра тебе исполнится 16 сол [sol (лат.) – солнце]. Я уверен, что мы отмечены Судьбой, – Лео приблизился, и наши лбы соприкоснулись. Прикрыв глаза, изо всех сил пожелала, чтобы переполнявшее меня чувство не развеялось как туман с приходом солнца. 

Лео приблизился, медленно, будто я – дикий зверек, но, когда искушающие губы коснулись моих, в его движениях больше не было осторожности. Захватив мою нижнюю губу в плен, он слегка прошелся по ней кончиком языка, а когда я приоткрыла рот, углубил поцелуй, прожигая до кончиков пальцев. Но это волна жара, еще не успевшая осесть в моем теле, быстро рассеялась. Поглощенная ощущениями, не сразу поняла, что мой Лео отстранился.

– Мне пора, – тихо произнес и исчез. А я и забыла, что это была всего лишь морталис-тень [магическая проекция, mortalis (лат.) – смертный]…

Звенит звонок с урока – громкий и дребезжащий – тем самым грубо вырывая меня из страны грез, где я и мой Лео держались за руки и… 

– Урок окончен, – говорит Алла Николаевна – учитель литературы и, по совместительству, мой классный руководитель. – Сдаем тетради. И не забудьте, сегодня «пятничная уборка». 

С трудом отрываю взгляд от предмета своего обожания – благо, что он сидит передо мной, иначе все это выглядело бы весьма странно, и перевожу взгляд на сухопарую учительницу с квадратным подбородком и большими карими глазами, со слегка опущенными верхними веками. 

– А что за… «пятничная уборка»? – осторожно спрашиваю, видя как воодушевленные концом уроков одиннадцатиклассники снова поникли. 

– Генеральная уборка класса в конце рабочей недели, – объясняет учительница. 

– Но ведь в вашей школе шестидневная рабочая неделя. Почему бы не перенести уборку на завтра? – интересуюсь я. 

Ученики, собирающие портфели, замирают, в предвкушении ожидая ответ Аллы Николаевны. 

– Верно, – соглашается она со мной, снимая очки. – Но по субботам у одиннадцатиклассников физкультура и дополнительные занятия по профильным предметам. Если перенести генеральную уборку на завтра половина просто не придет, уж поверьте мне. 

– Ясно, – мой ответ заглушает коллективный вздох разочарования. 

Все понуро разбредаются по своим зонам уборки, предварительно уточнив их у уголка объявлений.

– Кстати… Анна, – обращается ко мне женщина, – не забудьте записаться в график уборки на следующую неделю. Брата тоже впишите. А сегодня помоете свою парту.

– Хорошо, – отвечаю я и уже встаю с места, чтобы подойти к красочному стенду в конце кабинета – классному уголку – как учительница окликает меня.

– Постойте, Анна. Вы мне еще нужны. Подойдите сюда.

«Неужели, она заметила, что я весь урок пялилась на.… Да нет, не может быть», – отогнав от себя непрошеные мысли, приближаюсь к столу учительницы, чувствуя, как легкая волна смущения накрывает с головой, заставляя потупить глаза в стол, с приклеенным к нему расписанием звонков и уроков. Узловатые пальцы с аккуратными квадратными ногтями придвигают ко мне классный журнал.

– Вот. Проверьте свои данные: фамилию, адрес и телефон. Если что-то неверно, скажите мне.

Молча кивнув, провожу пальцем по желтой странице, ища фамилии на букву «Н». Но прежде, чем нахожу нужную, мое внимание привлекает надпись: «Соколовский Кир – ул. Гаражная, дом 9, кв. 41». Это же…

– Соколовский, – повторяет мои мысли твердый и спокойный голос учительницы, – почему Вы бездельничаете? Вижу, что Мария прекрасно сама со всем справляется. Если Вам нечем заняться, поможете мне отнести книги в библиотеку.

