Измайловский маньяк

Измайловский маньякДжули Орлен

Она бежала по парку. Московское время — два часа ночи.

Фонари светили тускло, роняя пятна жёлтого света на асфальт. Между ними тянулись чёрные пустоты, откуда могло показаться что угодно. Влажная трава шуршала под ногами, и тишина ночи отзывалась эхом её шагов.

Она бегала быстро, не зря участвовала в спартакиадах. Спросите эту дуру, почему она вообще оказалась здесь.

Да всё просто: не успела в метро. Заработалась, как обычно. Проспала, как сурок, до шестнадцати часов.

Только звонок начальника Воробьёва выдернул её из сна. На тумбочке дрогнула её гордость, Nokia с голубоватой подсветкой экрана. Настасья относилась к телефону аккуратно: покупка серьёзная, не из дешёвых.

— Алло, Боголюбова, ты где, мать твою? Сроки горят! Забыла, что ли, какую фамилию носишь? Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! Сидишь сегодня до поздна, чтобы завтра сдала мне статью про домашний уход. И вообще ты мне обещала всю полосу про ваши косметические штучки. Сказала же, всё испробуешь на себе!

Голос его звучал сердито, но Настасья знала, что это не только злость. Когда-то он сам писал репортажи, ночевал на вокзалах, пробивался в газеты. Теперь в нём осталась лишь усталость и привычка давить на молодых, будто иначе они вообще не сдвинутся с места.

— Да-да, Артур Павлович, я уже собиралась. Бабушка приходила, вы же помните, она деменцией болеет… Еле-еле до дома отвела. Сиделка не вышла, представляете? Пока другую искала… — закусила губу обманщица.

— Ты меня за дурака держишь, Настасья? У тебя бабушка в том месяце померла. Я тебе неделю давал прийти в себя.

— Так эта… — Настасья запнулась, чувствуя, что застряла. — Ну, по отцу… другая

— Тьфу ты, — вспылил он. — Давай приходи! Фотки возьми, чтобы не забыла. Зачем я тебя держу, не пойму.

— Потому что я всё сдаю в срок. И материал — отменный.

— Ой, всё, давай бегом, — буркнул Артур.

Она положила телефон на тумбочку, в спешке натянула джинсовую юбку и майку и уже через час сидела в редакции.

Настасьина конторка находилась у станции Измайловская. Всю полосу она подготовила: написала текст, сделала фотографии прямо в офисе. Взглянула на часы: время подбиралось к двум ночи.

— Блин, блин, — тихо пробормотала она и стукнула себя по лбу.

Метро закрыто, автобусный рейс на лето отменён. До Перово было тридцать три минуты пешком через Измайловский парк. Холодная арифметика ночного города.

Такси? Роскошь: бомбилы ломили цены, а рядовой журналист зарабатывал слишком мало. Воробьёв обещал повышение, но начальство молчало. Государство кормило обещаниями: «Башня-2000», скорый переезд… и всё оставалось словами.

Она вздохнула. В холодильнике остались пара яиц и банка дешёвого майонеза. Зарплата задерживалась. На рынке покупала одежду «с рук», лишь бы было дешевле. Такси казалось ей роскошью, билетом в минус. Она знала: ещё один такой вызов, и платить будет нечем.

Она была спортсменкой: если что, побежит. Иногда ездила на велосипеде или пешком, привычно преодолевая расстояния. Сегодня воздух стоял свежий, летний. Ночи ещё тёплые, с лёгким ароматом липы и асфальта, остывающего после дня.

Она шла по главной дороге. И вдруг ей показалось: кто-то идёт сзади. Повернулась: никого. Ускорила шаг.

И тут вдалеке показалась фигура с оленьей головой.

Она замерла. — Мама-а-а!.. — вырвалось у неё.

И, не раздумывая, свернула в лесополосу. Бежала так, что дыхание сбилось, не разбирая дороги. Тьма будто сгущалась с каждым шагом.

Странное существо, то ли человек, то ли зверь, не преследовало её. Или она просто не слышала шагов? Но всё равно оборачивалась, ожидая погони.

Не заметила, как выбежала на другую дорогу и столкнулась с кем-то.

— Осторожно, гражданочка. От кого бежите? — резко спросил мужчина, преградив путь.

— А-а-а! — закричала она и, не раздумывая, начала бить его кулаками в грудь и плечо.

Он отшатнулся, поднял руки. Светловолосый, в рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы. — Успокойтесь, — сказал он ровно, без злости. — Я не причиню вам вреда.

Он чуть кивнул в сторону. — Вон, видите машину? Эта патрульная.

В нескольких метрах стояла тёмная «девятка» с проблесковым маяком на крыше. Фары были выключены, силуэт угадывался лишь в полутьме.

— А что вы в штатском? Как вас… — Настасья чуть успокоилась, но голос всё ещё дрожал.

— Следователь Шереметьев, — представился он, доставая из внутреннего кармана удостоверение. — Я ксиву могу показать.

Металлический отблеск корочки мелькнул в свете далёкого фонаря.

— Тут у меня работа, прикрытие. — Он смотрел прямо, спокойно, будто привык, что ему не верят. — Так что, скажите лучше: что вас так напугало?

— Вы мне не поверите, но… мне померещился человек с оленьими рогами, — выдохнула Настасья.

— Так вы выпили или что-то принимаете? — прищурился Шереметьев.

— Да правду я вам говорю! — воскликнула она.

— Может, воображение разыгралось, — ответил он ровнее.

— Да я уже сама не знаю… — Настасья закусила губу.

— Хотите, проверю? На какой дороге это было? — предложил он.

— По прямой… Подождите, товарищ следователь, пожалуйста, не оставляйте меня. Наверное, он уже ушёл, если даже был, — торопливо заговорила она.

— Поехали до участка, — сказал Шереметьев.

— Не-е-ет, я не поеду! Я трезвая, вот прям здесь давайте освидетельствуем! — замотала головой Настасья.

— Да я про камеры. Может, засняли они вашего оленя, — спокойно пояснил он.

— Он не мой! — огрызнулась она.

— Садитесь, — голос его стал твёрже. — Да и поздно одной разгуливать. Я вас не отпущу.

Настасья села в машину. Следователь показался ей красивым — даже очень. Но страх всё равно не отпускал.

Она вжималась в сиденье, ощущая, как дрожь всё ещё не отпускает. «Надо бы просто доехать домой, забыть, закрыться изнутри…» — убеждала она себя. Но в голове тут же всплывало другое: «А вдруг это шанс? Если я расскажу, редакция впервые будет слушать меня, а не смеяться».

Страх сковывал тело, но внутри уже шевелился упрямый азарт: Настя знала, что не отпустит эту историю так просто.

Но всё же она начинала сомневаться: действительно ли что-то видела? Или это был лишь обман ночи, игра теней при тусклом свете фонаря? И всё же проверить можно было.

— Пристегнитесь, — сказал Шереметьев неожиданно заботливым тоном.

Она послушалась, скрип пряжки прозвучал слишком громко в тишине салона.

Машина тронулась, унося их по пустым ночным улицам. За окнами проплывали редкие фонари, закрытые киоски и остановки, где никто уже не ждал автобуса. Настасья сидела молча, украдкой разглядывая профиль Шереметьева: строгий, сосредоточенный, будто мысли его были далеко не здесь.

Так они доехали до участка и зашли внутрь.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказал парень в форме, проходя мимо двери. Молодой, коренастый, в мятом кителе, с короткой стрижкой «под машинку», он, скорее всего, только недавно пришёл работать.

— Отставить, — спокойно сказал её сопровождающий.

— А это кто? Проститутка? — хохотнул старый мужик из окошка дежурного.

Он сидел за стеклянной перегородкой в маленькой будке, похожей на кассу. Лысина блестела в свете лампы, на носу болтались старомодные очки в толстой оправе. На нём был видавший виды милицейский китель, пуговицы перетёртые, как будто он в нём дежурил уже десятилетия.

— Да как вы смеете! — возмутилась Настасья.

— Полно, Сергей Багратионович, — вмешался Шереметьев. — Это потерпевшая.

Митя поймал на себе её взгляд и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. В этом протесте не было наигранности: девчонка умела отстаивать себя, и ему это нравилось. «Не соплячка», — отметил он про себя.

— Кто этих женщин поймёт… — фыркнул старик. — Одеваются: короткие юбки, маечки…

— Да лето же! Что, в паранже ходить? — вспыхнула Настасья.

— Не спорь с ним, — шепнул ей Шереметьев. — Он ворчливый, старой гвардии. Лучше пройдём.

Они двинулись по коридору. Слева тянулся ряд металлических дверей, за одной слышались пьяные выкрики: «обезьянник». Настасья невольно поёжилась.

Поворот направо, дальше тусклая лампочка под потолком, облупленная краска на стенах, затоптанный линолеум. Проходя мимо доски объявлений с пожелтевшими листовками, они свернули в сторону служебных кабинетов.

В небольшой комнате за столом сидел молодой парень с усами в рубашке с закатанными рукавами. Перед ним гудел старенький системный блок, на столе громоздился квадратный ЭЛТ-монитор. Клавиатура затёртая, на пробеле тёмная полоса от пальцев. Рядом стояла чашка с недопитым кофе и пепельница.

— Привет, Петров. Можешь камеру на Измайловской посмотреть? — бросил майор.

— А какую? — поднял голову Петров.

— Давай все. Примерно во сколько? — повернулся к Настасье Шереметьев.

— Наверное… в 2:05–2:10, — ответила она.

— Смотри, есть кто подозрительный, — бросил майор.

— Камеры тут только у входа и возле аттракционов, — сразу предупредил Петров, лениво щёлкая мышкой. — Внутри парка всё слепая зона.

Просмотрели несколько записей. На экране мелькали парочки: молодёжь, ночные рандеву.

— Та-а-ак… На последней… Девушка обычная, — пробормотал Петров. — На вашу спутницу похожа.

— Это я и есть! — вспыхнула Настасья.

— Сумку украли, что ль? — прищурился Петров, которому усы совершенно не шли.

— Да я без сумки сегодня. Ключи и телефон в кармане. И кошелёк тоже, — резко ответила она.

Шереметьев нахмурился и тихо пробормотал: — Получается, только зафиксировали, как ты заходишь. А дальше пустота.

Настасья устало провела рукой по лицу. На мониторе рябь, зернистое видео, только серые пятна фонарей, а ответа всё равно нет.