– У нас просто одна тряпка на двоих, Алла Николаевна, – отвечает ей бодрый мужской голос. 

Тело повинуется секундному порыву. Это он. Я узнала бы его в любой одежде и в любом возрасте, среди тысячи похожих лиц… Мой Лео. Стоит, рисуя мелом смешные каракули,  и весело улыбается кудрявой девушке, моющей доску. Я столько раз представляла себе, каково это будет снова слышать его голос, видеть его лицо, касаться.… Нет. Для этого пока рано. Мы ведь еще даже не познакомились.

– Кир, меня одной вполне достаточно. Иди помоги, хватит уже филонить, – мягким, но, в тоже время, строгим голосом, чеканит его соседка по парте.

– Да ты же метр с кепкой, как ты достанешь до самого высокого края? – пытаясь оправдаться, спрашивает он.

– А вот так, – девушка опускает ведро на пол, пододвигает стул ближе к доске и встает на него.

Пара капель мутной воды попадает на ее очки, она снимает их и кладет в свой нагрудный карман. 

– Я.., – не раздумывая, решаюсь вызваться добровольцем, под предлогом того, что мне и так нужно в библиотеку взять книги, как вдруг слышу чей-то визгливый голос. 

– Галя, смотри, какой-то красавчик сидит на лавочке возле школы. Вот бы он оказался в нашем классе… 

– А я бы все отдала, если это – наш новый учитель черчения. Из Валерия Семеновича уже песок сыпется, – к девичьему визгу добавляются еще и томные вздохи. 

Две девочки с темно-русыми волосами вместо того, чтобы поливать цветы и протирать подоконники уставились в окно, наклонившись при этом так, словно была бы их воля, они, не задумываясь, умчались бы в школьный двор прямо через это окно. 

– Подумаешь, парень как парень, наш Кир и то посимпатичней будет, – холодно добавляет блондинка, мывшая парту рядом. 

– Да ладно тебе, Вики. Ты просто брюнетов не любишь. Но, согласись, что этот экземплярчик очень даже ничего. 

– Хм, – блондинка отворачивается от них, высокомерно вздернув подбородок. 

– Это мой… брат, – отвечаю на немой вопрос почти половины класса, которая то и дело поглядывает в окно. 

Мне нет нужды всматриваться в очертания знакомой фигуры. Стоило лишь раз мельком взглянуть, и все сомнения отпали: это Теон. С осознанием приходит волна разочарования, смешанная с легким привкусом вины. Я так и не осмелилась сказать ему, почему решила переехать в этот небольшой городок под странным названием «Янлинск». Уверена, как только он увидит Кира, то все поймет и… жутко разозлится. Я зря понадеялась на упрямство Теона, ошибочно предположив, что он ни за что не пойдет в школу в первый же день, и его придется неделями уговаривать.

– Вы ведь сказали, что ему нездоровится, – Алла Николаевна, прошедшая мимо меня к шкафу с книгами, оборачивается. Объект моей страсти, семенивший следом, тоже останавливается. Его мимолетный взгляд тормошит нервы.

– Да. Но… – невольно запинаюсь, – наверное, ему полегчало… 

– Тогда приведите его в класс. У меня есть одно важно объявление. Идемте Кир, – говорит она, отвернувшись от меня, и начинает давать указания парню, какие книги надо достать с полок.

– Хорошо, – мой кивок достается уже спине учительницы. 

Нехотя выхожу из класса, медленно спускаюсь по лестнице на первый этаж и, взяв в гардеробе свои вещи, выхожу на крыльцо, попутно накидывая пальто на плечи. 

Теон, неподвижно сидящий на лавочке у раскидистого клена, похож на знаменитую скульптуру [«Мыслитель» – скульптура Огюста Родена. 1880—1882 гг.], которую я видела во дворе парижского музея Родена. Погруженный в свои мысли, парень будто бы не замечает, как я подхожу к нему, но вот изменившееся выражение лица: сжатые губы, нахмуренные брови и дергающиеся желваки, делающие плавные скулы острее, – говорит об обратном. 

– Не думала, что ты придешь сегодня.… А зачем ты вообще пришел? Думала, ты не хочешь ходить в школу.… И почему ты сидишь здесь? У тебя лицо какое-то бледное.… У тебя что-то болит?  – чувствую себя очень глупо, будто разговариваю сама с собой. Теон, видимо, не собирается отвечать, продолжая игнорировать мои вопросы. 

Как же это раздражает, когда он вот так уходит в себя. Вечно он отгораживается, словно стеной, и при этом бесцеремонно «читает» меня как открытую книгу забавы ради, совершенно не заботясь о моих чувствах. Сегодня очень важный день, и теперь во мне нарастает уверенность, что Теон, как обычно, все испортит. Какой проблемный фальшивый брат.… А все потому, что одним из условий соглашения о переезде с нашим номинальным опекуном, Василием Исааковичем, было то, что Теон тоже будет ходить в школу, а жить вдвоем мы могли только под одной фамилией. А тут только два логичных варианта: либо муж, либо брат…

Вот бы один день… всего день, провести без этого угрюмого парня. Но, раз уж обещала… 

– Теон, меня попросили привести тебя в класс, – говорю я. 
Снова тишина. Раздражающе тяжелая тишина. Но почему он всегда ведет себя так? Я уже и не помню, когда Теон последний раз уступал мне. Если я не приведу его, вдруг Алла Николаевна сама решит спуститься? Даже не хочу думать о том, что он может ей наговорить…

Ну, нет! Сегодня будет так, как хочу я! 

– Эй! Ты слушаешь?! – чтобы хоть как-то растормошить Теона и заставить обратить на меня внимание, делаю быстрый шаг, немного наклоняюсь, протягиваю руки и, сжав в своих ладонях лицо парня, поворачиваю его к себе. На секунду зрачки, окруженные синей радужкой, расширяются, и в них вспыхивает странное выражение – смесь удивления и чего-то еще… 

– Не прикасайся ко мне! – он с силой отталкивает меня, и я падаю на тротуар, так и не успев понять, что же за чувство отразилось в этих иногда пугающих глазах. 

Отстраненное спокойствие, что минуту назад блуждало по его лицу, в мгновение ока испаряется, Теон с силой сжимает челюсть, будто бы пытаясь сдержать рвущиеся наружу слова, а его черные полукруглые брови почти сходятся на переносице. Казалось, еще чуть-чуть и меня накроет волна его гнева. Но он, лишь резко встав, отворачивается. 

Неужели ему так противны мои прикосновения? К чему вся эта ненависть? Даже сквозь созданный им барьер я чувствую его сдерживаемую злость, словно он пытается побороть какое-то дикое желание, черным дегтем налившее его сердце... Что же у него на уме…? 

Все еще продолжая озадаченно смотреть на обтянутую черным твидом спину, слышу до боли знакомый голос: 

– Ну, разве так можно! – Лео подбегает, чтобы помочь мне подняться. Тепло сильных и таких любимых рук окутывает подобно защитному куполу, даря блаженное умиротворение.

– Ты в порядке… Аня, да? – его светло-голубые глаза с едва заметными серыми прожилками, будто бы пронзая насквозь, заботливо смотрят. Казалось, еще немного и его длинные русые ресницы коснутся моей кожи. 

Взглядом скольжу по его лицу: прямые, чуть изогнутые брови в тон ресниц удивленно приподнимаются от моего пристального внимания. Тело пробирают давно забытые ощущения: до смерти хочется провести указательным пальцем по его прямому носу, потом коснутся губ с чуть приподнятыми уголками, и, напоследок, дотронуться до ямочки на подбородке. 

– Ты что творишь?! Если у тебя проблемы, она тут не причем! – вздрагиваю от громкого голоса, и тут же вспоминаю о том, на кого направлен гнев любимого. 