— Ладно, — Шереметьев отстранился от экрана, положил руку ей на плечо. — Поехали, довезу до дома.

— Спасибо, — кивнула она, бросив взгляд на Петрова.

Они вышли из кабинета. В коридоре по-прежнему пахло табаком. У выхода из дежурной комнаты высунулся Сергей Багратионович: — Смотри, девка, юбку длиннее носи, а то всякие шастают… — пробурчал он, но в голосе уже не было злости, только ворчливая привычка.

Настасья закатила глаза, но промолчала. Шереметьев едва заметно усмехнулся и придержал для неё тяжёлую дверь.

На улице ночной воздух пах бензином и липами. Фонари тускло светили над пустой стоянкой, редкие машины проносились по проспекту.

— Как тебя хоть звать? — спросил Шереметьев, когда они подошли к машине. Его голос прозвучал спокойнее, чем в участке.

— Настенькой меня величать, — хмыкнула она. — Ну так, Настасья полное.

— Красивое имя, — сказал он после короткой паузы. — Меня — Митя. Она удивилась: неформально, без отчества, будто они старые знакомые.

— Очень приятно, — улыбнулась она в ответ, глядя на него чуть дольше, чем собиралась.

Они на мгновение замолчали. Слышно было, как где-то неподалёку хлопнула дверца другой машины и затрещал мотор.

— Ну, говори адрес, — вернул он её к делу.

— Третья Владимирская улица, дом 1/76.

Она заметила, как он коротко кивнул, и почему-то это простое движение показалось ей надёжным. На какое-то мгновение тревога отступила, и тишина между ними стала почти успокаивающей, а уже не такой неловкой как раньше.

Всю дорогу они молчали. Машина скользила по пустым улицам. Фары выхватывали из темноты редкие палатки с надписью «24 часа», на автобусных остановках висели объявления о тарифах, а за стеклом отражался яркий щит: «Башня-2000 — офисы будущего».

Рядом проносились бомбилы на старых «Волгах», ловившие пассажиров.

В салоне потрескивало радио, но Шереметьев выключил его, и в машине остался только ритм двигателя и её собственные мысли. Настасья смотрела в окно: Москва спала, и от этого молчание казалось ещё плотнее.

Так они доехали до её дома.

— Ну всё, дальше сама, — спокойно сказал Митя. — Больше ночами не ходи.

Настасья вышла из машины, помахала ему, достала ключи и поднялась к подъезду.

— Чёрт, — выругалась: свет снова вырубили. В лифт она никогда не садилась: фобия. Пешком до шестого недолго.

Поднялась до второго этажа и вдруг услышала скрип внизу. Её передёрнуло от страха. Она рванула вверх что есть мочи. Опять этот олень… — пронеслось в голове.

Добежала до двери, но шаги за спиной не отставали. Настасья резко обернулась, сжав ключи в руке, как оружие.

Высокий мужской силуэт приближался. Чьи-то руки легли ей на плечи, и она со всего размаха ударила ему в рёбра. Но ладонь перехватила её руку с ключами.

— Не бойся, это я, Митя, — прозвучал знакомый голос.

— Да что вы меня пугаете! Я думала, это маньяк какой-то! — закричала Настасья и начала колотить его по плечу.

— Не дерись, — он удержал её за запястья. — Света не было, и кто-то закричал в вашем подъезде. Или из окна шум… Я не успел толком понять и решил проверить, всё ли с тобой в порядке.

— Я не слышала. Наверное, баба Ганя опять кричала. У неё деменция.

— Давай уж я тебя прямо до квартиры провожу, — вздохнул он. — А то опять на приключения нарвёшься.

— Ладно… заходите. У меня не убрано. И вряд ли я усну. Может, чаю попьёте?

— Ну, давай, — согласился Митя.

После выпитого чая в чайнике ещё держалось тепло. На столе рядом стоял нетронутый рулет в прозрачной пластиковой форме с ребристым дном. Шоколадные узоры на коричневой корочке выглядели почти нарочито празднично, но никто так и не притронулся.

— Оставь мне номер на всякий случай. Вдруг увидишь кого-то подозрительного, запиши мой и позвони, если что, — сказал Митя, поднимаясь из-за стола.

Они быстро обменялись телефонами.

Митя пошёл обуваться в прихожей, а Настасья двинулась следом, опершись о дверной косяк.

— И дверь закрой на все замки. И щеколду обязательно, — строго приказал он, натягивая ботинки.

— Хорошо, мамочка, — хихикнула Настасья, но улыбка получилась усталой.

Выйдя на лестничную клетку, Митя на секунду задержался. Обычно он не позволял себе лишних эмоций, но сейчас было иначе.

На лестнице было полутёмно, лампочка над головами мигала. Пахло старой краской и мокрым бетоном, словно время в этом доме остановилось ещё в советские годы. За стеной где-то наверху хлопнула дверь, послышался смех подростков, и снова воцарилась тишина.

Митя опёрся на перила, явно не торопясь уходить. — Скажи честно: тебе это ради статьи или потому что ты сама не умеешь пройти мимо? — спросил он негромко.

Настасья чуть усмехнулась: — Скорее второе. Если не напишу, то переживу. А вот если сделаю вид, что ничего не было… перестану уважать себя.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и кивнул, будто отмечая про себя её ответ. В его взгляде не было ни раздражения, ни холодной строгости. Только усталость и что-то похожее на признание: он тоже один в этой истории.

— Я редко кому доверяю, — неожиданно сказал он. — Это мешает. Но, может, только так и можно выжить.

Настасья ощутила болезненный укол от этих слов. Когда-то ей казалось, что доверять людям вполне естественно: с подругами в университете, с первым мужчиной, с коллегами.

Но теперь всё иначе: каждый сам за себя. И вдруг рядом оказался человек, который не только держит дистанцию, но и всё равно прикрывает её спину.

Она впервые за долгое время ощутила, что рядом есть тот, кто способен защитить. Это чувство было таким непривычным, что она поспешно отвела глаза, пряча дрожь в голосе.

— Береги себя, — сказал Митя и шагнул вниз по лестнице.

В её усталой усмешке сквозила хрупкость, которую хотелось прикрыть. «Опасная профессия доверять людям», — подумал он, но всё же поймал себя на том, что уже доверяет ей больше, чем следовало.

Квартира погрузилась в тишину. Настасья постояла у двери, прислушиваясь, пока затихали его шаги на лестнице.

Она осталась одна и поняла: страшно не только от «оленя» в парке. Страшно от того, что завтра всё может снова сойти в рутину: дешёвый кофе в редакции, вёрстка про косметику, начальник с сигаретой. Ей нужно было что-то большее. Пусть даже опасное.

Потом вернулась за стол, допечатала последние строчки, нажала «сохранить» и выключила компьютер.

— Блин… время семь утра, а мне к десяти на полосу, — пробормотала она, зевая. — Ладно, не ложусь. Душ, яичница, кофе… и только сегодня позволю себе на такси.

Она говорила сама с собой, на ходу сбрасывая одежду и торопясь в душ. В 9:40 Настасья уже вышла из дома и села в такси.

Офис встретил её привычным гулом: телефоны звенели, где-то щёлкали клавиатуры, в коридоре пахло дешёвым кофе из автомата и бумагой. Коллеги мельком здоровались, не вникая. День прошёл без эксцессов: вёрстка, фотографии, короткое совещание.

К вечеру всё улеглось, и в 16:00 она уже уходила домой. Даже начальник неожиданно предложил подвезти.

— Настасья, сама виновата, что задержалась до ночи. Но сегодня ты под моим присмотром, — поворчал Артур Павлович, видя её мешки под глазами. Всё равно чувствовал вину и ответственность за своих ребят.

Дорога прошла в тишине: за окном медленно тянулся вечерний город, а внутри накапливалась усталость. Настасья почувствовала, что ночь без сна даётся слишком тяжело: глаза резало, тело ныло.

Дома она едва успела разуться, прошлась по кухне, машинально взглянула на нетронутый рулет и оставленную кружку. «Потом», — подумала она, и сразу завалилась в кровать.

В пять утра её разбудил звонок. Резкий, настойчивый, несколько раз подряд.

— Да сколько можно?! Сколько времени?! — заорала Настасья, едва продрав глаза.

— Алло! Кто, твою мать, звонит мне в такую рань?! — грубо выплюнула слова в трубку.

— Это я, Митя, — отозвался знакомый голос.

Она сразу смягчилась: — Митя?.. Что случилось?

— Да ничего такого. За тебя беспокоился, — ответил он спокойно.

— Конечно… но не в такую рань! — Настасья села на кровати, зажмурилась от усталости. — Ты что-то недоговариваешь. Я чую ложь. Всё-таки журналист.

— Ладно, всё равно узнают. Только ты в своих жёлтых газетах не пиши, — нехотя сказал Митя.

— У меня не жёлтая газета, а «Столичная жизнь»! — перебила его Настасья.

Она даже повысила голос, хотя по-настоящему не обиделась: на такие намёки она всегда реагировала болезненно.

— Ладно, извини… я на взводе. Испугался за тебя, — вздохнул Митя.

— Да не тяни уже! — Настасье не терпелось услышать продолжение.

— В Измайловском парке нашли труп девушки, — сказал он наконец. — Работник парка рано пришёл убираться. С собакой. И собака привела его.

Она замолчала, затаив дыхание.

— Я подумал… вдруг это ты опять пошла с работы. Хотел удостовериться, что всё в порядке. Вот еду на место происшествия, — сказал Митя.

Только сейчас она услышала в трубке гул мотора, словно подтверждение его слов.

— Как же так… — прошептала Настасья. На глаза сами собой навернулись слёзы.

— Можешь взять меня с собой? Заедешь по пути? — сказала Настасья уже спокойнее, смахивая слёзы. Журналистское любопытство победило страх. Она поднялась с кровати и, прижимая телефон плечом к уху, спешно начала одеваться.

— Ну и как я тебя возьму на место убийства? — хмыкнул Митя. Настасья уловила улыбку в его голосе.

— Скажи, что я стажёр. Ну пожалуйста! Я не буду мешать… Вдруг это тот, кого я видела, — взмолилась она.

В трубке раздался визг шин, и машина резко повернула. Настасья вздрогнула, представив, как он рулит одной рукой, а другой держит телефон.

— Что же с тобой делать… — простонал Митя. — Ведь одна всё равно полезешь в парк. А ведь ещё не известно, кто это. На камерах мы с тобой никого не увидели, может быть, просто совпадение. Девушку мог убить кто угодно: собутыльник, ревнивый муж… а может, какой-нибудь мигрант изнасиловал и задушил.

Разговор оборвался. Настасья положила телефон, быстро застегнула сумку. Напряжение в ней было таким же, как вчера в парке, только теперь в нём было больше предвкушения, чем страха.

Она спустилась вниз и вышла к подъезду. Утро было ещё сонное: дворники лениво махали метлами, первые маршрутки грохотали по проспекту.

К подъезду тихо подкатил тёмно-синий ВАЗ-2110. Никакой мигалки, никаких опознавательных знаков, просто самая обычная машина, каких в Москве тысячи.

«Странно, — подумала Настасья. — Я была уверена, что у них мигалки да ведомственные «Волги».»

Дверца приоткрылась, и Митя выглянул из-за руля. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз и задержался чуть дольше, чем следовало бы, на её блузке и строгих брюках. Настасья уловила это и внутренне отметила с лёгкой усмешкой.

— Хорошо выглядишь. Прям как помощница следователя, — хмыкнул он, будто стараясь обесценить собственную реакцию.

— Вот и проверим, подойду ли на эту роль, — ответила она так же спокойно, хотя внутри ощутила странный прилив уверенности.

Настасья села в машину, пристегнулась и всё же спросила, прищурившись: — А почему такая машина? Я думала, следователи ездят на «Волгах» с мигалкой.

Митя усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Для работы лучше, когда тебя не узнают. Мигалка не всегда помощь, иногда — это обуза.

Она улыбнулась уголком губ, будто дразня его: — То есть инкогнито. Как в кино.

— Ну, можно и так сказать, — хмыкнул он, заводя двигатель. — В кино помощницы следователя всегда красивые.

Настасья сделала вид, что пропустила мимо ушей, но улыбка всё равно пряталась в уголках губ. Она повернулась к окну.

Москва просыпалась. Трамвай грохотал по рельсам, у палаток с кофе и сигаретами собирались первые сонные покупатели. Возле ларька «Союзпечати» кто-то уже раскладывал свежие газеты. Город жил своей обычной жизнью, а они ехали туда, где её уже не было.

Настасья повернулась и резко спросила, прищурившись с недоверием: — А почему в ту ночь ты был на патрульной машине? В том же парке?

Митя чуть замедлил движение руля, потом пожал плечами: — У нас там рейд шёл. Проверяли ночные компании, пьяных, наркоту. Измайловский парк, место тёмное, всякая шваль туда тянется.

Он сказал это ровно, почти равнодушно, но Настасья уловила паузу короткую, почти незаметную. Журналистка в ней сразу зацепилась за эту деталь: будто рейд был официальной причиной, а сам он заехал туда ещё и по-своему, постоять в тишине.

Она открыла рот, чтобы спросить дальше, но вовремя остановилась. Решила оставить этот вопрос на потом.

На главной дороге в парке стояла Волга с распахнутым окном. В магнитоле крутилась t.A.T.u., узнаваемый припев про «Нас не догонят».

Возле машины стоял мужчина старше Мити. Лицо широкое, с резкими чертами и морщинами; в уголках глаз виднелись следы усталости и бессонных ночей.

На висках пробивалась седина, но взгляд оставался острым и внимательным, с прищуром человека, привыкшего всё замечать и сразу оценивать.

Погоны блестели крупными звёздами. Настасья не знала точного звания, но сразу поняла: этот мужчина здесь главный. В его осанке чувствовалась привычка командовать, а в скупых движениях ощущалась сила, которой он и не пытался кичиться.

Митя вышел из машины и коротко кивнул: — Товарищ подполковник.

Мужчина ответил лёгким движением головы, взгляд у него оставался прищуренным и внимательным: — Я здесь случайно оказался. Ехал на работу, услышал по рации, решил проверить, как вы работаете. Всё равно скоро отчёт писать: начальство спросит, кто на месте был.

Он говорил спокойно, но в голосе проскользнула усталость. Было видно: не первый десяток лет он видит такие сцены. Для него смерть давно стала частью службы, такой же рутиной, как бумаги и рапорты. Только в уголках глаз мелькала тень, которую он прятал за привычной жёсткостью.

Слово «отчёт» прозвучало сухо, почти равнодушно. Настасья вздрогнула: смерть девушки для него была всего лишь строкой в бумагах.

Для неё же это сразу обернулось лицом, историей, чьей-то жизнью. В этом резком контрасте она почувствовала, что между «их» миром и «её» миром всегда будет стена.

Его взгляд скользнул к Настасье. Он смерил её оценивающим взглядом, в котором смешались любопытство и лёгкая насмешка: — А кто твоя спутница?

— Помощница, — уверенно сказал Митя.

Подполковник приподнял бровь и неожиданно протянул руку Настасье: — Гавриил Анатольевич Кузьмин.

Рукопожатие было крепким, но не показным. В этом движении чувствовалась армейская выучка, словно когда-то он больше командовал солдатами, чем милиционерами. Настасья уловила: он привык смотреть прямо в глаза, но этот взгляд был скорее оценивающим, чем дружелюбным.

Настасья растерялась. Она не знала, как правильно вести себя с милицейскими чинами: жать руку или держаться в стороне? Неуверенно протянула ладонь: — Настасья Ивановна Боголюбова.

Кузьмин слегка пожал её пальцы и фыркнул, будто не поверил ни в её роль, ни в объяснение Мити. Но вмешиваться не стал: — Ну-ну. Ты сам знаешь, что делаешь.

Кузьмин бросил короткий взгляд в сторону лесополосы, чуть приподнял подбородок: — Вон там. Чуть поодаль от аллеи, за берёзами. Рабочий с собакой нашёл, они ещё рядом.

Он говорил спокойно, но в голосе проскользнула жёсткая нотка: дело уже случилось, теперь важна только работа.

Митя кивнул, будто отметил координаты, и повернулся к Настасье: — Пошли.

За деревьями уже виднелись люди. Двое милиционеров в форме, ещё совсем молодые, с сонными лицами, старательно держались серьёзно.

Один стоял у натянутой ленты, другой что-то записывал в блокнот, то и дело поглядывая на старших. На плечах у них были погоны рядовых, фуражки сидели неловко, будто великоваты.

Рядом переминался мужчина в рабочей спецовке, рядом с ним тянула поводок собака, та самая, что и нашла тело.

Настасья почувствовала, как внутри всё сжалось: до этого момента всё казалось игрой, журналистским любопытством. А теперь она ясно видела, что убийство реально, и вот оно, перед ней.

Тело девушки лежало в траве чуть поодаль от тропинки, в тени берёз. На вид ей было около тридцати. Лицо бледное, будто вымытое дождём, волосы разметались по земле, тёмные пряди прилипли к влажной траве. Руки вытянуты вдоль тела, слишком ровно, словно кто-то специально уложил их так.

Одежда смята, на коленях грязь, будто она падала или пыталась бежать. На шее виднелись красноватые следы, похожие на полосы от пальцев или ремня.

С первого взгляда это походило на убийство на почве ревности, «бытовуху», как сказал бы любой опер. Но Настасью зацепило другое: под ногами виднелся странный узор из вытоптанной травы, будто кто-то нарочно ходил кругами.

Митя подошёл к молодому милиционеру, который торопливо что-то записывал в блокнот: — Установили личность? — спросил он.

Парень вскинул голову, засуетился, потом достал прозрачный целлофановый пакет. Внутри лежал паспорт, края обтёртые, обложка потемнела от влаги. — Нашли в сумке рядом, — объяснил он, передавая пакет Мите.

Тот взглянул на разворот. — Галина Меркулова. Тридцать четыре года.

Пока милиционеры переговаривались, Настасья достала из сумки потрёпанный блокнот и ручку. Записывала всё подряд: имя, возраст, фразы из разговора, расположение тела. Рядом, почти машинально, выводила схематичные линии, показывающие, как лежали руки и куда была повернута голова.

Потом её взгляд зацепился за вытоптанный участок травы у берёзы. В узоре примятой зелени было что-то неправильное, будто случайный круг. Настасья прищурилась и, не раздумывая, зарисовала этот символ.

Она сама не знала, зачем это делает, но рука будто жила своей жизнью: фиксировала каждую деталь, которую потом уже нельзя будет восстановить по памяти.

Сквозь тишину парка донёсся рокот двигателя. По главной дороге медленно подкатила белая «буханка» УАЗа. Фары скользнули по стволам деревьев, выхватив из темноты милицейскую ленту.

— Судмедэксперты, — бросил Кузьмин.

Из машины вышли двое: мужчина в белом халате поверх пиджака и женщина помоложе с фотоаппаратом на ремне. Мужчина был невысокий, сухой, с чемоданчиком в руке. Его лицо выражало одно лишь сосредоточенное равнодушие, словно он пришёл не к телу, а к рабочему столу.

— Освободите, — коротко сказал он, кивая милиционерам.

Женщина щёлкнула фотоаппаратом: вспышка вырвала из тьмы бледное лицо погибшей, заставив Настасью вздрогнуть.

Судмедэксперт присел на корточки, осторожно приподнял руку погибшей в тонкой перчатке, осмотрел шею.

— Часа три–четыре назад, — пробормотал он. — Признаки удушения. Подробности скажу в морге.

Он открыл чемоданчик, достал пакетики и пинцет. Второй эксперт начала снимать с травы прилипшие волоски и окурки, аккуратно складывая их в целлофан.

Настасья торопливо делала записи, зарисовывала всё, что успевала уловить: позу, круг из следов, даже расположение окурков. В какой-то момент ей показалось, что судмедэксперт взглянул на неё с раздражением, но промолчал.

— Кто нашёл тело? — спросил он у Мити.

— Рабочий парка с собакой, — коротко ответил тот.

Собака в это время тянула поводок, скулила и отводила глаза от тела. Хозяин неловко переминался, явно не зная, куда деть руки.

Запах формалина и дешёвого одеколона смешался с ароматом лип и сырой земли. Вся сцена напоминала Настасье театральную постановку, только актёрами были милиционеры и эксперты, а декорацией служило мёртвое тело в траве.

Эксперты работали быстро и молча. Девушку сфотографировали ещё несколько раз, потом осторожно переложили на чёрный полиэтиленовый мешок. Шуршание молнии по ткани прозвучало в тишине пугающе громко.