Плевать, пусть Теон думает, что хочет. Я уже привыкла к циничности и равнодушию, и даже его мрачное настроение не испортит мне этот миг. Впервые за столько лет рука Лео коснулась моего плеча. Я почти забыла, каково это... 

– Что она тебе такого сделала?! – все же идеальный момент омрачает одна деталь – хмурый парень в черном пальто, который мог не только наговорить гадостей моему спасителю, но и сотворить с ним что-нибудь ужасное. Но на удивление Теон молчит, словно раздумывая, отвечать чем-либо на наезд парня или нет.

– Меня, кстати, Кир зовут, – мягко улыбается мой Лео. Видимо, поняв, что Теон не собирается ему отвечать, он решил переключиться на меня. – Алла Николаевна попросила передать, что все собираются в «музыке» у Элизы Игоревны. А ты идешь? 

Голос Кира похолодел на несколько градусов, стоило ему обратиться к Теону. 

– Конечно, – спокойно отвечает тот. 

– Тогда, пошли, – кивнув, он разворачивается и идет обратно к школе. 

«Теперь мне все ясно», – немое замечание Теона холоднее лезвия ножа, я вздрагиваю и пытаюсь мысленно отгородиться от него. В лесу родилась елочка, в лесу она росла... Зимой и летом стройная…

«Ты ведь знаешь, что это не больно-то помогло?» – очередное замечание, теперь уже с легким оттенком иронии. 

Он, наверное, и те мысли прочитал, когда я смотрела на… 

«Да. Мерзость…» – Теон морщится от отвращения. 

Отворачиваюсь, чтобы не видеть ехидную ухмылку на надоедливом лице.

Когда подходим к входу, едва не уступаю желанию прищемить Теону пальцы о любезно открытую чугунную дверь. 

– Л… Кир, А кто такая Элиза Игоревна? – поправив себя, спрашиваю, не в силах выносить молчание. 

– Это наша музыня, – быстрый, чем-то обеспокоенный ответ, – ее кабинет находится в левом крыле второго этажа почти в самом конце коридора. Сами дойдете? Мне нужно сбегать забрать вещи из нашего класса. 

– Можно я с тобой? Я тоже забыла свою сумку в «русском»… – хватаюсь за любую возможность побыть вместе с Л… Киром, даже если это будет длиться всего несколько минут. Особенно, такая возможность привлекает еще и тем, что рядом не будет мрачного подставного брата. 

– Я принесу и твою сумку, мне несложно, – и, улыбнувшись, блондин убегает вперед, даже не услышав ответ. 

Моя рука, пытавшаяся непроизвольно схватиться за рукав клетчатой рубашки, замирает в воздухе. Я снова вспоминаю его теплую улыбку, и сердце сладко замирает. Какое это счастье, снова видеть ее… 

– Научись уже контролировать свои чувства, – мрачный мужской голос гасит все светлые мысли. 

Теон быстрым шагом начинает подниматься по лестнице. Приходится бежать, чтобы догнать его. Ведь, если честно, когда мой возлюбленный объяснял дорогу, я даже не старалась ее запомнить. Он притормаживает только у открытой двери, откуда доносятся уже знакомые мне голоса. 

– Вы пришли… Дмитрий, – вопрос Аллы Николаевны, мельком заглянувшей в журнал, звучит, как утверждение. – А где… 

– Я здесь! – на выдохе отвечает влетевший в класс Кир. 

– Что ж, садитесь. 

Кир отдает мне сумку, и я иду к месту, куда только что сел Теон. 
Звук маленького чугунного колокольчика в руках у полноватой учительницы преклонных лет заглушает перешептывание учеников, и те нехотя рассаживаются по своим местам, поворачиваясь лицом к классной доске. 