Двое милиционеров подняли носилки и понесли их к «буханке». Собака залаяла, хозяин резко дёрнул поводок. Через минуту машина тронулась и медленно уехала с парка, унося тело.

Кузьмин взглянул на Митю и Настасью. — На сегодня всё. Я поеду в управление, бумаги собирать. Вы здесь дайте до конца отработать и езжайте.

Он уже поворачивался к машине, но на секунду задержался. Достал из кармана портмоне, взглянул на фотографию и тут же убрал обратно.

На карточке была совсем юная девушка с чёрными косами и серьёзными глазами, словно она смотрела прямо в душу. Настасья не успела рассмотреть толком и решила: наверно, сестра или старая любовь. Для подполковника с проседью в волосах это выглядело странно, но по-человечески.

Он слегка кивнул, а затем, как будто только вспомнив о Настасье, добавил: — Девушку вашу далеко не таскайте. Это работа серьёзная.

Он пожал руку Мите, усмехнулся своим мыслям и направился к своей машине. Через минуту его Волга скрылась за поворотом.

Митя вздохнул и повернулся к Настасье: — Ну что, помощница, садимся?

Они вернулись к его «десятке» и почти одновременно хлопнули дверцами.

Когда машина выехала из парка, утро развернулось во всю силу. Дороги наполнились машинами, маршрутки гудели на остановках, люди спешили на работу. Солнце поднималось выше, и всё выглядело так, будто ночи с трупом никогда и не было.

Несколько минут ехали молча. Настасья первой нарушила тишину: — А как дальше будет? Ну… следствие. Как вообще находят виновных?

Митя чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги: — Начнут с простого. Всегда проверяют тех, кто ближе всего к погибшей. Муж, любовник, родственники. Кто рядом, тот и под подозрением в первую очередь.

Настасья нахмурилась: — Даже если он ни при чём?

— Всё равно копают, — кивнул Митя. — Чаще всего именно это и работает.

Она отвела взгляд к окну. Толпы людей сливались в серый поток, автобусы и маршрутки рычали на перекрёстках. Жизнь вокруг набирала ход, а у неё в голове всё ещё стояла бледная женщина в траве.

— Куда тебя отвезти? — спросил Митя.

— Первомайская улица, тридцать. В редакцию, — ответила Настасья.

Майор чуть приподнял бровь: — Странное местечко для редакции. Обычный жилой дом.

Настасье стало неловко, словно это была её собственная контора. Она пожала плечами: — Да, мой начальник у друга цокольный этаж снимает. Обещал, что скоро переедем.

Митя усмехнулся краем губ: — Журналистка из подвала, звучит почти как шпионский роман.

— Очень смешно, — фыркнула Настасья, но сама невольно улыбнулась.

Машина припарковалась у старого пятиэтажного кирпичного дома. Фасад выглядел уставшим: местами облупилась краска, кое-где проступал потемневший кирпич. Узкие окна цоколя были затянуты решётками, там и располагалась редакция.

Со стороны улицы донёсся знакомый московский гул: по рельсам тяжело проползал трамвай, скрипя поворотом и звеня колоколом. Почти сразу мимо пронеслась жёлтая маршрутка, дёрнулась на кочке, двери хлопнули, водитель рявкнул что-то пассажирам.

Митя посмотрел на неё, будто хотел что-то сказать, но передумал. Настасья вышла из машины, закрыла дверь и махнула ему рукой. Он ответил коротким кивком и резко тронулся с места. Тёмно-синяя «десятка» быстро скрылась за углом.

Она вздохнула и спустилась в подвальное помещение дома. Узкая лестница вела вниз: пахло сыростью и старой краской. Дверь редакции, обшитая дерматином, чуть скрипнула, когда она толкнула её.

Внутри шумели телефоны, щёлкали клавиатуры. Несколько журналистов сидели за столами, кто-то жевал бутерброд с колбасой, кто-то спорил о заголовке. На стене висел пожелтевший календарь с рекламой «Балтики».

— Боголюбова! — раздался знакомый голос. Артур Павлович вышел из своего закутка, с сигаретой в зубах и кружкой холодного кофе в руке. — Где шлялась? Опять опаздываешь!

Настасья остановилась, сжимая в руках сумку. В голове промелькнула мысль: соврать, как обычно. Но губы сами разомкнулись: — В Измайловском парке… нашли убитую женщину.

В редакции повисла тишина. Даже клавиатуры перестали щёлкать. Все головы повернулись к ней.

Артур прищурился, стряхнул пепел в переполненную пепельницу: — Что? В Измайловском?

Она кивнула.

Он выдохнул дым и ударил кулаком по столу: — Мы должны об этом написать первыми!

Коллеги сразу оживились. Кто-то привстал со стула, кто-то отложил ручку.

— Как нашли? — спросил молодой корреспондент Витя с лохматыми волосами.

— Убийца маньяк? — выкрикнула Олеся из соседнего стола.

— Тело видела? — хмыкнул Борька, склонившись к ней.

Настасья почувствовала, как воздух вокруг сжался. Её будто окружили вопросами. Она сжимала сумку, стараясь не встретиться ни с чьим взглядом.

— Ну? — Артур подался вперёд, в его глазах мелькнул азарт охотника. — Детали нужны, Настя. Любые.

Она закусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови. Перед глазами всплыл Митя: его усталое лицо, короткое «не распространяйся». Но перед ней стояла редакция её работа, её хлеб.

— Я… — она сглотнула. — Нашёл рабочий парка с собакой. Женщина лет тридцати. Похоже, удушение. Больше пока ничего.

Артур довольно кивнул и затушил сигарету прямо в переполненной пепельнице: — Молодец. Вот это материал!

В его взгляде на секунду мелькнуло что-то почти тёплое, будто он и сам радовался, что девчонка принесла стоящую новость. Но уже в следующую секунду привычная маска хищника вернулась на лицо.

Он обвёл взглядом редакцию, где уже зашуршали бумаги, зазвонили телефоны. — Работаем, ребята, это наш шанс. И чтобы завтра на первой полосе было.

Потом снова повернулся к Настасье, и его голос прозвучал уже как приказ: — Ты этим займёшься. Сама.

Артур вдруг прикрыл глаза, на секунду будто выпал из шума редакции. Ему вспомнился собственный первый репортаж в девяностые: подвал на окраине, тело в луже крови, милицейский лейтенант, который не пускал внутрь.

Он тогда прорвался через чёрный ход, снял фото на «Зенит» и продал снимки за копейки. Но именно они дали ему место в газете. С тех пор он верил: в этой работе нет случайностей, выживает тот, кто первый дотянулся до правды, даже если заплатил за это слишком дорогую цену.

Он открыл глаза, и взгляд снова стал хищным.

Настасья подняла глаза. — Я?..

Возразить было невозможно. Настасья знала: скажи она «нет», Артур спишет её в утиль. Уже завтра на её место найдётся стажёрка из соседнего колледжа, готовая работать за копейки и без вопросов. Газета могла кормить плохо, но это была её единственная точка опоры. Отказ означал одно: снова вернуться к подработкам, голодным дням и унижению.

— А кто же? — он хмыкнул. — Ты там была, видела, слышала. Всё, что сможешь нарыть, бери и пиши.

Коллеги зашептались, кто-то даже завистливо присвистнул. Настасья почувствовала, как к щекам приливает кровь. Внутри у неё всё оборвалось: она ясно поняла, что теперь точно влипла.

Она знала, что нарушает обещание. Но кивнула, не в силах возразить. Немного посидев и успокоившись, договариваясь со своей совестью, Настасья занялась делом.

Она решила начать с простого: пробить адрес Галины Меркуловой.

Она села за старый системный блок, рядом с которым валялся целый ворох компакт-дисков в пластиковых коробках. Среди них быстро отыскала нужный диск с нацарапанной надписью маркером: «Адресная база Москвы».

— Опять в шпионов играешь? — усмехнулся коллега, проходя мимо.

— Работу работаю, — буркнула Настасья и вставила диск в дребезжащий CD-ROM.

На экране медленно загрузилась простенькая программа: серое окно, несколько полей для поиска. Она набрала фамилию: Меркулова Галина, год рождения примерно прикинула по паспорту.

Через секунду на экране вывелось несколько строк: «Меркулова Галина Петровна, 1971 г.р., 9-я Парковая улица, дом 12, кв. 47».

Настасья переписала адрес в блокнот. Её неприятно передёрнуло: всего в десяти минутах ходьбы от редакции. Словно сама судьба подталкивала её идти туда.

Настасья вышла из редакции, держа в руках сложенную пополам карту Москвы старую, заляпанную, с выцветшими линиями. Сверилась с крестиком, который поставила возле нужного дома, и зашагала по дворам.

Дорога заняла минут десять. Вокруг стояли такие же пятиэтажки, облупившиеся фасады, сушившееся на балконах бельё, старые «Жигули» у подъездов. У киоска на углу пахло жареными пирожками и сигаретами «Прима».

9-я Парковая, дом 12. Настасья остановилась, проверила табличку на стене и двинулась к подъезду.

Но вдруг дверь распахнулась изнутри. Из подъезда вышли двое оперативников в форме, а следом появился Митя. Он держал за локоть мужчину лет сорока. Тот был в растянутом свитере, с небритым лицом, на руках наручники. Мужчина бормотал что-то невнятное, пытаясь сопротивляться, но Митя вёл его уверенно и жёстко.

Настасья застыла, крепче прижимая карту к груди. Их взгляды встретились. В глазах Мити мелькнуло удивление, потом раздражение: — Настя… — только и сказал он.

Он знал: должен был выгнать её прочь, не пускать ближе ни на шаг. Но было ясно и другое, если остановить, она всё равно найдёт способ прорваться. «Лучше уж рядом со мной, чем под ноги кому-нибудь другому», — решил Митя, сдерживая раздражение.

А Настасья поняла: это муж Галины Меркуловой. Тот самый, о ком говорил Митя. Первый в списке.

В груди неприятно сжалось: ещё утром это была живая женщина, а теперь её муж вот так выходит из подъезда под конвоем.

— Тебе сюда нельзя, — отрезал Митя, будто ставя точку.

Но Настасья, прижимая к себе блокнот, сделала шаг ближе. — Он? — спросила она шёпотом, хотя и так знала ответ.

Митя задержал на ней взгляд, но ничего не сказал.