Учительница – видимо, та самая Элиза Игоревна –  обводит глазами кабинет и, убедившись, что все на месте, начинает говорить: 

– Здравствуйте, ребята. Можете сесть. Я попросила Аллу Николаевну привести вас после уроков в кабинет музыки, так как мне нужно с вами кое-что обсудить. Мы с Ириной Сергеевной и Аллой Николаевной решили открыть временный курс обучения медленным танцам, в основном вальсу. 

Со всех уголков класса раздается недовольный мужской гул, Элиза Игоревна бросает взгляд в сторону Аллы Николаевны, и та, подняв правую руку, призывает парней к порядку.

– Я знаю, что многим из вас не хочется помимо подготовки к экзаменам посещать еще что-то. Но этот курс для вас обязателен, кто не будет его посещать – не попадет на выпускной, – теперь была очередь женской половины класса недовольно взвыть. 

– Но сейчас можете не волноваться, в ближайшее время не будет ничего глобального. Пока я только разобью вас на пары, – подхватывает ее коллега. 

Элиза Игоревна открывает верхний ящик стола и достает оттуда маленькую голубую коробочку: 

– Так как наши мальчики обоими руками за, – говорит учительница, подмигнув нахмурившимся парням, тем самым немного сняв напряжение, – они будут тянуть себе пару. 

Девочки начинают возмущаться, но строгий взгляд их классного руководителя, дает им понять, что выбора у них нет. 

– Если хоть один откажется, то его партнер тоже не пойдет на выпускной, и будут они, сидя вместе на лавочке, пить теплое шампанское и с тоской смотреть в школьное окно. 

«Я буду танцевать с Киром», – одна эта мысль окрыляет все мое существо. Представив нас вместе, кружащихся в ритме вальса, чувствую, как сердце в груди начинает учащенно биться. 

«Мечтай, ему сначала надо вытянуть твое имя», – саркастичная ремарка Теона встревает в поток моих многообещающих фантазий, но я игнорирую ее. 

Все же, когда приходит его очередь тянуть жребий, и голубая коробочка, пройдя через несколько возмущенных рук, покрывших ее оскорблениями, и даже получив поцелуй от прыщавого парня в очках,  вытащившего, по-видимому, имя первой красотки школы, оказывается на нашем столе, тревога мерзким комком подкатывает к горлу. А Теон, будто бы назло, медлит, прежде чем взять один из обрезков белой бумаги. 

«Анна Назарова», – читает он про себя достаточно громко, для того, чтобы эти слова врезались в мое сознание. 

Облокотившись о спинку стула, подавляю вздох разочарования. Какой смысл заглядывать в его листок? Уверена, что мысленно произнесенное имя действительно попалось Теону, судя по его недовольному лицу и сжатым в полоску губам. Пока я лихорадочно думаю, как обернуть ситуацию в свою пользу, сосед по парте вдруг резко встает. 

– Я отказываюсь, – резко бросает, и даже не обернувшись, выходит из класса прежде, чем Элиза Игоревна и Алла Николаевна успевают опомниться. 

– Эй! – кричу ему вдогонку, забыв о способности обмениваться мыслями. 

– Идите, поговорите с братом, – спокойно произносит моя классная. 

Встав, поспешно направляюсь к выходу, попутно передав коробочку, ученику, сидящему позади меня.

Оказавшись по ту сторону двери, запоздало осознаю, что надежды на то, что смогу его уговорить, почти нет. Как же я от этого устала.… Эта вечная борьба между нами изматывает, вытряхивая наружу всю душу. Когда мы познакомились, он ведь не был таким.…

Впервые я увидела его на вершине Холма Времен – на руинах моей разрушенной жизни. А после, когда яркая вспышка выбросила нас в незнакомый мир, Теон остался рядом. Но… с каждым десятилетием мой спутник становился все грубее и жестче, и теперь кажется, что он всегда был таким.… Не знаю, что его так изменило, но я не позволю ему портить мне жизнь.

У меня нет желания становиться его врагом, но уступать Теону больше не собираюсь.