Возле подъезда уже толпились соседи. Пара бабушек в халатах и с сетчатыми авоськами, молодая мать с коляской, двое женщин. Все таращились на мужчину в наручниках, перешёптывались, не скрывая любопытства.

— Да не может быть, чтобы он, — качала головой старушка. — Всегда здоровался, мусор выносил…

— А я сразу знала, что у них неладно, — шепнула другая. — Пьянь он, пьянь…

Соседи перешёптывались всё громче, будто нарочно, чтобы Настасья слышала.

— Да муж, муж, кто ж ещё, — говорила женщина в клетчатом халате. — Она ж от него уйти собиралась.

— К любовнику своему? — воскликнула бабка с авоськой. — Уж все во дворе знали, что у неё другой появился. Молодой, холёный, приезжал на машине.

Митя, похоже, тоже слышал эти реплики. Его губы сжались в тонкую линию, но он ничего не сказал, только сильнее подтолкнул задержанного к милицейской машине.

Митя обернулся. Его взгляд был холодным и прямым: — Настя, не вмешивайся.

Она кивнула, но пальцы всё равно сжимали ручку сильнее. Настасья замерла на месте, чувствуя, как в ней борются страх и азарт. В голове уже выстраивалась следующая фраза для заметки: «Убитая Галина Меркулова жила между мужем и любовником…»

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста 5 звёзд этой главе и звёздочку моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Настасья подошла к женщине, только что шептавшей про любовника. При её приближении женщина сделала вид, что вовсе не любопытствует: поправила платок, прижала к груди авоську.

— Вы сказали… у Галины был другой? — тихо, без нажима спросила Настасья. — Часто приходил?

Женщина с готовностью кивнула, понижая голос до заговорщического шёпота: — Да кто ж этого не видел. Недели две-три как зачастил. Вечером в основном. Часов в девять-десять приедет, посигналит из двора, она вниз спускалась. Иногда поднимался. Красивый такой, гладко выбритый. Пальто тёмное носил, а летом рубашки светлые.

— На машине? — уточнила Настасья, доставая блокнот.

— Конечно. Иномарка, небось. Серенькая такая… Номер не запомнила, но не московский вроде, — женщина вздохнула. — Парковался у другого дома, чтоб из окон не видно было.

— Имя слышали? — мягко продолжила Настасья.

— Галю он звал «Лина». Мне самой в лифте раз довелось: «Лина, не нервничай». Как его звали, не слышала, — женщина пожала плечами.

— К Гале часто кто-то из родных приходил? — спросила Настасья.

— Мать приходила раз в месяц, кажется. А муж… ну, он тут и жил, пока не разъехались. Последнюю неделю не видела. Говорили, что она от него уйти хочет: чемодан собирала. Я сама не видела, но Марина со второго говорила, — женщина кивнула на соседний подъезд. — У Марины окна во двор. Девушка, вы только пишите аккуратно… Галя тихая была. Не то чтобы шептали, видно было: с мужем всё плохо, а с тем как будто жизнь заново. Только не вышло…

Настасья кивнула: — Спасибо вам. Я аккуратно.

Она сжала блокнот в руке и выдохнула. «Хватит на сегодня. Лучше закрепить то, что есть».

Развернувшись, она пошла обратно. Настасья сверилась с картой, сложила её и быстрым шагом двинулась к Первомайской. Автобус на остановке рычал, маршрутка тормозила с визгом, и всё это возвращало её в привычную суету.

Через десять минут она снова спустилась в подвальное помещение редакции. Узкая лестница встретила запахом сырости и табака, знакомого, почти домашнего. Внутри по-прежнему шумели телефоны, кто-то спорил над вёрсткой, Артур Павлович уже курил у окна.

Он вытряхнул пепел в переполненную пепельницу и прищурился: — Ну что, Настасья, что узнала?

Она села за свой стол, раскрыла блокнот и спокойно перечислила: — Муж задержан. Но соседи говорят, у Меркуловой был любовник. Приезжал вечерами, машина с немосковскими номерами. Имя неизвестно.

— Так и напишем, — спокойно сказал Артур, щёлкнув зажигалкой и прикуривая новую сигарету.

Настасья вскинула голову: — А если не они? А если это маньяк?

Артур хмыкнул и ткнул пальцем вверх, в потолок: — Я уже звонил начальству. Сказали не раздувать панику. Для города это лишнее.

Телефоны звонили, кто-то громко ругался на диктофон, кто-то тащил кипу бумаг; редакция напоминала муравейник.

Артур втянул дым и выдохнул прямо в сторону окна. — Так что давай без фантазий. Узнай у своего следователя, что там муж сказал, так и напишем. Убийца муж или любовник. Всё просто.

Настасья закусила губу, опустила глаза на блокнот. Она знала: «просто» в этой истории точно не будет.

— Следователь мне уже не доверяет, он видел меня на месте задержания, — сказала Настасья.

Артур прыснул смехом, выпустил струю дыма: — Цигель-цигель, айлюлю… Женские чары, и готово. Что ты как маленькая? Позови куда-нибудь.

— Куда? — насторожилась Настасья.

— Да хоть в «Шоколадницу» на Преображенке. Или в «Макдак» у метро. Ему всё равно, а ты хоть выведаешь. За чашкой кофе мужики быстрее язык развязывают.

Настасья скривилась: — В «Макдак»? Серьёзно, Артур Павлович?

— А чё? — он пожал плечами. — Удобно и дёшево. Мужики везде язык развязывают, если правильно с ними говорить.

Настя выдохнула, досчитала до пяти и набрала Митю.

— Слушаю, — спокойно ответил он, будто и правда ждал её звонка.

— Эм… я хотела встретиться, — Настасья улыбнулась сама себе и невольно накрутила на палец локон. Потом резко одёрнула руку, всё равно он этого не видел.

— Насчёт убийства? — резко ответил Митя.

— Как ты догадался? — удивилась она.

— Ну я не дурак, — коротко усмехнулся он. — Ладно, давай… давно хотел картошку из «Макдака».

Настасья фыркнула, закатила глаза. — «Макдак», серьёзно? — в голосе её сквозило недоверие и смешок.

— А что? — невозмутимо сказал он. — Народ там толпится, но все заняты своими делами. Никто не слушает, кто о чём говорит. Для нас самое то.

Настасья прикусила губу, пытаясь подавить улыбку. Ну надо же… Артур Павлович, похоже, и правда знал толк в мужской психологии, — подумала она.

— Ладно, — сдалась она. — Макдак так Макдак.

Положив трубку, Настасья ещё несколько секунд сидела в тишине, представляя их вдвоём за пластиковым столиком под огромной жёлтой буквой «М». Картинка была абсурдной, почти смешной, но от этого внутри стало даже легче и теплее.

Настасья поднялась из метро и вышла на Арбат. Улица была шумной: туристы, студенты, продавцы сувениров. Воздух пропитывали запахи жареных каштанов, кофе из уличных автоматов и дешёвого табака.

И тут до неё донеслась музыка. Ритм гитары был резким, звонким, заводным. Она остановилась, потому что раньше таких песен не слышала. Это было не привычное «под дворовую гитару», а что-то настоящее, роковое.

У стены старого дома стояли двое парней. Один был молодым, лет двадцати, с тёмными волосами, сбившимися на лоб.

Красивый, с открытой улыбкой и голосом, в котором было столько силы, что люди останавливались сами собой. Второй, гитарист, чуть постарше, сосредоточенно выводил риффы, будто играл на сцене, а не на улице.

На земле перед ними стояла картонная коробка из-под обуви. На ней маркером было написано: «Владиславу, вокалисту. Рупор культуры».

Посвящается моему товарищу Владу Степкин - Светлая тебе память!

В коробке звякали монеты и лежало несколько сложенных купюр. Кто-то из прохожих кивнул, бросил мелочь и задержался, покачивая головой в такт музыке.

Настя тоже остановилась и положила деньги. Она смотрела, как Владислав поёт, и чувствовала, что этот голос будто вырывается из самой души, пробирая до мурашек. Внезапно ей стало тепло и грустно одновременно: как будто она случайно заглянула в будущее и увидела, что у этих ребят оно должно быть.

Настасья толкнула тяжёлую стеклянную дверь «Макдака» и сразу ощутила запах жареного масла и свежих булочек. Людей было много: школьники в форме, парочка студентов с подносом, усталые офисные клерки. Все ели быстро, на ходу переговариваясь.

У окна, чуть в стороне от основного гомона, сидел Митя. Перед ним на пластиковом столике стоял поднос: картошка-фри, чизбургер и стакан кофе. А рядом ещё один кофе и аккуратная пластиковая коробка с салатом.

Он поднял голову, увидел её, коротко привстал и показал рукой на свободное место напротив. Настасья подошла и села, скользнув взглядом по подносу.

— Салат для тебя, — спокойно сказал Митя.

— Почему салат? — прищурилась Настасья, открывая крышку.

— Женщины любят, — бросил он небрежно и сделал глоток кофе.

— А вы знаете женщин, товарищ следователь? — хмыкнула она, откинув прядь с лица. — Только вот я не обычная девушка. Я чизбургер люблю… и картошку.

Она потянулась к его подносу и, не дожидаясь разрешения, схватила чизбургер. Развернула бумажную упаковку и откусила крупный кусок.

Митя сначала удивлённо вскинул брови, потом рассмеялся тихо, по-настоящему, без официоза. — Ну всё, теперь я понял: помощница из тебя выйдет правильная, — сказал он, качая головой.

Настасья улыбнулась уголком губ, жуя. — А вы думали, я буду тихо сидеть с салатиком и вилочкой? Нет уж.

Митя отодвинул к ней коробочку с картошкой. — Тогда делим по-честному.

Они какое-то время молчали, щёлкая картошкой и запивая горячим кофе из тонких картонных стаканов. За соседним столиком подростки громко обсуждали новую «Нокию» с полифонией, а у стойки кто-то заказывал «два бигмака без лука». Всё вокруг казалось обычным, почти смешным, и от этого реальность с телом в траве будто отдалялась.

Но ненадолго.

Митя поставил стакан на стол, и смех в его глазах исчез. — Ладно, Настя, давай без игр. Зачем ты меня сюда позвала?

На самом деле он и сам согласился на встречу не только из-за любопытства. Ему нужно было понять, выдержит ли она давление, не стушуется ли за первым столиком с бумагами и фото. Лучше уж увидеть её реакцию сейчас, среди шума и запаха картошки, чем потом, на месте эксперимента, где ошибка могла стоить слишком дорого.

Она вытерла пальцы о салфетку, почувствовала, как в горле пересохло. — Хочу знать правду. Про Меркулову. Про то, что вы там нашли.

Он вздохнул, облокотился на спинку стула и какое-то время молчал, словно выбирал, что можно сказать, а что лучше оставить за скобками. — Ты понимаешь, — начал он наконец, — есть такие вещи, которые наружу не выносят. Не для газет.

— Но я всё равно узнаю, — упрямо сказала Настасья. — Я журналист. И я там была. Я видела круг в траве. Видела её руки, как будто их специально уложили. Это же не просто бытовуха, да?

Митя перевёл взгляд на окно, где отражалась жёлтая буква «М». — Слишком много хочешь знать, — сказал он тихо. — И слишком быстро.

Настасья наклонилась ближе, понизив голос: — Просто скажи, Митя… это точно муж? Или всё-таки что-то другое?

Митя вздохнул и откинулся на спинку стула. — Муж уже признался, — сказал он сухо. — Через пару дней будет следственный эксперимент. Повезём его в парк: он покажет, как душил жену, где уронил её сумку, как та падала.

Настасья уставилась на него, забыв про вилку в руке. — То есть… он согласился показать?

— А куда денется, — пожал плечами Митя. — Такие признания надо закреплять. С понятыми, с протоколом, с камерой.

Настасья почувствовала, как в груди усилилось напряжение. Она вспомнила тело в траве, ровно вытянутые руки, странный круг на земле. — Можно… можно будет там быть? — тихо спросила она.

Митя посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. — Это не спектакль, Настя. Это следствие.

Она опустила глаза на салат, который так и остался нетронутым, а потом взглянула на него снизу вверх с таким упрямым, почти щенячьим выражением, что Митя едва не рассмеялся.

— Ты же знаешь, я всё равно туда прорвусь, — тихо сказала она. — Место я знаю. К тому же, я уже была представлена как твоя помощница. Если мы упустим, какая-нибудь газетёнка раньше нас напишет. А это… это может быть делом всей моей карьеры.

Митя закатил глаза и поднял руки, будто сдаваясь. — Ой, ладно. Но слушай внимательно: никаких «я была на месте преступления, меня привели милиционеры». Поняла?

— Поняла, — кивнула Настасья, едва сдерживая улыбку.

— Пиши так, будто узнала от кого-то из парка, от дворника, от собачника, не важно. Но без моего имени и без упоминаний, как ты там оказалась.

Настасья прикусила губу, скрывая довольную улыбку, и только тихо сказала: — Договорились.

На секунду между ними повисла тишина тёплая. За соседним столиком дети громко хрустели картошкой, кто-то уронил поднос, и кассир устало окликнул: «Следующий!».

Митя вдруг усмехнулся, глядя на контейнер салата. — Ты даже салат не тронула.

— А я ж сказала, — Настасья откинулась на спинку сиденья и чуть дерзко улыбнулась, — я не такая. Я за чизбургерами.

Он тихо рассмеялся, убрал со стола мусор и встал. — Ладно, помощница следователя, пошли. Пока ты тут карьеру строишь, у меня протоколы лежат.

Она поднялась вслед за ним, закинула сумку на плечо. Их руки на мгновение почти коснулись друг друга на узком проходе между столиками. Настасья почувствовала, как на секунду перехватило дыхание, и тут же отвернулась к витрине с игрушками из «Хэппи мил».

— Спасибо за обед, — бросила она, выходя на улицу.

— Это не обед, — поправил Митя, догоняя её. — Это перекус. Обедать будем, когда поймаем настоящего убийцу.

Он открыл перед ней дверь, и они вышли в московский шум. Трамвай грохотал по рельсам, маршрутка рванула от остановки, в воздухе смешивались запах бензина и жареной шаурмы.

Настасья поправила сумку и шагнула рядом. Она уже знала: эта история не отпустит её.

Управление встретило Митю запахом табака и бумаги. В узком коридоре звенели телефоны, мелькали лица сотрудников.

Кузьмин сидел у себя за столом, заваленным папками, и даже не поднял глаз, когда Митя вошёл. — Ты что там устроил? — сухо спросил он, перекладывая бумаги. — Газетчицу таскаешь с собой?

— Помощница, — спокойно ответил Митя.

Кузьмин поднял взгляд, его глаза были тяжёлыми. — Помощницы у нас по штату не положены. А знаешь, чем это закончится? Сначала статья в газетёнке, потом начальство спросит: почему следствие на полосе раньше, чем в протоколе.

— Я держу её при себе, — отрезал Митя. — Иначе полезет сама.

На секунду на лице Кузьмина мелькнула усталость, но голос остался жёстким: — Делай, как знаешь. Только если облажаешься — отвечать будешь ты.

Он быстро закрыл папку, словно разговор был окончен. В его тоне чувствовалось желание поскорее поставить точку и вернуться к рутине, будто лишние слова только мешали.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста 5 звёзд этой главе и звёздочку моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Телефон зазвонил в семь вечера.

— Боголюбова? — голос Мити звучал уставшим, но собранным. — Нашли зацепку. Твою Меркулову видели пару раз с любовником в «Пропаганде».

— В баре? — Настасья едва не выронила трубку. — Так это же центр!

— Да. Только… не хочу тебя туда тащить, — добавил он. — Там публика разная, и мужик может оказаться не тем, кем кажется.

— Вот поэтому я и нужна, — перебила она. — Я женщина. Сойду за лёгкую, разговорить смогу. А ты его одним видом напугаешь.

— Настя… — в голосе Мити прорезалось раздражение. — Это не детектив.

— Зато шанс. Если я подсяду к нему, он не насторожится. Ну, подстрахуешь издалека. Ты же всё равно не отпустишь меня одну, — упрямо сказала она.

Повисла пауза. В трубке слышался только его хрипловатый вздох.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Заеду через час. Но держишься рядом, ясно?

Гудки оборвали разговор. Настасья ещё несколько секунд стояла с телефоном в руке, слушая собственное сердцебиение. Мысль о предстоящем вечере обжигала: бар, подозреваемый, риск и где-то Митя, который вроде бы рядом, но всё же держит дистанцию.

Она прошла по комнате, открыла шкаф, перебрала вещи. Одно платье показалось слишком скромным, другое казалось слишком строгим. Наконец выбрала то, что выглядело вызывающе, почти дерзко.

​​Настасья стояла у зеркала и вертела прядь волос. На ней была короткая чёрная юбка, яркая малиновая блузка, каблуки. Губы подчеркнула помадой, глаза выделила тёмным карандашом.

«Журналистка или разведчица? — подумала она. — Вызывающе… но в роль вхожу».

Внутри всё сжималось от страха и одновременно дрожало от предвкушения.

Во двор тихо въехала знакомая «десятка». Настасья вышла навстречу. Митя вышел из машины, задержал взгляд и чуть усмехнулся: — Ну, прямо роковая женщина. Осторожнее, так и забудешь, что ты журналистка.

Она хмыкнула, стараясь скрыть смущение: — Зато в роль вхожу.

— Садись, — коротко сказал он, открывая дверцу.

Машина нырнула в поток вечерней Москвы. Фонари расплывались в стекле, музыка из чужих машин гремела вперемешку с сигналами. Настасья молчала, и только каблук постукивал по полу, выдавая её нетерпение.

Бар «Пропаганда» гудел, как улей. Дым клубился под потолком, в колонках играла Земфира, в воздухе пахло алкоголем, сигаретами и пряным потом. За столиками сидела разношёрстная публика: студенты, журналисты, какие-то богемные парочки.

Любовник Галины сидел у стойки, высокий, холёный, в белой рубашке, слегка расстёгнутой. На столе бокал с виски, руки уверенные, движения отточенные. Лицо красивое, но скользкое, глаза блестели усталой опасностью.

Настасья подошла и улыбнулась как можно проще: — Можно сесть?

Он скользнул по ней взглядом, и на секунду в глазах мелькнула усталость и боль. — Садись. Но я не компания сегодня.

— Тогда зачем пить одному? — легко парировала она.

Он усмехнулся, сделал глоток, потом сказал тихо, будто себе: — Я потерял одну женщину, которую любил. А домой возвращаюсь к той, которую не люблю.

Пауза. Он отставил бокал и добавил: — Извини. Но, кажется, я приношу беды другим.

Он жестом позвал официантку, бросил на стол деньги, встал. — Береги себя, девочка.

И ушёл, растворившись в дыме и музыке. Настасья осталась сидеть, сжимая пальцами бокал, который даже не дотронулась к губам. Она ощущала, как сердце бьётся: ожидала хамства или угроз, а услышала чужое горе.

Рядом скрипнул стул. — Всё в порядке? — спросил Митя и сел рядом.

Она обернулась, он выглядел спокойным, но глаза выдавали напряжение. — Ты следил? — усмехнулась она.

— Конечно. Ты сама выбила себе право участвовать, так что я держался рядом… — он хмыкнул, будто пытаясь скрыть недовольство. — Ну и что?

Настасья пересказала весь разговор с любовником: его улыбка, его слова о женщине, которую он потерял, о жене, к которой возвращается без любви. Каждое слово звучало в её памяти, словно осколок стекла. Она говорила, а внутри у неё всё сжималось: чужая боль прилипала к ней, как запах табака к волосам.

Митя слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но рука на столе сжалась в кулак. Наконец он коротко сказал: — Хм. Красиво говорит. Но завтра всё равно вызовем его. Для очистки совести.

Она кивнула. Внутри было странно пусто: лёгкость оттого, что он не убийца, и тяжесть от чужих слов, врезавшихся в память.

— И вообще, — добавил он неожиданно резко, — хватит с тебя. Ты мешаешь следствию, Настя. Не приходи больше.

Слова хлестнули сильнее пощёчины. Настасья почувствовала, как будто её выставили за дверь на глазах у всех.

Мешаю? — внутри поднялась волна обиды. Она ведь сидела рядом, рисковала так же, как он. Видела те же лица, тот же страх. И теперь он отрезал её одним словом, будто всё это ничего не стоило.

— Что? — спросила тихо.

— Ты не понимаешь, во что лезешь. Я отвечаю за жизнь людей, а ты… ты журналистка. У тебя другая работа.

В голосе не было злости только усталость и жёсткость, от которых стало холодно. Бар вокруг словно потускнел: свет ламп стал резче, а смех за соседними столами стал громче и чужим.

Она прикусила губу. Хотела возразить: «Я не мешаю, я помогаю», — но слова застряли в горле.

Перед глазами встала редакция: шум звонящих телефонов, крики Артура через весь зал, Борька с вечными шутками. Фон, суета, но в ней тоже была её часть. И теперь Митя, который будто ставит её за линию, как наблюдателя, а не участника.

В горле застрял ком. Хотелось крикнуть, что она не просто журналистка, что она не собирается стоять в стороне. Но слова не шли. Вместо этого губы дрогнули, и Настасья едва слышно сказала:

— Поняла.

Митя отвернулся первым, словно ставил точку. Его плечи были напряжены, шаги слишком быстрые, будто он хотел уйти подальше не только от неё, но и от разговора.

Настасья осталась сидеть на секунду дольше. Музыка в «Пропаганде» вдруг показалась глухой, бьющей прямо в виски. В зале смеялись парни в клетчатых рубашках, девушки в ярких топах наклонялись к бару, кто-то хлопал по плечу бармена. А ей была невыносима чужая лёгкость, чужая радость. Она чувствовала себя изгнанницей среди праздника.

Она встала и пошла за ним. Снаружи гудела вечерняя Москва: блестели мокрые витрины, клубились выхлопные газы, на углу ругались таксисты. Настасья и Митя вышли из «Пропаганды» бок о бок, и ей вдруг стало ясно: эта история держит их обоих крепче, чем они сами ожидали, только каждый цепляется за неё по-своему.

Митя довёз её до дома, почти не разговаривая. Сидел, сжав руль, смотрел вперёд. Лишь на прощание, когда машина остановилась у её подъезда, коротко сказал: — Завтра всё узнаем.

И уехал, даже не взглянув в её сторону.

Настасья осталась стоять, слушая, как стихает звук мотора. Пустота внутри была такой, будто её ударили, но без синяков. Она впервые подумала: если даже он видит во мне лишнюю, то кто вообще допустит меня к правде?

Она поднялась по ступенькам к подъезду и вдруг поймала себя на странной мысли: все мужчины вокруг разные, но каждый по-своему оставляет её одну.

Любовник был скользким, обаятельным и опасным. Человек, у которого на языке красивые слова, а в сердце у него была пустота. Он признаётся в потерянной любви, но возвращается туда, где давно нет огня. С таким можно выпить, поговорить, но опереться никогда.

А Митя… Митя был стеной. Высокой, надёжной, но ледяной. За этой стеной можно было спрятаться, но к ней невозможно прижаться, иначе она обожжёт холодом.

Настасья закрыла глаза и подумала: а есть ли кто-то, кто сможет быть рядом, а не только по другую сторону?

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста 5 звёзд этой главе и звёздочку моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Телефон зазвонил поздним утром. Настасья, ещё сонная, схватила трубку. — Слушаю…

— Это я, — голос Мити звучал спокойно, но жёстко. — Проверили. Любовник не виновен.

Она резко села на кровати, будто от холодного душа. — Точно? — выдохнула.

— Точно, — подтвердил он. — Алиби железное. Он был на работе, всё сошлось по времени. Хоть и скользкий тип, но к убийству отношения не имеет.

Настасья сжала трубку. С одной стороны, облегчение. С другой, пустота: подозрение снова рассыпалось. — Значит, круг снова замыкается на муже, — тихо сказала она.

— Именно, — ответил Митя. На секунду в его голосе прорезалась усталость.

Он отключился, и в комнате воцарилась тишина. Настасья уронила телефон на кровать, уставилась в потолок. Пришло странное предчувствие, будто следующая новость окажется куда страшнее.

Она машинально оделась, вышла на улицу и двинулась к редакции. Утренний город гудел маршрутками и трамваями, запах жареных пирожков тянулся от киоска на углу, а в голове пульсировала только одна мысль: что дальше?

Настасья зашла в редакцию. Все головы повернулись к ней, будто она вернулась с фронта. Артур уже стоял у своего стола с бутылкой дешёвого шампанского «Советское», и пробка была готова вылететь.

— Ну как? — ухмыльнулся Артур, и в глазах блеснуло веселье.

Настасья задержалась на пороге. В подвале пахло перегретым пластиком и вчерашними сигаретами.

Девчонки из вёрстки переглянулись и хихикнули; они жили своей жизнью, даже когда Артур устраивал спектакли.

В углу Борька, младший репортёр, громко хлопал по клавиатуре. Он был тем самым парнем, что всегда мог одновременно писать заметку и спорить о новых мотоциклах. Настя пару раз ловила себя на мысли, что от его шума в редакции было даже уютнее.

Олеся болтала по телефону, жуя сухарь и одновременно стуча текст. В углу дремал корреспондент спортотдела, прикрыв лицо газетой, а из принтера хрипло выезжали страницы, пахнущие дешёвой краской, ещё горячие.

За соседним столом Витя-спортсмен снова жевал жвачку, стуча пальцами по клавиатуре, будто отбивал ритм, звучал, как барабан.

Этот подвал жил своей жизнью: шумел, трещал, скрипел, как старый радиоприёмник, но каждый здесь верил, что однажды поднимется наверх, в «настоящую» журналистику.

— А что вы тут делаете? — Настасья выгнула бровь.

— Мне оттуда позвонили, — Артур привычно ткнул пальцем вверх, будто министры сидели прямо на потолке. — Сказали: готовьтесь, скоро переедем в «Башню». Как ты хотела.

Он говорил громко, но Настасья уловила: глаза его чуть устало блеснули. Может, и сам он уже не верил в эти обещания, просто цеплялся за них так же, как и все в этой подвальной редакции.

— Это с чего вдруг? — скептически спросила Настасья и скрестила руки на груди.

— Статью пишем, что Галину убил… — Артур сделал паузу и внимательно посмотрел на неё. — Ну? Кто?

Настасья выдохнула, будто скидывая с себя лишний вес: — Муж. Признался.

— Вот! Убил муж, — сразу подхватил Артур, — И мы расскажем, почему любовник — это плохо. Поднимем семью, демографию, все дела. И нам дадут местечко. Теперь точно обещали.

— Но ещё не было следственного эксперимента, — возразила Настасья.

Он вскинул руку, будто дирижировал оркестром: — Читателю не нужна правда, Настя. Читателю нужен скандал. Ему плевать, было ли там алиби или эксперименты. Нужны кровь, измена, ревность. Вот что продаёт номер.

Он прошёлся вдоль столов и, обращаясь уже ко всей редакции, добавил: — Помните ту студентку? Мы написали кое-как, без доказательств, и газету смели с прилавков. А если бы полезли копаться в деталях, сидели бы сейчас без тиража и без премии.

Артур щёлкнул пробкой, громко открыл шампанское и плеснул его в пластиковый стакан. Сделал глоток, задержал дыхание и усмехнулся: — Журналистика — это базар. Мы торгуем словами. Кто громче выкрикнет товар, того и купят.

Он говорил не только Настасье, весь подвал слышал каждое слово. У Артура всегда был голос, которым он легко заглушал гул клавиатур и телефонных звонков.

— Всё это не важно. Они пусть дальше сами разбираются без нас, — отмахнулся Артур, ставя стакан на край стола.

Взгляд его скользнул по облупленным стенам редакции, по старым столам, по лицам журналистов, которые суетились, будто верили в скорый переезд.

Артур знал: обещания дают годами, а подвалы всегда остаются подвалами. Но всё равно продолжал тянуть эту лямку то ли по привычке, то ли потому, что другого мира он себе уже не представлял.

Когда-то, ещё студенткой журфака, Настасья мечтала совсем о другом. Сидела в душной аудитории, конспектировала лекции по этике журналистики и верила, что когда-нибудь напишет материал, после которого люди выйдут на площадь защищать слабых, бороться за справедливость. Тогда казалось, что слово может быть оружием и лекарством одновременно.

Она вспоминала, как ночами строчила заметки в университетскую стенгазету, как спорила с преподавателями о том, что журналистика должна «служить обществу». Даже диплом хотела писать о «правде в медиа» и с каким восторгом повторяла: «Газета — это четвёртая власть».

И вот теперь облупленные стены подвала, пластиковые стаканчики, Артур с его вечным шампанским и лекциями про «базар». Вместо правды инструкции сверху. Вместо расследований дешёвые сенсации, которые покупают у киоска вместе с сигаретами и жвачкой.

Настасья ощущала, что между её мечтой и реальностью пролегла бездонная трещина. Она как будто стояла на её краю: шаг вперёд и станет одной из них, будет торговать словами, как овощами на рынке. Шаг назад и останется ни с чем.

Настасья сжала губы и резко сказала: — Быстро вы переобулись, Артур.

Она намеренно не добавила отчество.

В редакции повисла пауза. Борька присвистнул с другого конца комнаты и неодобрительно покачал головой.

Из-за стола поднялась Олеся, она единственная, кто всегда звала её по-дружески: — Ну что ты, Настька, — протянула она с улыбкой, но в голосе было больше усталости, чем доброты. — Нам же не всегда надо писать правду.

Настасья почувствовала, как внутри всё сжалось. Её хотели снова загнать в клетку, в подвал, в дешёвые статьи «как похудеть к лету». Но она не была девчонкой на побегушках.

Настасья резко обернулась: — А что же тогда?

Олеся пожала плечами, играя ручкой в пальцах: — Надо писать так, как нужно. Сегодня «муж-убийца», значит, муж. Завтра скажут «любовник», то будет любовник.

В редакции засмеялись: кто-то одобрительно, кто-то нервно. Но Настасья уловила другое: лёгкая фраза Олеси звучала как признание. Здесь, в этом подвальном офисе, всем было ясно, что кто-то им диктует, какие слова попадут на полосу, а какие останутся в черновиках.

— Ты серьёзно? — Настасья резко подняла голову. — Мы же журналисты, а не куклы.

Олеся фыркнула, поигрывая ручкой между пальцами: — Журналисты такие же куклы, Настя. Только нам платят за то, что мы двигаем губами под чужие слова.

— Тогда зачем вообще мы нужны? — упрямо бросила она.

— Чтобы картинка была красивее, — холодно усмехнулась Олеся. — Кто-то ведь должен озвучивать чужие сценарии.

Удар пришёлся так точно, что Настасья почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она открыла рот, чтобы возразить, но по взглядам коллег поняла: многие думают так же, просто не говорят вслух. Ей стало стыдно и обидно одновременно, и слова застряли в горле.

Артур хлопнул её по плечу и добавил: — Слышала? Хочешь карьеру, играй по их правилам.

Настасья только кивнула, сделав вид, что согласна. Слова Олеси застряли в голове, но спорить не было смысла: Артур сиял, коллеги оживлённо делили между собой темы, а воздух редакции наполнился шумом.

Она думала: если согласится, то станет одной из них, будет писать под диктовку и постепенно разучится сомневаться. Если станет спорить, то выкинут вон, и её место займёт кто-то посговорчивее.

Но внутри уже росло упрямое чувство: «Я докажу, что стою большего. Пусть считают меня смешной, но я вытяну эту историю и сделаю её своей». Эта мысль жгла сильнее, чем любые слова Артура или Олеси.

«Я всё равно пойду на следственный эксперимент. Хоть камнем лягу у дверей, но узнаю правду», — пронеслось в голове.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста 5 звёзд этой главе и звёздочку моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Коридор редакции пах дешёвым табаком. Окно было приоткрыто, и в него затягивало сизый дым.

На улице стояли двое корреспондентов, молча докуривавших дешёвые сигареты, и глядели в пустоту двора.

Артур появился неожиданно. Дверь хлопнула, и он, прищурившись, заметил Настасью.

— Ты чего, Насть, сбежала? — его голос был почти ласковым, но в этой ласке чувствовалась издёвка.

— Воздух нужен, — коротко ответила она.

Он усмехнулся, подошёл ближе. В руках у него был пластиковый стакан с кофе.

— Слушай, — сказал он тише. — Ты, конечно, молодец. Упрямая, цепкая. Но пойми: здесь игра по правилам. Если будешь ломаться, тебя просто выжмут.

— Я не хочу писать ложь, — упрямо произнесла Настасья.

Артур вздохнул, словно слушал капризного ребёнка.

— Ложь, правда… У нас нет роскоши выбирать. Тут всё за нас решают. А мы лишь оформляем. Ты думаешь, я не хотел в молодости писать «правду»? Хотел. Но знаешь, что получил? Долги, холодную квартиру и работу на третий сортняк. А теперь хотя бы свет включен и кофе есть.

Он посмотрел на неё внимательнее, и в его взгляде впервые мелькнула усталость, которую он всегда прятал за цинизмом. — Ты думаешь, я плохой? Нет. Я просто выжил. А тебе решать: будешь бороться или выживешь.

Настасья замолчала. Внутри всё кипело: её тянуло крикнуть, что он предал профессию, что стал продавцом фраз. Но она сдержалась, только сильнее вжала ногти в ладони.

Артур развернулся, хлопнул её по плечу и ушёл обратно. — Не геройствуй, девочка. Здесь за героизм не платят.

Она вернулась в редакцию. Наверху двор жил своей жизнью: дворники пинали старый мяч, собака рылась в мусоре. Настасья смотрела на всё это и думала: если и правда «выживать», то зачем она вообще здесь?

И тут Артур сказал, посмотрев на всех: — Завтра все приходят в белой рубашке. Фоткаемся для премии.

Она посидела пару часов, сделала пару пометок в блокноте для вида, потом собрала сумку. — Я домой, — коротко бросила и вышла, чувствуя на спине взгляды и любопытные, и завистливые, и равнодушные.

На улице было чуть свежее после дождя. Настасья вдохнула глубже, будто смывая с себя запах редакционного дыма и дешёвого кофе.

Возле метро тянуло сладким ароматом горячей кукурузы. У тележки толпились школьники, пересыпая зёрна солью прямо на ладонь. Из проезжавшей маршрутки доносилось «Полковнику никто не пишет».

Москва шумела, гудела и жила своей жизнью, и этот шум после подвала резал слух, но в то же время возвращал её в реальность.

Настасья услышала за спиной торопливые шаги.

— Настя! — окликнул Борька. Он выскочил из двери, поправляя куртку и сияя, как мальчишка. — Давай я тебя подвезу.

— На чём? — прищурилась она.

Борька ухмыльнулся и указал на блестящий мотоцикл, припаркованный у обочины. Хром сверкал в свете фонаря, сиденье ещё пахло новизной.

— Вот на этом красавце! Премию срубил, помнишь за статью, это я последний взнос отдал. И всё, теперь я король дороги.

Настасья скрестила руки на груди, но невольно улыбнулась. — Боря, да ты как подросток, который из «Данди-спорта» кеды выпросил.

Для неё это сравнение было очевидным. В конце девяностых каждый школьник мечтал о паре из магазина «Данди-спорта», где продавали кроссовки и спортивные костюмы, казавшиеся тогда верхом моды. Получить такие, значит выбить из родителей победу, похвастаться во дворе и почувствовать себя «крутым».

— Э-э, не путай! — возмутился Борька, но глаза горели от гордости. — Это японец, настоящая техника, а не наши развалюхи. Ну что, поехали? До твоего дома меньше десяти минут.

Настасья задумалась, и вдруг слова сами сорвались: — Давай не домой. Давай в город. Ну… как будто на свидание.

Борька расплылся в ухмылке: — Сама предложила! Держись крепче, красавица. Сейчас покажу тебе настоящую Москву.

Он протянул ей запасной шлем, и через минуту мотор зарычал. Настя села за его спину, обхватила руками за талию. Хром сверкнул в свете фонаря, и мир сорвался с места.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста 5 звёзд этой главе и звёздочку моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Фонари вытягивались в золотые нити, асфальт блестел после вечерней грозы. Ветер бил в лицо, спутывал волосы, и вместе со страхом в груди разливалась странная свобода.

Они мчались по проспектам, пролетали мимо редких маршруток, мимо ночных ларьков и закусочных. Борька гнал так, будто хотел прогнать тьму, а она смеялась неожиданно для себя, звонко, по-девичьи.

— Кайф, да! — крикнул он через плечо, и мотор ответил рыком.

«Он мальчишка, — подумала Настя. — Весь в этом шуме, в хроме, в своём блестящем байке. С ним легко смеяться… но что останется, если выключить мотор?»

И всё равно было приятно, что хоть кто-то сейчас старался подарить ей ощущение праздника, пусть и сомнительного, вечернего, на скоростях.

На Садовом они притормозили у круглосуточного ларька с шаурмой. Пар от гриля пах куркумой и поджаренной лепёшкой, под ногами перекатывались влажные, тяжёлые капли. Борька снял шлем, откинул волосы назад, с торжествующим видом глянул на неё: — Ну как? Жива?

— Страшно, — честно призналась Настя, чувствуя, как ладони зудят от крепкой хватки. — Но… будто дышать легче стало.

— Вот! — он хлопнул себя по колену. — Это и есть кайф. Жить надо быстро и без тормозов.

Он купил газировку в мягких стаканчиках, протянул один ей. Город катился мимо гулом шин, рваным хохотом компаний, редкими отблесками фар.

— Знаешь, а ты классная, — сказал он с почти детской прямотой. — Не боишься.

— Бояться умею, — усмехнулась Настя. — Но иногда надо делать вид, что нет.

— Правильно. А то придут, знаешь, эти… — он неопределённо крутанул в воздухе сигарету. — Серьёзные. И скажут, что так нельзя. А мы им: «Можно!»

Он щёлкнул зажигалкой, сигарета вспыхнула крошечной кометой. Лёгкий дым смешался с запахом шаурмы и мокрого асфальта.

— Ты всегда такой? — спросила она, наблюдая, как он смешно морщит нос, когда выпускает дым.

— Какой?

— Счастливый.

— Я? — он удивился искренне. — Да я прост. Музыка, байк, девчонки, чтоб без занудства. И чтобы начальник не пилил… ну, то есть пускай пилит, но не очень. А ты… — прищурился, — ты серьёзная. Как будто у тебя внутри диктофон: всё записывает, всё помнит.

Настя хмыкнула. «У меня внутри другой прибор, — поправила про себя. — Тот, что настраивается на людей. На опасность. На ложь».

— А у тебя есть мечта? — спросила она, не особо рассчитывая на ответ.

— Есть, — тут же сказал Борька. — Кайфовую «Хонду» взять. Чтоб литр объёма, чтоб рычала как зверь. И сорваться в ночь. Лучше к морю. Встал, сел и пошёл. Плевать на всё. — Он глотнул газировки. — И, может, с кем-нибудь… с кем не скучно.

— С девушкой?

— Ну да. Но не такой, знаешь… — он очертил в воздухе строгий силуэт, — которая всё спрашивает и думает. А такой, чтоб «поехали!» и всё. Без этих… моральных страданий.

«Это не про меня», — спокойно отметила Настя. И удивилась, насколько легко ей это даётся без укола, без досады. Просто факт.

Они ещё посидели: он болтал про гараж, где «дядя Коля всё чинил молотком», про соседку, которая кормит голубей и ругается на всех прохожих, про смешной случай в редакции. Она смеялась, где надо, и тонула в гуле города, будто в тёплой воде.

Но всякий раз, когда он наклонялся ближе, когда шлем касался её плеча, в голове всплывал другой образ: тяжёлый, молчаливый, как тёмная вода подо льдом. Его взгляд. Его угловатое «береги себя». Его холодная стена, о которую можно не убиться, а наконец-то облокотиться.

А Митя бы так не говорил, — подумала она. — Не хвастался бы и не обещал. Он бы просто сделал. Поставил рядом. Прикрыл.

— Поехали? — спросил Борька. — Ещё кружок, и я покажу тебе место, где всегда ветер.

— Поехали, — улыбнулась она.

Он щёлкнул ключом, мотор загрохотал, и ночь снова рванула им навстречу.

Они летели по набережной, сливаясь с огнями. Музыка из чьей-то открытой машины на мгновение смешалась с плеском воды; парень на перекрёстке держал в руках огромный букет ромашек, цветы светились молочным пятном. Небо чисто-фиолетовое; где-то далеко гремел поезд коротко, сонно.

Настя прижалась крепче, чувствуя лопатки сквозь тонкую ткань его куртки. И услышала собственную мысль, неожиданно чёткую: Это всё, чтобы забыть. Чтобы не думать, не видеть. Чтобы не слышать своё сердце.

Она глубже вдохнула, почувствовала бензин, липы, чуть-чуть горелой резины. Усмехнулась самой себе и позволила ночи ещё немного тащить её вперёд.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста 5 звёзд этой главе и звёздочку моей книге

Принято. Протокол — жив, свидетели — нет.